Литературная учеба

 

Таня и Илюша

Жёлтый лист оторвался от дерева и закружился в воздухе прямо перед Илюшиным окном. Илья сидел за столом на дубовом деревянном стуле, сложив по-турецки ноги пятками вверх. Лист долго кружил в поле видимости мальчика, но он не смотрел в его сторону. Мысли Ильи были в движении, похожем на движение листа. Они также кружились вокруг чего-то, не добираясь до сути. В голове было туманно, на сердце беспокойно и хорошо. Мысли же витали вокруг достаточно определённого объекта, вернее субъекта. Илюша просто не мог сознаться себе в том, что пытается найти предлог, чтобы познакомиться с новенькой девочкой, пришедшей к ним три недели назад в класс. Всё это время, каждый день, он думал и даже говорил только о ней. Точнее не говорил, а упоминал её в своем разговоре, косвенным путём, чтобы не дай бог кто не догадался, что он умышленно вспоминает о какой-то девчонке. И это всё получалось у Ильи так неловко, так странно, что мама его, учительница истории в его же школе, сразу что-то заподозрила. И действительно, включая в предложение это своё божество, он начинал как-то глупо посмеиваться, оценивать её поступки как глупые и дурацкие; в особенности у него менялся голос, становился почему-то детским и низким.

За этот месяц мальчик совсем потерял голову, забросил учёбу, друзей. Он мог подолгу сидеть на одном месте, представляя себе, что они идут куда-то вместе, говорят о чём-то, как она смотрит на него своими голубыми глазами, как её губы складываются в улыбку и у носа собираются маленькие морщинки. Илья любил наслаждаться воспоминанием ощущения её руки, когда в толкучке на лестнице он коснулся её длинной худощавой ладони. Она этого не заметила, а он постарался запомнить это прикосновение, чтобы потом думать о нём. Илье было трудно признаться себе в том, что он полюбил свою одноклассницу. Однако за то, чтобы увидеть её и поговорить с ней, побыть один на один, он был готов отдать всё, что имел.

И вот он сидел на своём дубовом стуле, придумывая самые невероятные истории, которые все приводили к тому, что они оставались наедине. Он выдумывал различные способы подружиться с ней, но не одним не решался воспользоваться. Илье казалось, что было бы неплохо подружиться сначала с её подругой, а потом уже и с ней. Но в его классе она ни с кем на контакт не шла, а подружилась с какой-то девчонкой из последнего, одиннадцатого класса, то ли Настей, то ли Надей, он точно не знал. Все перемены они были вместе, что не давало ему возможности даже просто понаблюдать за ней.

Илья страдал. Он не имел ни малейшего понятия, как сделать так, чтобы побыть с ней в одном обществе, он мечтал об этом, но не находил это возможным.

С кухни послышался мамин голос. Она звала его и папу ужинать. Илюша нехотя нашёл тапки, сунул в них ноги и направился к кухне. Задумчивый, не помыв рук, он уселся за стол. Вскоре пришёл и папа. Он казался на редкость весёлым, хотя и изрядно устал.

- Давайте быстренько кушать, а то ко мне ученица прийти должна, мы с ней реферат обсуждать будем, - сказала Арина Сергеевна, мама Илюши.

При слове «реферат» Илье стало как-то не по себе. Надвигались экзамены, а он еще слабо представлял, что писать в реферате о «наиболее выдающейся исторической эпохе». Мама помогать отказывалась, а у самого Ильи голова была занята другим.

- Тебе бы тоже не мешало позаниматься, - упрекнул сына отец.

Илюша промычал что-то невнятное в ответ и, чтобы отвести разговор от своей персоны, зачем-то спросил:

- А что за ученица к тебе придёт?

- Таня Бабаева, из твоего класса. Кстати, совсем неглупая девочка. Не знаю, почему ты на неё клевету наводил, высмеивал всё.

Сердце у Илюши замерло. Мама не работала в его классе, и он вовсе не хотел, чтобы она что-то знала о той, о которой он вздыхал.

«Она придёт... Сама придёт к ним в дом. Он будет видеть её так близко, так рядом! Саму её... Но что, что же делать?! Как он к ней выйдет, к ней, к такой изящной, красивой девушке, он, такой толстый, неуклюжий, некрасивый мальчик». Илюша замельтешился, схватил горячий чай, захлебнулся им, обжегши себе язык и нёбо, и выскочил из-за стола со словами, что не будет кушать, что ему срочно нужно в магазин. Отец начал кипятиться, чтобы Илья кончал выдуриваться, а мама, хоть и начала о чём-то догадываться, не подала никакого вида. Илюша же нарочно сказал, что ему нужно в магазин, чтобы родители поняли, что всякие одноклассницы, а Танька в особенности, ему абсолютно безразличны.

- У меня дел много. Уроки на завтра делать надо, не до ужина. Чаю попил и будет с меня. И Танька эта ещё придёт, всё вечно не вовремя! - пробурчал он.

Сам же при этом не мог простить одноклассникам, когда они его Танечку называли Танькой. «Кто они такие, чтобы о самой ней так пренебрежительно говорить!» - думал он.

Илья удалился к себе, уселся на кровать и начал себя успокаивать, приводить в чувство, настраиваться на предстоящую встречу. Он боялся выглядеть полным идиотом, не знал, как вести себя, как понравиться девушке. Предвкушая эту встречу, он понимал, что она, скорее всего, будет первой и последней одновременно, твердил себе, что должен воспользоваться этой возможностью по максимуму. Она должна была прийти к восьми вечера, а сейчас уже был девятый час. Её всё не было. Илья не находил себе места. Он бродил по комнате, теребя в руках разные предметы, пиная ногами то, что попадалось на пути.

