Литературная учеба

...Вослед Радищеву восславил я Свободу...

А.С. Пушкин

Великий основоположник Золотого века русской литературы всегда с благоговением относился к А.Н. Радищеву как к своему предшественнику и одному из отечественных учителей. Так, в стихотворном «Послании цензору» (1822) поэт вставляет себя в параллель с автором «Путешествия...»: «Радищев, рабства враг цензуры избежал,/ И Пушкина стихи в печати не бывали», подчёркивая неподцензурное распространение своей вольнолюбивой лирики в списках. «Как можно в статье о русской литературе забыть Радищева? Кого же мы будем помнить? Это умолчание непростительно...», - увещевал Пушкин А.А. Бестужева, автора статьи «Взгляд на старую и новую словесность в России» (письмо № 48 от 13 июня 1823 года)1. В 1836 году Пушкин пишет пространную статью о Радищеве, надеясь ее публикацией в «Современнике» снять с имени писателя запрет упоминания в печати. Однако, хотя автор этой статьи приблизился к официальной позиции, этого сделать не удалось: излишне «возобновлять память о писателе и о книге, совершенно забытых и достойных забвения» (таково заключение министра народного просвещения С.С. Уварова)2. Во-первых, учитель представал перед «солнцем нашей поэзии» в славной когорте таких художников слова, как Г.Р. Державин, В.В. Капнист, И.А. Крылов и др., предвестником преодоления индивидуальным стилем одностороннего, нормативно-жанрового диктата классицизма по отношению к творческой личности автора. Во-вторых, наш великий поэт уважал гражданскую смелость и творческую самостоятельность Радищева. Начало такому соединению творца и жанра, хотя ещё без органического синтеза, наблюдаем в сопоставляемых одах «Вольность».

«Вольность» Радищева написана в период с 1781 по 1783 год в связи с победой американской революции, в результате которой образовались Северные Соединенные Штаты Америки. Однако выученик Лейпцигского университета и французского Просвещения, западник до мозга костей, наш «первый революционер» перехвалил американскую демократию в её зарождении. Рабство чернокожих невольников и её социальная дискриминация цветного населения ещё долгое время оставались порочащим её и несмываемым пятном. Ода предшественника Пушкина была слишком большой: состояла она из 54 строф и более подходила для эпической поэмы. Строфа состояла из 10 стихов-строк по образцу классицистических од М.В. Ломоносова, В.П. Петрова и др. Автор продолжал корректировку своего произведения в связи с подготовкой к печати «Путешествия из Петербурга в Москву» вплоть до публикации в начале 1790 года. Сократив оду до 50 строф, Радищев поместил её в главу «Тверь» с авторскими комментариями. Он как бы объективировался от оды, назвав её автором условного героя-собеседника, к тому же иностранца, от которого он якобы и услышал об этом произведении. Так, посвящённая зарубежному знаменательному событию, «Вольность» Радищева оказалась применённой к русской действительности той эпохи. Пушкин, как бы исправляя оду Радищева по-своему, создал, по крайней мере на основе первой её части, своеобразный римейк3. Именно сокращённый вариант из главы «Тверь» был известен выпускнику Царскосельского лицея и вдохновил его на написание своей «Вольности».

Ода Пушкина была написана в Петербурге в 1817 году вскоре по выходе из лицея. Большое влияние на юного поэта оказал Н.И. Тургенев, преданный идее освобождения крестьян, готовый бороться за её реализацию. В речи, произнесённой им при вступлении в литературное общество «Арзамас», он ратовал за свободу книгопечатания, за разумную свободу граждан в своем отечестве, обличал деспотизм и пороки властителей. Его не удовлетворяла лицейская и последующая лирика юного поэта интимной любовной тематикой. Николай Иванович требовал гражданских стихов. «Мне опять пишут о Пушкине как о развёртывающемся таланте, - передавал брат Сергей его слова. - Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность и вместо оплакивания самого себя пусть первая его песнь будет: Свободе». Дом братьев Тургеневых (Александра, Николая и Сергея), у которых часто гостил юный Пушкин, находился напротив Михайловского (Инженерного) замка, где был убит Павел I. В этом доме и написал Пушкин оду «Вольность»4.