Наконец он не выдержал и вылез из своего убежища в люди. Мать с отцом сидели на том же месте и о чём-то разговаривали. Когда вошёл Илюша, они почему-то замолчали. У матери на лице был написан испуг, у отца выражение лица было несколько вопросительным. Илья почувствовал напряжённость атмосферы и зачем-то ехидно спросил:

- Что-то опаздывает твоя ученица, а ты говорила - хорошая.

Арина Сергеевна поглядела на часы:

- Сейчас придёт, - ответила она спокойно.

Тут же зазвенел домофон. Илья скрылся в своё убежище. Он не слышал, как пошли открывать, как открыли, как она вошла. И только услышав её голос, он, переборов свой неимоверный страх, решил подсмотреть из-за косяка двери, как она будет заходить и здороваться. Увидев её, он почувствовал, как ему хорошо; он любовался ею. Однако возникла следующая проблема: как выйти к ней и как вести себя, какую маску надеть? Любя её и понимая, что хочет быть с нею, он не чувствовал себя самим собой в её обществе, то смущался, а то вёл себя глупо и как-то по-дурацки, нелепо.

Выйдя сейчас к Таньке навстречу, он опять почувствовал какую-то стеснительность, неестественность. Он боялся первым заговорить. На счастье первой поздоровалась она. Он ответил каким-то глухим «привет». Особенно первая половина этого слова оказалась малоразборчивой. Арина Сергеевна провела зачем-то её в Илюшину комнату. Он как заворожённый пошёл за ними. Трудно сказать, о чём они говорили. Собственно, Илюше был мало важен смысл их беседы. Он, не отрывая глаз, глядел на лицо своей возлюбленной, рассматривал её очень внимательно, пытался запомнить каждую черту, каждое слово, произнесённое ею. Раньше он думал, что Танька более закрытая, резкая и неразговорчивая. Она же оказалась искренней и откровенной, очень охотно говорила о себе.

Уже темнело. Разговор их был всё более и более откровенным. Таня, казалось, чувствовала себя у них, как дома. Илюша тоже перестал щетиниться, старался говорить искренне. Его одноклассница рассказывала, что живёт практически одна, что мама её работает где-то во Франции по контракту, в театре, то ли певицей, то ли танцовщицей, то ли и то и другое вместе. А она живёт здесь с дедушкой, который сильно болен и всё время спит. Таня говорила о том, что пытается понять жизнь и найти в ней себя, своё место. Она рассказывала, что в старой школе училась плохо и её выгнали оттуда, что в новой ей тоже не нравится; говорила, что жить ей одиноко и трудно, несмотря на то, что всё может позволить себе. Говорила, что любит рисовать, танцевать, что знает французский, потому что жила три месяца с мамой в Париже. Она говорила, говорила, говорила. Казалось, не могла выговориться. Её голубые глаза наливались мокрыми слезами, губы разжимались слегка, а руки теребили косынку, которой была повязана её шея.

Илье было очень жалко её, и от секунды к секунде он понимал, что без памяти влюблён, любит и, несмотря на то что ему только месяц назад исполнилось шестнадцать, готов прожить с ней всю жизнь. Ему стало больно от того, что девушка чувствовала себя так одиноко. Ещё стало стыдно... Ведь у него была семья: мама, папа, с которыми он рос, жил. А она? Она напомнила ему перелётную птичку, которая живёт то там, то тут, не имея ни постоянного дома, ни хозяев. Сейчас она сидела перед ним на стуле, на кончике стула такая маленькая, худенькая, беззащитная и вместе с тем красивая и гордая, взрослая. Он увидел в ней котёночка, ищущего маму, чтобы уткнуться в неё своей мордочкой, и Илье очень захотелось стать тем человеком, кого бы она полюбила.

Было уже около десяти, когда они перешли к обсуждению реферата. Илюша был весь в мыслях о жизни, людях, себе... Когда они закончили, Илья понял, что надо что-то сделать, чтобы между ними закрепилась хотя бы дружба, и он предложил проводить её до дому, сославшись на то, что было уже темно.

Проводив её до дому, он позвал снова к себе. Она кивнула головой и скрылась. Весь вне себя от радости Илюша летел домой. Теперь та, которая была для него чем-то неприкосновенным, неземным, оказалась вполне естественной девушкой, и он говорил с ней, и провел целый вечер вместе, более того, даже проводил её до дому. На душе было как-то необыкновенно. Дома он долго мылся под душем, вспоминая ощущение сегодняшнего вечера, потом улёгся в постель и устроился там с приятной улыбкой на лице.

К нему вошла мама.

- Она тебе нравится? - спросила она, садясь на кровать у его ног.

- С чего ты взяла? - сконфузился он, прячась с головой под одеялом.

- Видно, - коротко пояснила мама.

- Ну раз видно, что спрашивать! - грозно отрубил сын.

Потом, помолчав немного, спросил:

- А тебе? Ну как тебе кажется, она, она... - он не мог выразить словами всё то, что чувствовал.

- Да, она красива, - отозвалась мать, - худенькая, изящная, с милым личиком, обаятельная. Но она не для тебя.

- Почему? - испуганно спросил Илюша.

- Потому что вы не подходите друг другу. Она - как перелётная птица, не привыкшая к постоянному месту. А ты - домосед. Вы не сможете быть вместе. Она уйдёт от тебя, даже если что-то возникнет между вами похожее на чувство любви. Её будет носить от места к месту, от человека к человеку. Сегодня ей было хорошо у нас, завтра она уже будет с другими. Она не сможет всё время проводить с тобой, она свободолюбивая, привыкшая быть сама себе хозяйкой, и она уйдёт от тебя, а тебе будет больно.

Илюша молчал. Мать читала его собственные мысли. Он тоже видел в ней непостоянство.

- Помнишь Кармен? - снова спросила мать. - Так вот... Она мне чем-то напомнила её.

- Возможно, ты и права, но... я люблю её, какой бы она ни была... И буду любить всегда, даже если она больше не придёт сюда.