Создавал он её как в продолжение традиций Радищева, так и в диалоге с ним, в результате получилось самостоятельное произведение, наполненное духом иной эпохи и озарённое талантом юного автора. Если в десятистрочной структуре строфы Радищев опирался на правоверных отечественных классицистов, то юный поэт ориентировался на Державина, взяв за образец его оду «Вельможа» (1794). Он построил свою восьмистрочную строфу, чем внёс некое различие в звучание четырехстопного ямба, солидаризируясь в таком метре с предшественником. Не согласился юный поэт с Радищевым в отношении объема оды: его «Вольность» состоит из 12 восьмистрочных строф и отличается чётким планом, чего автор добивается сосредоточенностью внимания вокруг изображения двух исторических эпизодов и поэтических сентенций на их основе. Вчитаемся в первые, вступительные строфы обеих од и сопоставим их.

О! дар небес благословенный,
Источник всех великих дел,
О вольность, вольность, дар бесценный,
Позволь, чтоб я тебя воспел.
Исполни сердце твоим жаром,
В нём сильных мышц твоим ударом
В свет рабства тьму претвори,
Да Брут и Телль еще проснутся,
Седай во власти да смятутся
От гласа твоего цари.

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!
Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы гордая певица?
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок.

Перед нами две строфы, выполненные четырёхстопным ямбом: первая - десятистрочная - радищевская и вторая - восьмистрочная - пушкинская. Ямбическая просодия более выдержана во второй: в ней стих читается без фонетических препятствий. В первой - ямб нарушается в стихе «В све!т раб!ства тьму! претвори!», причем нарушается двойным иктом подряд, так что в ямбический ряд вторгается своеобразный хориямб. Стих трудно произносим еще ввиду странной группировки слов: «тьму рабства» требуется претворить «в свет»! Возможно ли это? Как уже сказано выше, рабство негров и дискриминация цветного населения несмываемым пятном лежит на американской демократии. Рабство сохранялось под защитой Конституции еще 78 лет после её принятия в 1787 году и официально было отменено лишь в 1865-м. Летом 1868 года была ратифицирована 14-я поправка в Конституции, которая гарантировала афроамериканцам равные права с белыми на «жизнь, свободу и собственность», а в марте 1870 года 15-й поправкой им было предоставлено право голоса. Однако ещё долгое время эти конституционные поправки оставались лишь на бумаге. В 1950-е годы борьба за права негров охватила всю страну. Террористические акты, совершенные белыми расистами в 1963 году в штате Алабама, вызвали марш на Вашингтон участников движения во главе с Мартином Лютером Кингом, который был убит, как и другие активные борцы за права чернокожих. Лишь 24-я поправка к Конституции США (1964) и серия законов о гражданских правах поставили окончательную точку на долгом процессе обретения свободы чернокожим и цветным населением Америки. В конце же ХVIII века специальные плакаты оповещали о прибытии в Северную Америку очередной партии темнокожих рабов.

Последовательность чередования рифм у Радищева классицистическая, ломоносовская: аж - бм - аж - бм - вж - вж - гм - дж - дж - гм. У Пушкина иная, не столь правоверная по отношению к классицизму, державинская: ам - бж - ам - бж - вм - гж - гж - вм. У Радищева особо значителен церковный славянизм благословенный в возвышенном фразеологизме «дар небес благословенный»; у Пушкина - имя античной богини, царствующей на острове Кифера, одном из центров культа Афродиты, название которого стало одним из ее прозвищ5. Антитезой мотивам любви здесь выступает проблема Свободы мира, т. е. любовной элегии противопоставляется гражданская ода. Так юный автор высказывает предпочтение гражданской поэзии перед интимной лирикой. Слово Свобода написано с заглавной буквы, чем особо подчеркнута его значительность. Поэт как бы прогоняет от себя наваждение любовной болезни и призывает Музу гражданской поэзии вдохновить его на великое дело - «воспеть Свободу мира, на тронах поразить порок». Эвфонию юный Пушкин принимает эстафетой от гражданственного звучания поэзии Державина.