- Глупенький, маленький парнишка. Что ты говоришь? Разве можно в твоем возрасте загадывать, что будет всегда. Не надо воспринимать это так серьёзно. Мне тоже в твоём возрасте нравился мальчик. Он был несколько странен и необычен. Это детская любовь. Она потом пройдёт, поверь мне.

- Нет, мама, ты ошибаешься. Такое не проходит.

Илюша закрыл глаза и представил нежный образ своей возлюбленной.

- Мама, а ты можешь сделать так, чтобы она ещё раз пришла к нам? - приоткрыл один глаз Илья.

- Могу, - коротко ответила мама. - Спи.

Илья долго не мог заснуть. Всё ворочался с боку на бок, думал, мечтал. Уснул только под утро, в пятом часу, а в семь уже зазвенел будильник, и он, как бешеный вскочив с кровати, начал собираться в школу. Из кухни уже запахло яичницей и колбасой. Илью тошнило от постоянного однообразия на завтрак, но он был очень голоден, и пришлось вновь кушать жареные яйца, заедая их булкой с колбасой. Покончив с едой, он мигом вылетел в школу, бежал с теплящейся надеждой встретить на улице Таню.

Она же тем временем только открыла со сна глаза, сев на кровати, о чём-то задумалась ещё сквозь сон. Только минут через пять она поняла, что уже опаздывает в школу. Быстро умылась, оделась, нацепила какие-то украшения на руку и шею и вылетела, рассчитывая опоздать только на пару минут. Об Илье она не думала. Скорее, думала о том, как хорошо и спокойно ей было вчера у него. Уютно, тихо.

В школу она опоздала, однако успела влететь в класс до того, как закрыли двери, и приземлиться на последней парте.

Илья провожал глазами каждое её движение. Попытавшись вникнуть в тему урока и не поняв ровным счётом ничего, она положила голову на руки и задремала. Теперь Илюша видел только её волосы, свисавшие на парту и закрывавшие её лицо. Ему очень хотелось сделать что-то для неё, и он весь урок мучился, как подойти к ней на перемене. Перемена никак не наставала, и он весь измучился ждать. Наконец прозвенел звонок. Таня подняла голову, потянулась, встала и исчезла. Илюша только успел проводить её глазами и насладиться её видом. Он был расстроен, что она не дождалась его, но утешал себя тем, что просто был не достоин её, что кроме него у девушки наверняка было много знакомых парней. И тут же вспомнил её вчерашние слова: «У меня очень много знакомых, но нет никого, кто был бы близок мне».

И он решил во что бы то ни стало разыскать её, немедленно. Твёрдым, хотя не очень уверенным шагом направился к коридору, как вдруг классная остановила его словами:

- Мы будем ставить новогодний спектакль, ты будешь играть Деда Мороза. Снегурочка должна быть блондинкой, на эту роль подходит Бабаева. Будь добр, найди её, скажи ей об этом.

Илюша стоял как вкопанный. Эта новость ошарашила. Он не мог поверить в своё счастье. С трепетом в сердце побежал искать её. Она сидела на подоконнике и трепалась о чём-то с подружкой. Подбежав к ним, Илюша испугался предстоявшего разговора. Но Таня тут же соскочила с подоконника и поприветствовала Илью. Он промямлил, что ему надо с ней поговорить, и она, помахав рукой своей подружке, отправилась за ним. Она очень обрадовалась новости, сообщённой ей Илюшей, и сказала, чтобы он непременно передал классной, что она будет играть.

Илья ответил, что тут же пойдёт и передаст, потом замялся и, переборов свой страх, пригласил её в гости, сегодня. Она посмотрела на него как-то странно, прозрачными глазами, улыбнулась и сказала, что придёт. Таня ушла. Илья тоже пошёл в класс. Она, однако, не вернулась к своей подружке, пошла по школе в непонятном направлении, пытаясь разобраться в своих чувствах к Илье. Чувства эти были новы, не знакомы ей раньше. Таня любила, когда за ней ухаживали мальчики, восхищались ею, но она никогда не любила их сама. И сейчас была полностью уверена в том, что Илья ей нисколько не нравится, но что-то она чувствует к нему, что-то вроде заботы что ли, что почему-то он стал ей небезразличен, чем-то привлекает. Всё это было очень ново, и казалось, что она становится с ним немножко другой, совсем не той Таней, какой была с дедушкой, мамой, своими друзьями и мамиными знакомыми. Вдруг показалось, что вчера она глотнула совсем иную жизнь, которая понравилась, очень понравилась. Сегодня вечером она непременно придёт к Илюше, непременно придёт.

Илья вне себя от радости отправился домой. Он сообщил маме, что ждёт сегодня к вечеру Таню. Мама ничего не ответила, сказала только, что у неё к нему серьезный разговор. Она выглядела очень озадаченной, но вместе с тем достаточно уверенной.

- Папа получил работу в Англии, его пригласили туда на пять лет. Он дал согласие.

- И что же, мы пять лет не увидимся с папой?

- Его позвали с семьёй. Мы уезжаем через три недели.

- И я никогда больше не увижу её. Нет, этого не может быть, - шептал он. - Я не смогу с ней расстаться. Как же я буду жить без неё! Нет, это невозможно.

- Ты забудешь её, я тебя уверяю. Всё забудется. У тебя будут новые друзья, новая школа, новая любовь.

- Нет, - сухо ответил Илья, - новой любви не будет.

Мурашки пробежали по коже у Арины Сергеевны. Она вдруг подумала, что её мальчика соблазнили, пленили, ей стало за него немного страшно.