О недостатках первой строфы Радищева в тексте главы «Тверь» говорится: «Сию строфу обвинили... за стих «во свет рабства тьму претвори». Он очень туг и труден на изречение ради частого повторения буквы «т» и ради соития частого согласных букв, «...бства тьму претв...». Замечание верное. Автор приводит и другое мнение: «...Иные почитали этот стих удачным, находя в негладкости стиха трудности самого действия» (с. 166). Однако можно ли неудачную фонику принять за аллитерацию? Радищев в первой строфе называет борцов за гражданскую вольность Брута, Телля6, а Пушкин противопоставляет мифологические Цитеру и Музу гражданской поэзии, олицетворяет саму Свободу как таковую, что его предшественником сделано с идентичным понятием вольности. Синтаксически первые строфы полны обращениями: у Радищева - к вольности с привлечением глаголов в повелительно-желательном наклонении (позволь, исполни, претвори, да... проснутся, седай, да смятутся); у Пушкина - к Цитере-Афродите (беги, сокройся), Музе Свободы (приди, сорви, разбей). Поэт подводит в итоге для чего это нужно: «Хочу воспеть Свободу миру,/ На тронах поразить порок». Сугубая умозрительность радищевских обращений приводит автора к надуманным, непоэтическим словосочетаниям (от «Исполни сердце твоим жаром» до «От гласа твоего цари»). Почему исполни, а не наполни? Церковнослявянизм «исполнити» = наполнять, насыщать7. Слово употреблено для стилистической окраски речи. Поэтичен ли физиологизм: «В нем сильных мыщц твоих ударом...»? Имеются ли у отвлеченного понятия вольности «мышцы сердца»? Трудно оправдать поэтически такие фразы метафоричностью! Они воспринимаются как изощренно-рационалистические, надуманные выражения. Вступительная строфа, думается, в художественном отношении удалась в большей мере юному поэту, и всё же она свидетельствует, что юноша писал оду в диалоге с предшественником, продолжая его дело по-своему. Необходимо учесть не только различие в уровнях их поэтических талантов, но и в состоянии русского языка в инерции речевого развития.