Вечером пришла Таня. За час до её прихода с Ильей творилось нечто странное. Бросало то в жар, то в холод. Он высовывался из окна: не идёт ли она? Захотелось, чтобы это состояние ожидания любимой осталось в нём навсегда. Наконец он услышал звонок в дверь. Это была она. Побежал открывать, чувствуя себя при этом неповоротливым и каким-то маленьким, неуклюжим. Она зашла. Илья позвал её к столу, поставил чайник. Разогрел приготовленный мамой ужин. Она предложила сделать салат:

- Хочешь, я могу салат приготовить, я умею, овощной или оливье.

Он как-то замешкался, и они заговорили о чём-то другом. Она выглядела очень бледной, глаза были почему-то грустными, но казалось, что ей хорошо. Илюша сидел напротив, ел мало и отслеживал каждое её движение. Кушала она с большим аппетитом, как будто давно ничего не ела. Зашла Арина Сергеевна. Было видно, что девочка у них расслабилась и успокоилась. Она перестала рассказывать о себе, и они обсуждали общие вещи.

Таня ушла в одиннадцатом часу. Илья уселся на свой дубовый стул и стал вспоминать каждую минуту их встречи. Ему всё казалось, что он не оценивал до конца того, что она пришла к нему уже дважды, что они подружились и будут играть в одном спектакле. Но вдруг вспомнилось, что через три недели им придётся расстаться навеки. Может быть, лучше тогда вообще не видеть её сейчас. Иначе он привыкнет видеть любимую и потом, когда потеряет такую возможность, не сможет жить вообще. Но он сможет отказать себе в удовольствии видеть её, даже если она не любит, даже если это не дружба, даже если их встречи случайны и временны. Ему снова представилась она, такая красивая... Захотелось спать, и он отправился ложиться.

На этот раз Таня возвращалась домой одна. Илюша почему-то решил, что нехорошо ей навязываться. Она не думала, она пыталась ощутить, почему ей было хорошо, что она чувствовала к этому мальчику, его семье, она хотела разобраться в себе, но не могла. Ей просто вновь почему-то было хорошо и спокойно.

Оставшиеся три недели они провели вместе. Таня начала привыкать к его семье и к нему. Илюша перестал её бояться. Ему теперь хотелось чего-то большего, он сам ещё не понимал, чего именно. Просто держать её за руку, накрывать своей курткой, а потом получать удовольствие от того, что надевает куртку после того, как ее надевала Таня, было уже мало. Ей же всё так же было хорошо с ним, она ценила его заботу; и предсказание Арины Сергеевны о её непостоянстве не сбылось. Признаков же карменовской страсти Илюша тоже в ней не находил, но старался довольствоваться малым.

Он репетировал с ней Деда Мороза, чувствуя свою тяжеловесность и неуклюжесть при её легкости и подвижности, любовался ею, когда она, пританцовывая, проговаривала свою роль, провожал до дому, ходил с ней по магазинам, если была необходимость. Даже один раз сводил её в театр. Но любви не было. Таня была с ним всегда одна и та же: милая, спокойная, доброжелательная, иногда веселая или задумчивая. Так наступил день, когда он должен был сказать ей, что уезжает.

После очередной репетиции в школе он предложил ей выйти на улицу. Девушка согласилась - захотелось курить. Курить она начала давно, потом какое-то время не курила, но сейчас она предчувствовала, что что-то произойдёт, и ей очень хотелось отвлечься. Они вышли. Ветер дул им прямо в лицо. Волосы выбились у Тани из пучка и развивались по ветру. Они простояли около двух минут молча в дыму сигареты. Илья не любил запах никотина, и мысли его стали рассеиваться; он не знал, с чего начать. Таня тоже молчала и ждала. Она думала о том, что бы ответила сейчас Илье, если бы он сказал ей, что любит её, и спросил бы, любит ли она. Она чувствовала, что между ними есть что-то странное и, кроме уюта, заботы и чего-то милого и приятного, существует нечто ещё, что она, Таня, не знает, как можно определить. Любовь в её представлении должна быть совсем иной, какой она уже и была в её жизни. Любовь - это когда есть цветы, ночные прогулки, поцелуи, вино и танцы... А это? Дружба?.. Да, сейчас она, наверное, объяснит это себе именно так - дружба. Однако она терялась в догадках, ей было сложно, и она предпочла лучше об этом не думать, потому что чувства её были новыми и необъяснимыми.

Накрапывал дождик. Они, вместо того чтобы вернуться в школу, пошли куда-то быстрыми шагами, даже не сговариваясь.

- Ты меня лю?.. Я... Таня.... ты... я лю... полюбил тебя. А ты меня? - наконец выговорил Илья.

Таня не знала, что ответить. Почему-то она была уверена, что между ними нет любви. Ведь когда есть любовь, есть страсть, которой сейчас не было. Она долго молчала, потом всё же решилась выразить то, что думала:

- Если подумать о моих чувствах к тебе, то первое, что я знаю точно, это чувство благодарности. Я благодарна тебе за то, что ты увидел меня не такой, какой видят меня все. Мне хорошо с тобой, спокойно. Но... боюсь, любовью это не назовёшь. Хотя... Не знаю, Илюшечка... Это сложно, очень сложно. Могу сказать одно: такой, какая я с тобой, я не была ещё ни с кем, и мне хорошо, хорошо чувствовать, думать, говорить иначе...

Илья замялся. Он не ожидал такого откровения, не задумывался сам об этом так серьёзно, не копался в их отношениях. От дождя Таня была вся мокрая. Её синяя юбка в маленький цветочек облепила ноги. Она смотрела на него очень серьёзно, не сводя глаз. С носа и подбородка катились капли. Илья почувствовал, что он не может оставить её, что она самая дорогая в его жизни. Он был готов на всё, хотел даже предложить ей бежать с ним на край света, но разум остановил. Он вспомнил маму, отца, семью, вспомнил, что он ещё мальчик, сын своих родителей, испугался, что Таня согласится - у неё же нет семьи, и она может согласиться. И Илья не предложил ей этого. Любил, а все равно не предложил. Она всё смотрела на него, всё ждала. А он не знал, как сказать, что уезжает. Наконец она спросила, что же он ей хотел сказать:

- Папе дали работу в Англии на пять лет, позвали с семьёй. Послезавтра мы уезжаем.

Всё это он говорил, не глядя ей в глаза, боясь увидеть её лицо. Несмотря на то что Таня говорила, что не любит его, Илье казалось, что это неправда и что ей будет больно от того, что он уедет. Он и сам плохо представлял, как сможет жить, не видя её ежедневно; лучше бы вовсе не встречались. Выговорив информацию о своём отъезде и боясь услышать ответ, он всё-таки пересилил себя и поднял глаза, чтобы увидеть, что выражало её лицо. Но Тани уже не было. Она ушла так тихо, так незаметно, что он даже не заметил. Ушла, как будто вовсе и не была с ним, как будто их дороги никогда не пересекались; ушла... Он не знал - куда, не знал, что с ней стало, что она подумала о нём, будет ли помнить. С тяжестью на сердце он поплёлся домой. Первым, что он собрал для отъезда, были её фотографии..

В тот вечер она бежала куда глаза глядят, не думая ни о чём, не объясняя себе, зачем бежит, ей было неясно, что она чувствует. Одно из чувств, однако, точно распознала - чувство обиды за то, что её бросили. Она ощущала себя маленьким котёнком, которого приютили на время и выбросили, наигравшись, на помойку. Добежав до парка, она без сил упала на скамейку, слёзы покатились одна за другой. Ещё было какое-то чувство, похожее на то, которое она ощущала уже к Илье, но не могла назвать словами. Может быть, он был прав, может, любовь? Таня вдруг поняла, что именно это и была любовь, несбыточная, странная, нежная любовь. Она поняла, что любовь это вовсе не поцелуйчики, цветы, любовь может быть детской, невинной. Она вспомнила глаза Илюши, заворожённо глядящие на неё, перестала плакать. Но боль не проходила. Она, обретшая вдруг близкого человека, потеряла его; он бросил её, покинул. Она с ужасом подумала о том, что снова одинока.

Июль 2002 г.

Табачный дым

В комнате было накурено. Почти ничего не видно, все предметы покачивались в дыму. Он ощущал себя ёжиком в тумане, хотел, чтобы она сейчас воспринимала его таким. Наверное, он был романтиком. Она сидела за столом лицом к окну и, кажется, смотрела в пол. Он чувствовал, что она не хочет, чтобы он подходил, понимал, что вносит какой-то чужой элемент в её затуманенный мир.

И всё-таки он приблизился, тайно желая, чтобы одно из вновь и вновь выпускаемых ею облачков дыма превратилось бы в большущее облако, завертелось бы воронкой вокруг них, переплетя их невидимой пленкой, и унесло бы прочь, сквозь форточку, через поля и леса, моря и горы, туда, где нет скуки, где нет морали, но есть нечто, что скрепляет две души накрепко и сохраняет их тем самым навсегда. Он приблизился - запах французских духов врезался ему в горло и нос. Он зажмурился и поцеловал её в волосы на затылке.

Она взяла белую розу, которую он протянул. Резкий запах розы, ей так показалось, разъедал её глаза. Она тоже зажмурилась и повернула к нему своё лицо. Он поцеловал её прокуренные губы. Она знала, что если он предложит пить красное вино, она умрёт от скуки, заволакивающей её жизнь. Ещё одной банальности она не вынесет, умрёт, погребёт себя в этой прокуренной, задымлённой белой комнате.

Он стоял перед ней перепуганный и наслаждался тем, что любит её. Не хотелось пить вина, не хотелось говорить слов, а хотелось лететь по небу, далёкому и высокому, и столкнуться там, в полёте, с птицей счастья. Но страх, что она сочтёт его дураком, вынудил его всё же достать купленное вино. Она пила, говорила то, что обычно говорят, тихо ненавидя его. Но терпела, наверное, надеялась на что-то.

Он крепко обнял её, снял с неё одежду, забыв про всё на свете, даже про облако дыма, которое должно было унести их далеко-далеко. «И здесь сойдёт», - подумал он. А может, и ничего не подумал, просто забыл про небо. Ей, по-видимому, тоже стало всё равно. Они забылись.

Спали они мало. Рано утром она выгнала его и зажгла сигарету.

Он не мог ничего понять. Очутившись на улице, он как будто вновь окунулся в реальную жизнь с её «принципами», «моралью» и даже забыл и думать про скуку. В голове вертелись мысли, что «надо» сделать сегодня, что завтра, мысли о том, что через месяц. Вчерашнее было в тумане.

Неделя прошла как обычно. Он всё же решился, хотя и не сразу, позвонить ей. Правда безуспешно - были лишь длинные гудки. Только из дырочек трубки пахло розой и духами, а ещё... начало разъедать глаза, как от дыма.

17 октября 2004 г.

Остановка в туннеле

Я (сколько не обещаю себе абстрагироваться от этого пресловутого «я», всё равно не могу избавиться от себя самой, воспринимаю всё только субъективно, что плохо, наверное) зашла в поезд и встала с краю. Сразу запахло потом и метро.

«Осторожно... закрываются...», - отразилось в моем сознании. Закрылись, и поезд тронулся, въехав в тёмный туннель, прорезая себе путь в темноте. Страх и ощущение чего-то неразрешимого, непонятного сдавило мозг. Вдруг поезд резко затормозил и встал. Привычное гудение сменилось скрипопищанием. К ноге подкатилась банка из-под пива, а сердце замерло, так что было жутко даже пнуть её ногой. Бабушка-еврейка стояла напротив сидящей девочки с бордовыми волосами, которая не уступила ей места. Бабушка-еврейка причитала, качая головой и причмокивая. Девочка с бордовыми волосами, тупо уставившись в одну точку, посасывала пиво. Тошно было смотреть и на еврейку, и на девочку.