Чувствуя несовершенство своего произведения, Радищев передает его авторство случайному собеседнику-иностранцу, направляющемуся из Москвы в Петербург из-за того, что в Москве ему отказали в публикации оды ввиду её предмета и «топорной работы» многих стихов. Высокая оценка русского языка Ломоносовым («языка нашего небесна красота») вполне осуществится в литературе Золотого века, интенсивная энергия развития которого положена Пушкиным. И Радищев размышлял о путях совершенствования стихотворной речи, полагая, что отказ от рифмы устранит препятствие к свободному течению авторской мысли. Это предположение осуществится впоследствии (белый стих, верлибр). Размышлял он и о звукописи, однако с сугубо рационалистической позиции. Насколько результативными оказались его размышления - этот вопрос требует специального рассмотрения. Однако невозможно представить себе без рифм стихи юного Пушкина, когда он после упоминания «возвышенного галла», видимо, одописца революции Экушара Лебрена (1729-1807), чеканит: «Питомцы ветреной Судьбы,/ Тираны мира! трепещите!/ А вы, мужайтесъ и внемлите,/ Восстаньте, падшие рабы!» (Кстати, последний стих не являетоя призывом к восстанию, а подразумевает библейское духовное воскрешение народа.)8 Сравним эти ясные, (звучные пушкинские стихи с употреблением церковной лексики в сатирико-обличительной функции при представлении Радищевым официальной версии царского правосудия, которое «Оливной ветвию венчанно», т. е. украшено оливковыми ветвями как знаком высокого царского доверия и почёта, «седяй» при треугольной призме с указами Петра I на гранях, т. н. зерцале, с символами меча и весов: «Тут истина стрежет десную,/ Тут правосудие ошую...», т. е. направо и налево бодрствует. «Покрывши разум /подданных/ темнотою», царская власть вещает: «Закон се божий». «Религия окружила власть правителя божественным ореолом и тем самым освободила его от ответственности перед народом»9. Очевидна вымученность словоупотребления Радищева, особенно в сравнении с ясным по смыслу и звучным стихом юного Пушкина. Кстати, Радищев не был крайним материалистом. Его позицию можно назвать антиклерикальной, антицерковной, но не атеистической. Мировоззрение автора первой «Вольности», видимо, колебалось между деизмом - философским учением, признающим Бога творцом всего сущего, но отвергающим дальнейшее Его вмешательство в жизнь природы и общества, и теизмом - верой в Бога и пониманием Его как абсолютной личности, создавшей мир и действующей в нём непрерывно, хотя и неявно. Замена в оде Бога народом говорит о признании автором свободной воли человека, что не снимает и божьего судьбоносного влияния на действительность10. Обратимся к кульминационным строкам радищевской оды.

«Злодей, злодеев всех лютейший,
Превзыде зло твою главу,
Преступник изо всех первейший,
Предстань, на суд тебя зову!
Злодействы все скопил в едино,
Да не едина прейдет мимо
Тебя из казней, супостат.
В меня дерзнул острить ты жало.
Единой смерти за то мало.
Умри, умри же ты стократ!»

Великий муж, коварства полны,
Ханжа, и льстец, и святотать,
Един ты в свет столь благотворный
Пример великий мог подать.
Я чту, Кромвель, в тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил;
Но научил ты в род и роды,
Как могут мстить себя народы, -
Ты Карла на суде казнил.

Строфы 21-22, известные лицеисту из главы «Тверь»; 22-23 - по полному тексту.

В первой из приведенных строф суммарно передаётся прямая речь возмущённого царской властью народа, во второй - оценка событий английской революции от имени автора, т. е. в этих строфах разные субъекты речи: народ и сам поэт. Эмфаза от имени народа выражена гиперболой - нагнетением отрицательных свойств монарха, якобы присущих ему изначально и постоянно. Условный народ высказывается крайне резко и возвышенно с поступательной градацией посредством использования качественных форм слов в превосходной степени и глаголов в повелительном наклонении: «Злодей, злодеев всех лютейший... 3лодействы все скопил в едино... Умри, умри же ты стократ!» Имеются примеры употребления «даже форм аориста, что, несомненно, является архаической крайностью для конца XVIII в.». Таковы стихи-фразы: «Превзыде зло твою главу»; «Но не приспе еще година» (второй стих из 52-й строфы несокращенного текста)11. Монархическая власть оценивается и автором, и народом у Радищева как первейшее зло в человеческом обществе, сокрушение которого является благом. Крайность рационалистической экспрессии достигается посредством нанизывания архаических форм. Одностороннее преобладание выразительной функции при дифиците эпизодов усиливает абстрактную отвлеченность оды. В другой строфе, развернутой как рассуждение автора, Кромвель предстает, с одной стороны, как «великий муж», а с другой - «ханжа и льстец, и святотать» («святотатец... - похититель священных, церковных вещей»12. Он мог бы подать «пример великий», но явился сокрушителем свободы, став маргинальным узурпатором власти. Положительным в его деятельности оказалось лишь то, что, казнив Карла I, он научил народы мести венценосным монархам. Получилась сплошная нотация. Обратимся к итоговой строфе (50-й по сокращенному тексту, 54-й - по полному).