Рядом со мной вдруг заплакала женщина. Слёзы текли у неё по щекам и громко ударялись о грязный пол, оставляя разводы. Захотелось заскрести пальцами о стекло по надписи «не прислоняйтесь».

А вот и инвалид без рук дошёл до конца вагона. Я всматриваюсь в его лицо, всё какое-то в пятнах, круглое, детское, только не хватает манной недоеденной каши. «Подайте! Подайте! Подайте, подайте...» Его слова удваиваются, утраиваются, отбрасывают тень в пустоте звука. Хоть бы колёса снова застучали! Я отдала ему все деньги, которые только у меня были, чтобы он молчал. Он замолчал...

Теперь слышались только всхлипывания женщины. Мне показалось, что я стою уже по колено в её слезах. А вдруг мы все здесь утонем! Я схватила платок и вытерла её глаза. Я не отнимала от них платка, пытаясь удержать поток воды, как из прорвавшейся плотины. Но солёная вода лилась, протекая сквозь мои пальцы, вымочила весь рукав куртки. «Ну сделайте же что-нибудь!» - кричала я, обращаясь к попутчикам. На меня косились удивлённые взгляды. «Она же плачет. Вы что, не видите? Женщина стоит, и с её лица стекают струи воды». «Чего, - буркнул кто-то, - никто не плачет». Что же они не видят все! Я продолжала утирать ей лицо, но ничего не получалось. Не хватало сил...

В какой-то момент люди исчезли. В страшном, мокром вагоне оставались только я и она. А она всё плакала. Лицо её было страдальчески безобразным, его черты расплылись, будто они были нарисованы красками. Особенно нос. Он разбух и съехал в левую сторону. Глаза тоже были один выше, другой ниже. Правый подскочил куда-то под самый лоб, из него лилось больше, чем из левого.

Перед глазами всё расплывалось, мешалось. Вдруг все пассажиры вновь вернулись на свои места. А женщина затерялась где-то в толпе. Слёзная лужа тоже исчезла, высохла. Было очень жарко, душно. Люди начали тревожиться, что поезд остановился. Их привычное равнодушие и самодовольство сменились нервическим смятением, испуганным переглядыванием: «Что?», «Почему?», «Когда?», «Не знаете?»...

В поезде в тёмном туннеле жутко стоять. Я бы не смогла привыкнуть. Мысль, что мы здесь будем вечность, бередила мозг.

В толпе я силилась найти хоть одно лицо, дающее спокойствие и силу, но такового не было. Вокруг - мрачные, страшные, злые, «подозрительные»... Словом, те, кого мы обычно называем «люди». Мне нужен был нечеловек. Среди этих я больше не могла находиться. Хотелось исчезнуть самой. Все могут исчезнуть: и толпа, и женщина. Одна лишь я приговорена здесь стоять и сходить с ума, от того, что я слышу, вижу и чувствую. Я закрыла глаза. Я зажала уши. Но легче не стало, я продолжала быть, не могла представить, что меня нет. Не могла, потому что боялась небытия, боялась смерти.

Хотелось бежать куда-то бегом, спасаться бегством от своих мыслей, высвободится из самой себя. Когда бежишь - захватывает дух, и чувства перестают ощущаться... Но бежать было некуда. Я была заключённой вытянутого вагона. И я стала кричать, громко, мучительно громко. Я боялась быть погребённой здесь, боялась жизни в этом узком пространстве и боялась смерти.

«Тише, тише», - сказал мне кто-то в глубине. И я увидела его лицо, молодое, спокойное, сильное.

Я стала пробираться к нему сквозь толпу. Что-то тянуло моё сердце. Казалось, спасение, выход где-то там, там, на другом конце вагона. Я прорвалась к нему, обняла его и стала целовать в глаза, губы, уши. Здесь, в этом страшном ужасе, я дико захотела любви, захотела приумножить себя на зло всему. Он с силой прижал меня к себе. Хоть бы меня больше не было, хоть бы я растворилась в нём, была поглощена им и не мучилась больше. Я хочу полностью войти в него, быть внутри него, недосягаемая до всего остального. Я хотела, чтобы мой мир заключался в нём одном. Люди снова исчезли. Мы были вдвоём в пустом вагоне. Наша разбросанная одежда валялась на сером, заплёванном полу.

Какой-то миг было хорошо, мы были чем-то единым, мощным, и я не чувствовала ни страха, ни одиночества. Но вдруг я ощутила не себя, растворённой в нём, сильном, а его во мне. И он показался мне маленьким, нуждающимся в моей защите. Мне стало страшно за него, жалко его. Он - человек... Он слабый. Жутко. Он вошёл вовнутрь моего естества, в мою душу, сердце. Он занял там слишком много места, всё заполонил собой. Мне стало тесно. Я не могла больше ни думать, ни слышать, ни мыслить. Я захотела одиночества. Мне стало больно, и я, закричав, оттолкнула его.

Горечь разлилась по всему моему естеству...

Поезд тронулся. Люди снова как ни в чем не бывало заполонили вагон. До станции оказалось недолго. Я выскочила из вагона первой. Меня трясло. Дома сразу провалилась в сон и беспробудно спала дня два или три.

Через девять месяцев у меня родился мальчик...

27-28 апреля 2005 г.

Солдатик

Это был простой солдатик, сын школьной учительницы. Солдатиком он стал случайно: наверно, как становятся все. Бесконечные попытки откосить от армии, армия, война в Чечне. Он слишком поздно понял, что хочет учиться. Конечно, он рисовал всю жизнь. Ну не всю, он по-настоящему начал где-то лет с девяти, до этого всё чертил какие-то машины, танки, солдатиков. Он хотел поступить в Суриковский. Попробовал, но провалился, хотя нарисовал хорошо. Пришла повестка из военкомата.