Мне слышится уж глас природы,
Начальный глас, глас Божества;
Трясутся вечна мрака своды,
Се миг рожденью вещества.
Се медленно и в стройном чине
Грядёт зиждитель наедине -
Рекл... яркий свет пустил свой луч,
И, ложный плена скиптр поправши,
Сгущённую мглу разогнавши,
Блестящий день родил из туч.

Однако «блестящий день» ещё на долгие десятилетия оказался омрачённым рабством негров, дискриминацией цветного населения, ку-клукс-кланом и т. п., так что заря новой жизни еще долго будет пробиваться через паутину привычного и для кого-то удобного зла. Однако обратимся к поэтическому исполнению данной строфы. Ямбическая просодия нарушена в предпоследней строке. Кроме того, некоторые стихи трудно произносить из-за стечения согласных в использованных автором формах церковнославянизмов: рекл, скиптр. По-старославянски приведена деепричастная рифма в 8-9 стихах: поправши - разогнавши. Строфа состоит из ряда предложений. Сочинительная связь между предложениями в первых четырех строках подчеркнута точкой с запятой, что придает каждому из них большую самостоятельность. Первое простое предложение в составе сложного дополнения приложениями к словосочетанию глас природы, которые входят в группу подлежащего. Троекратное повторение слова глас - плеоназм (излишество), однако путь славянизма глас от природы до Божества всё же выполняет функцию одуховления, требующего поступательного усиления торжественности акта. Замена в оде Бога народом говорит о признании автором свободной воли человека, нации, содружества граждан, что не снимает и Божьего судьбоносного влияния на жизнь. Всё же такой плеоназм придаёт всей фразе некую напыщенность и не красит стих. Не отождествляется ли здесь природа с Богом, наделяясь Его свойствами как абсолюта? По крайней мере, это отзвук французского Просвещения! После точки с запятой следует труднопроизносимый стих: «Трясутся вечна мрака своды». Ощущается рационалистическая надуманность всей фразы. Трудно передать голосом затейливое словосочетание с усеченным прилагательным «вечна мрака своды», т. е. вечного мрака, избегая редукции флексии - «а», согласующейся с существительным «мрака». К перлам поэзии не относится и следующее предложение о Зиждителе, грядущем «наедине... медленно и в стройном чине». Налицо бюрократический фразеологизм о прохождении чинов служащими людьми. Зиждитель - это Создатель мира или рационалистический закон жизни природы и общества, сформулированный человечеством? Определенно здесь функциональные стили неоправданно в поэтическом отношении перемешаны, отголоски их неорганичны в высказывании. Обратимся к пушкинской «Вольности».

Восходит к смерти Людовик
В виду безмолвного потомства,
Главой развенчанной приник
К кровавой плахе Вероломства.
Молчит Закон - народ молчит,
Падет преступная секира...
И се - злодейская порфира
На галлах скованных лежит.

Самовластительный Злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.
Читают на твоём челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрёк ты Богу на земле.

Молчит неверный часовой,
Опущен молча мост подъёмный,
Врата отверсты в тьме ночной
Рукой предательства наемной...
О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары...
Погиб увенчанный злодей.

Кульминационные 7-8, 11 строфы показательны в эмфазовом высказывании субъекта поэтической речи средствами свойственного ему стиля. В оде Пушкина напряжение выражено сопоставлением двух картин - казни французского короля Людовика XVI и убийства заговорщиками российского императора Павла I. За картинами эпизодов следуют поучительные строфы-сентенции. Казнь Людовика происходит при общем преступном молчании Закона и народа. Написание слов со строчной или заглавной буквы является средством иерархического противопоставления явлений и обозначающих их понятий. Это знак неодобрения поэтом совершаемого беззакония. Ответственность за происходящее возложена на Закон. Здесь чувствуем некое предшествие заключительной ремарке в «Борисе Годунове» «Народ безмолвствует». В 5-м стихе 7-й строфы дана антитеза Закона и народа. Последний у Радищева идеализирован: представлен выразителем высшей правды без различения понятий народа и толпы. Эпизод казни Людовика нарисован крупными мазками посредством коротких простых предложений в составе бессоюзных сложносочиненных. «И се (вот, - А. Д.) злодейская порфира/ На галлах скованных лежит» - таков итог совершившегося беззакония. Воцарился «самовластителъный злодей» - Наполеон Бонапарт, ставший императором Франции в 1804 году, маргинальный узурпатор. Наполеоновская тема прослеживается в поэзии Пушкина с лицейских лет. Так, от известной оды «Воспоминания в Царском Селе» (1814) она перешла в стихотворение «Наполеон на Эльбе» (1815). В них высказана отрицательная оценка агрессии Бонапарта. В начальном эпизоде второго стихотворения читаем: «В уме губителя теснились мрачны думы,/ Он новую в мечтах Европе цепь ковал...». В 1821 году поэт так начнет стихотворение «Наполеон»: «Чудесный жребий совершится:/ Угас великий человек». Эта тема продолжится далее и перейдет в мотивы с разными оттенками противостояния добра и зла. Но в юношеской «Вольности» Наполеон для Пушкина злодей, узурпатор, как и в лицейской лирике. По отношению же к Людовику соединением метафоры с символом («Главой развенчанной приник/ К кровавой плахе Вероломства») выражено сочувствие казнимому королю. Содержание 8-й строфы представлено как следствие беззакония, изображенного в предыдущей. «Ненависть к Наполеону характерна для современника Отечественной войны 1812 года, и ей посвящены дальнейшие стихи: «Самовластителъный злодей...» и т. д. до конца строфы: таково мнение Б.В. Томашевского13 (с. 150-151). Думается, что эту поэтическую филиппику13 юного Пушкина целесообразно отнести к тиранам на троне и во власти вообще без намека на конкретного адресата обличения. Сентенция поучительна и в свете беззакония, допускаемого в период правления Людовика XVI.

В изображении убийства Павла I усилен мотив вероломства-предательства привлечением славянизмов («Врата отверсты...»; «убийцы потаенны»), эпитетами (неверный часовой; рука предательства наёмная; бесславные удары), риторическим восклицанием («О стыд! о ужас наших дней!»), сравнением с перифразами («Как звери, вторглись янычары!../ Падут бесславные удары.../ Погиб увенчанный злодей»). И Павел («увенчанный злодей»), и его убийцы-заговорщики («янычары») представлены нарушителями Закона и подвергаются осуждению поэта. Павел I назван Калигулой - нарицательным именем римского императора (I в н. э.), отличавшегося особой вздорностью, жестокостью и убитого заговорщиками. Это является знаком осуждения убитого императора, гибель которого в Михайловском замке («пустынный памятник тирана») как бы предвещала античная Муза истории («..Клии страшный глас»). Таким образом, если Людовик XVI сочувственно назван «мучеником ошибок славных», то Павел I лишен сочувствия поэта, хотя его убийство порицается как нарушение Закона. Примечательно, как рифмой 6-7-го стихов 10-й строфы употреблением усеченных славянизмов усилена отрицательная реакция автора на изображаемое историческое событие: «Вином и злобой упоенны,/ Идут убийцы потаенны...»

Удивительно, насколько кстати углубляют такую оценку опоясывающие данную пару стихи: «...в лентах и звездах,/ На лицах дерзость, в сердце страх»!