Мать тщетно пыталась огородить сына, но вскоре пришлось собирать вещи. Она боялась за него, это был любимый сын. Старший, Сережа, не был ей так близок, как этот. Сергей был какой-то чужой и ко всему равнодушный; они с матерью редко понимали друг друга. Он был успешный, книги и поэзию читать не любил, не видя в этом никакого прока, зато ценил деловитость и сам поступил, без всяких связей на экономический в МГУ, а теперь работал в банке и много получал. Воспитывал с красивой, с правильными чертами лица женой двух ребятишек, точное его подобие, и они были счастливы, впрочем, так, как умели. На проводы младшего брата он пришёл ненадолго, на четверть часа заскочил - «дел много, бизнес». Стоял и смотрел.

Мать плакала, тихо, чтобы не заметил солдатик, тайком прикрывая слёзы распущенными, курчавыми, уже с проседью волосами. Она то морщила, то распрямляла лоб, у неё дергалось веко, она шептала что-то неровным голосом: то ли молитву, то ли - так показалось солдатику - это было одно из стихотворений Пушкина, которые она читала ему в детстве. Он так любил их... Слёзы подступили к горлу и глазам, но при брате он сдержался. Да и не хотел расстраивать мать, которая и так испереживалась вся.

Мать не поехала к поезду, осталась дома, не могла больше выносить проводы. Старший брат сразу уехал по своим делам, быстро чмокнув мать в морщинистую щеку. Она ходила по квартире из угла в угол, не могла ничего с собой поделать, плакала по сыну, как по мёртвому, но скоро плакать уже не было слёз. Она уснула. Ей снился маленький Володенька четырех лет. Они ходили вместе по лесу и собирали шишки, что-то напевая, потом приходили домой, обедали, и она, красивая, ещё молодая женщина, укладывала Володечку спать, читала ему сказки и стихи Пушкина, а когда он засыпал, любовалась его счастливым и безмятежным детским лицом. Мать очень его любила.

В армии солдатику было плохо. Он был непохожим на всех остальных, задавал странные вопросы, имел непонятные привычки, любил, задумавшись, сидеть и рисовать что-то. Никому такое поведение не было по душе, привлекало внимание и вызывало агрессию. Над ним издевались, его высмеивали - он старался этого не замечать, только усиленно шептал себе что-то под нос. Потом его стали бить, физически унижать, он пытался что-то говорить в свою защиту, оправдываться, объяснять им что-то. Но им было только смешно. Ему казалось, что изо дня в день у него отламывают по косточке, по нерву, уничтожают всю его сущность. Но вскоре, как самого «здоровенького», его отправили воевать в Чечню.

А там на войне как на войне - ранение в первом бою, оглушило, госпиталь. Ампутировали обе руки, почти по плечи. Как же он маме теперь напишет, она будет беспокоиться, переживать! Несмотря ни на что, он писал ей всегда радостные письма, что у него всё хорошо, что он её любит и скоро к ней приедет, взрослым и возмужавшим сыном. Очень уж любил он маму, не хотел, чтоб она волновалась. Он лежал в госпитале долго, один, и никто не навещал его. Он многое успел передумать, переосмыслить, но всё ждал, надеялся на что-то... Мечтал, что перешлют ему мамино письмо с фронта в госпиталь. Но писем не было... Вдруг пришла от брата телеграмма. Он спрашивал, не может ли Володя отпроситься на побывку и приехать домой. Мама умерла, от инфаркта.

Прокусив губу, он дня два лежал лицом к стене. Чёрная плёнка заволокла ему глаза, было трудно дышать и глотать слюну. Жилы на худой шее сильно набухли. Температура снова зашкаливала за сорок. Он то плакал, как плакал бы Володечка, которого все покинули, то его сильное солдатское лицо перекашивала судорога, а тело бил кашель. Все его сумасшедшие мысли переключились теперь на одно - как она могла не дождаться его! Почему бросила?.. Кругом была пустота, сплошная, нескончаемая, вечная пустота.

Когда он вернулся домой, оказалось, что родственников у него больше нет. Сережа уехал за границу с женой и детьми, не оставив никакого адреса и даже не сообщив, где похоронена мать... Но солдатик всё ещё почему-то верил, что мама жива, он знал, что он не мог отпустить её туда, не попрощавшись, не обняв её в последний раз, и что она не бросит так своего Володечку, что стоит лишь ему позвать её тихонько, как она как ни в чем не бывало возникнет перед ним и расплывется в своей доброй улыбке. Но он ошибался.

Оказалось, делать он теперь ничего не мог. Всё упиралось в одно - нет рук. Он думал, что ему дадут деньги на протезы, и тогда жизнь хоть как-нибудь возобновится. Но почему-то он получил пенсию всего две тысячи двести рублей. И больше ничего. Вдруг он вспомнил, как мама подавала нищим в метро, нищим без рук, без ног, но инстинктивно отбросил эту мысль. Нет, это невозможно. Он не мог признать своего бессилия, не собирался просить помощи и у бывших одноклассников. Можно же придумать какую-то работу, ну хоть какую-нибудь... Соседка, добрая пожилая женщина с бархатным круглым лицом, взялась помогать ему. Если б не она, он... он ничего бы не смог.

Он лбом давил на звонок, она открывала дверь, она покупала ему продукты, готовила, кормила с ложки, выпускала гулять. Это было ужасно! Он полностью зависел от неё, его жизнь, которая больше ему не принадлежала, состояла из бездействия и униженности. Ему не хотелось жить. Но дни текли беспрерывно, не прекращаясь. Всё шло само собой. Он ушёл в забытьё. Потерял счёт времени, путал день и ночь, жизнь и смерть.