Ода Радищева радикальна в идейно-политическом, однако ущербна в художественно-поэтическом отношении. Она категорически направлена против монархии на основе рационалистического подхода к государственному устройству и идеализирует республику, представая в большей мере как политическая публицистика в стихах, чем художественное произведение. Ода Пушкина отстаивает конституционную монархию, в которой главенствует справедливый Закон, обязательный и для монарха, и для его подданных. «Вольность» юного поэта значительно выше одноименного произведения его предшественника в художественном отношении как по уровню поэтической речи, так и по наличию в ней впечатляющих картин. Она несравненно совершеннее по употреблению отечественного языка, направленного на создание образных поэтизмов в свете изображения событий и выражения авторского отношения к ним. Радищев стремился использовать достижения ломоносовского классицизма для создания стиля гражданского сентиментализма, однако такой стиль в его поэзии не сложится, и его произведение останется в плену сугубо рационалистического подхода к живой действительности. Юный Пушкин, опираясь на политическую программу ранних декабристов, обозначил в своей оде определенный прогресс языка и стиля и повернул достижения одического творчества в сторону предромантизма. Однако и его ода в выражении политической рефлексии автора явилась компилятивной, не вполне личностно выстраданной, хотя и блещущей поэтической одарённостью своего создателя. Оба автора, каждый по-своему, развили вечную проблему, актуальную для жизни России и на рубеже XX-XXI веков. Знаком последнего, в частности, может послужить стихотворение современного русского поэта Глеба Горбовского «Воля-вольная»14.

Народ потаённо кумекал
о воле, пинающей власть...
На склоне Двадцатого века
в Россию она ворвалась!

Да здравствует вольная Воля,
гори, председательский Дом!
Россия - гулящее поле!
...И что же случилось потом?

Народ отдышался от спешки,
взглянул на труды и плоды
и принял стакашек поспешно
у края, у самой черты.

Свобода! С навязанным прошлым
последняя порвана нить...
И как бы ни мыслилось пошло
за волюшку надо платить!

Кто же из авторов одноимённых од оказался более прав в глобальном выводе из планов содержания и выражения своего произведения?

Примечания

Тексты: Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву; Вольность: ода. Л.: Лениздат, 1971. Пушкин А.С. Вольность: ода //Пушкин А.С. Стихотворения. М.: Московский рабочий, 1985.

Цитируемая литература и комментарии

1. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 10. Л.: Наука, 1979. С. 51.

2. Пушкин А.С. Полн. собр.соч.: в 10 т. Т. 7. М.; Л.: АН СССР, 1949. С. 705-706.

3. Римейк (англ. remake - переделывать) - исправленный, переделанный или восстановленный вариант художественного произведения. (См. 4.)

4. Томашевский Б.В. Пушкин. Т. 1. Лицей, Петербург. - 2-е изд. М.: Худож. лит-ра, 1990. С. 129-130, 137-140, 141-145, 150-151.

5. Иллюстрированный мифологический словарь // Ботвинник М.Н. и др. СПб.: Северо-Запад, 1994.

6. Марк Юний Брут (85-42 гг. до н. э.) - глава республиканского заговора против Юлия Цезаря и участник его убийства в 44 г. до н. э. Вильгельм Телль - герой швейцарской народной легенды, крестьянин, борец с тиранией династии Габсбургов в XIV в.

7. Полный церковно-славянский словарь... / Сост. священник магистр Григорий Дьяченко. М: Издат. отдел Моск. Патриархата, 1993.

8. Орлов П.А. История русской литературы XVIII века. М.: Высш. шк., 1991. С. 247.

9. Там же.

10. Новейший словарь иностранных слов и выражений. М.: АСТ; Минск: Харвест, 2002.

11. Винокур Г.О. Избранные работы по русскому языку. М: Учпедгиз, 1959. С. 77-98, 138-161, 189-206, 328-387, 388-396.

12. Полный церковно-славянский словарь... / Сост. священник магистр Григорий Дьяченко. М: Издат. отдел Моск. Патриархата, 1993.

13. Филиппики (греч. рhilippikoi) - обличительные речи Демосфена (ок. 384-322 до н. э.) против македонского царя Филиппа II. Переносн. - гневные обличительные речи.

14. Публикация «Литературной газеты», 2007, № 3-4, с. 8.