Для соседки, женщины простой, бесхитростной, это было как само собой разумеющееся. Очевидно, на такие деньги не проживёшь, надо идти просить милостыню, нужно копить на протезы! Ну ведь идут же другие, стоят в метро, просят. Сколько солдатиков она видела - без рук, без ног, изуродованных. А что делать? Крутиться приходится, если жить хочешь.

Она была права. Он запретил себе думать и чувствовать то, что совершает сейчас. Он шёл к метро. Шёл и вдруг вспомнил... Он вспомнил тот день, когда плакала мама и провожала его, тот день, когда он её видел последний раз, а она шевелила губами, шептала то ли молитву, то ли стихотворение. «Хоть бы молитву», - подумал он... Мама... При ней он не плакал, старался улыбаться, чтобы она вспоминала его таким, но всю дорогу в армию сдерживаться больше не мог - глаза его были сырые, а губы узкие. Он чувствовал, что над ним совершается насилие, что его оторвали от дома, заставили делать то, что он не может.

Сейчас - ему показалось - он снова шёл, как тогда, в армию, как на фронт. Но только он уже не плакал и не чувствовал почти ничего. Ведь у него уже ничего не было. У него была только табличка на груди, прикреплённая булавками. А на ней написано синим карандашом (соседка писала): «Помогите на протезы». Он старался не чувствовать стыд. Он зашёл в метро, спустился по эскалатору, но не знал, да и не умел, как ЭТО делать. В смятении и ужасе он забился куда-то в угол. «Боже! Научи! Как ЭТО делается?!»

Мельтешили люди, и он совершенно потерялся среди них. Не знал, куда ему деться, куда встать. Страх сковал всё тело, двигаться было невозможно. И всё же, превозмогая боль, он пробивался сквозь несущуюся толпу, все шёл и шёл куда-то. «Как же это делается, как же?» - шептал он.

Стесняясь, он, наконец, встал где-то с края у лестницы, ведущей на другую станцию. Надо было снять куртку - под ней табличка, и шапку снять, положить на пол внутренней стороной вверх. Но это так ужасно. Всем, наверное, будет смешно, а ему жутко и неловко. Перед ним встала дилемма: что же снять сначала, куртку или шапку?.. «Нет, я не смогу, не смогу! Это унизительно! Я не смогу». Но он опять запретил себе чувствовать и думать... Когда он был на фронте, он точно знал, что выстрелить первым не сможет, не сможет выстрелить в неизвестного ему человека, только потому, что он чеченец и иначе одет. В то самое сражение он знал, что выстрелят в него, а не он. Сейчас ему показалось, что он опять оказался в Грозном, что вновь столкнулся с положением, не зависящим от него. Тогда он не мог стрелять, но должен был быть там, теперь он не мог просить, но должен был стоять в переходе с табличкой и шапкой на полу... Он скинул куртку - появилась табличка, опустил голову - свалилась шапка.

Солдатик вспотел и был весь красный. Он стоял очень смущённый, старался, чтобы его не заметили. Он боялся, что все люди, проходящие мимо, говорят только о нём, осуждают его, издеваются над ним. Все-таки даже в армии не было так унизительно!.. Он простоял уже целый час, который, казалось, перетекает в вечность. Было невыносимо душно, атрофировалась память, люди сновали туда-сюда. И никто ещё ничего не бросил ему в шапку.

Он прислонился спиной к холодной стенке, будто стоял на расстреле, но никак не стреляли, и уже хотелось крикнуть: «Стреляйте! Ну стреляйте же в меня наконец!»

Прошёл мальчик с мамой, показав пальцем на те места, где раньше были у Володьки руки. Мама начала объяснять, что пальцем показывать нехорошо. Боже! И он был маленьким мальчиком, и его мама, любимая, дорогая мама тоже не разрешала показывать пальцем! А он... всё равно показывал...

Прошла девушка на длинных ногах и с прозрачными сияющими губами - мимо! У него закружилась голова. Перед глазами всё расплывалось, фигуры становились то меньше, то больше, то ярче, то темнее. «А если бы она подала, - вдруг испугался он, - я бы ни за что, ни за что не смог бы взять её деньги!». Он еще сильнее вжался в стену. Люди превратились в мелких суетливых муравьев, снующих взад и вперёд, поезда, не затыкаясь, орали. В голове гудело. Все происходящее воспринималось в дымке, как будто это было не с ним, как будто он смотрел кино, где главный герой был какой-то другой мальчик, совершенно ему не знакомый и не имеющий к нему никакого отношения.

Вдруг с лестницы на него грозно надвинулись две большие фигуры в милицейской форме, выделившиеся из толпы. С каждым шагом они становились всё больше и толще. Они превратились в две огромные скалы, грозящиеся сдавить его. Солдатик съёжился от ужаса. Он широко раскрыл глаза, мигом вернувшись в эту реальность. Туман рассеялся, всё вновь приобрело правдоподобные очертания. Так страшно ему не было даже тогда, на войне, когда их внезапно окружили враги, и он знал, что будут сейчас стрелять, буду бомбить, взрывать, без всякой жалости, очень жестоко, что надежды на спасение нет, что его наверняка убьют. Но сейчас... было ещё страшнее. Тогда у него были хотя бы руки, у него было оружие и приказ сражаться, сейчас у него не было уже ничего... Он чувствовал себя виноватым, ничтожным, унизительно ничтожным и крошечным и не мог чувствовать никак иначе. Он вмазался в стену, практически слился с ней.

- Пшёл! Пшёл отсюда!!! Давай-давай, кому говорят, вали! Мразь безрукая! Ну чё встал, рот разинул?! Попрошайка, бля! Давай собирай свои манатки и вали, кому сказано!

Солдатик плохо слышал, его же оглушило на войне. Те двое нависли над ним, они толкнули его, он упал...

Двое выкинули его из метро.

Солдатик больше никогда никуда не приходил.

7 апреля 2004 г.,
6 февраля 2006 г.

< Предыдущая		Следующая >