Литературная учеба

Солнечно, безоблачно и сине.
А всего лишь - вечер на дворе.
И не жаль испачкать руки в глине,
Душу обжигая на ребре.

Большего не надо. День творенья.
А всего лишь - наднебесный гром.
Ева, Божий дух и вдохновенье.
Вольный ветер... И вопрос - ребром.

Вопрос, поставленный ребром в этом, чаще всего цитируемом стихотворении первой поэтической книги Ольги Добрицыной (Росчерк света. М.: ACADEMIA, 2001), продолжает звучать в новых стихах, публикуемых сегодня журналом «Литературная учеба».

Эта подборка - пример чисто женской лирики. В самом лучшем смысле, без налёта той снисходительной оценки, которой обычно удостаиваются непритязательно-простодушные стихи «о несчастной любви». В данном случае лирическому осмыслению подвергается не конкретная и частная жизненная история, а общая трагедия женской недовоплощенности. Поэтесса предъявляет нам репрезентацию женской субъективности, женского космоса, не желающего смиряться с хаосом окружающей жизни. Нельзя сказать, что тема новая, но в современной поэзии как-то не очень принятая:

Он сидит глухо, как в заключении,
к ней одной испытывая влечение
.............................................
из гармонии осмысленно выпадая в хаос,
Из порядка - в анархию... ощущая фаллос
мировою осью, а Слово - Богом...

Автором изначально задается жёсткая система координат: описывается мироощущение женщины в «фаллологоцентрическом» мире (как любят говорить феминистки, подхватившие этот термин у Деррида). Но пафос лирической героини не в том, что надо поменять полюса в этом мире, сделать его «феминоцентричным», а в том, что любой полюс сам по себе не гармоничен. Гармония - это взаимодополняемость, комплементарность (именно так, через е, от слова «комплект»), инь-ян. В разорванности и состоит ущербность нашего мира, поэтому в стихах Ольги Добрицыной недостижимость гармонии - это и есть это та самая трещина, которая, по известному выражению Гейне, «проходит через сердце поэта».

С этим сложно работать в рамках традиционной культуры, где даже цветаевское «мой милый, что тебе я сделала?» воспринимается как невротический нарциссизм или, попросту говоря, женская истерика. Это знает по себе любая поэтесса, которая в минуты творческих удач слышит от собратьев по цеху комплимент: «ты пишешь, как мужчина», что толкает её к гендерной стёртости, своего рода «унисексу» в поэзии.

Поэтому в данном случае можно говорить о феномене репрессированной женственности, «травме неполноты», о желании завершённости на уровне витального инстинкта. Такая поэзия - в каком-то смысле борьба за идентичность.

В предисловии к нашумевшему роману Ольги Добрицыной (Роман несуществующего животного. М.: Ладомир, 2001) Саид Баев верно отметил:

«...вся надежда на Великую Русскую Женщину, которая вопреки отсутствию всякого просвета в быту из неведомо каких сил умудряется сохранить некое подобие устойчивости миропорядка». И так же, как главная героиня романа из-за великой любви решается на невероятное в нашей безумной действительности (она, поэтесса, утончённая интеллектуальная девушка поступает на «службу 999, секс по телефону»), лирическая героиня Ольгиных стихов пытается всеми силами души сохранить эту устойчивость. Создать в окружающем хаосе подобие космоса.

В силу природных особенностей женщина традиционно является хранительницей традиции, оплотом верности и ответственности. У неё другая, не мужская иерархия ценностей, у неё иная природа чувственности. В мужской же культуре женщине навязывается в лучшем случае роль объекта вожделения и, как следствие, - вдохновительницы текстов (во славу того же Слова - Логоса), а в худшем - жертвы охотника или даже рыночного товара. (См. стихотворения «Охотник», «Невесомая тяжесть, тяжёлая невесомость...».) Кроме того, психологи знают, что нередко женщина обретает в мужском сознании болезненные черты «тёмной богини». Всё это создает образ, одновременно влекущий и отталкивающий:

...а она - ослепительна, до нутра бесстыжа,
                  и заводит...
                                   песню, когда направо, когда ж налево
лишь посмотрит - сжимается сердце, а королева -
нищенка, батрачка, жена, стерва,
свет очей, блудница, тоска, Минерва...

Но все эти варианты практически исключают присутствие самостоятельной личности и даже просто души. Лирическая героиня Добрицыной то и дело испытывает страх перед этим навязанным, фальшивым «я». Жестко заданные извне жизненные роли приводят её к фрустрации, которую в некоторых случаях даже нетрудно спутать с агрессией, но это всего лишь реакция на запрет оставаться собой.

Вопрос - как поэтессе с этим дискомфортным знанием-ощущением быть?

Можно сделать вид, что ничего не происходит, и проблемы не существует.

Можно пытаться достучаться-докричаться до читателя, так как это делает, к примеру, Анна Русс - в достаточно эпатажной манере слэма, где реперский драйв заглушает собственно посыл текста.

Можно размышлять об этом взвешенно и спокойно, но в то же время и смело, без оглядки на «норму» - именно такой путь выбирает Ольга Добрицына. Скрытый трагизм её лирики в том, что вторая половина - т. е. Он (или ян), в ее лирической вселенной не способен ни к какому синтезу, ни к какому компромиссу. Женскому стремлению к гармонии противостоит природный мужской страх перед женственным размягчением и расслаблением. Борьба здесь бессмысленна - она ни к чему не ведёт. Героине остается лишь мудрое смирение, искусственное «охлаждение себя», своего рода заговаривание:

Лечь и лечиться печалиться клятвенно словно
в клеть залетая надолго привычно залечь
зёрна клевать и на ласку клевать как на слово
ласку как леску пытая а речку как речь...

Или:

Снег - Альфой и Омегой...
Метель, стели, стели!
Холодноватой негой
желанья утоли.
..........................
Нанизаны событья
на белую канву.
И снова буду быть я,
как будто наяву.

И как следствие - отказ от того, что происходит «здесь» - в предвкушении запредельного, неземного, будущего света. Тема метели (вспомним Пушкина и Блока) - одна из ключевых тем русской поэзии. Но если у Блока она связана с неким «эротическим опьянением», то в женском варианте Добрицыной - это намеренно охлаждаемое снегом желание. И если «у женского пути не время, а обличье», то:

Сроки выйдут, как милость Божья!
Горизонт пропадёт вдали -
в календарное бездорожье,
где сползают часы Дали...

завтра.

Ольга не только поэт и прозаик, но и профессиональный художник. Изобразительные средства, которыми она пользуется в стихах, можно отнести к поэтической графике. Отсутствие пёстрых красок, намеренное акцентирование чёрного и белого, присущих инь-ян, а также «солисту мистерии Уроборосу», двуцветно впечатывают образы в сознание читателя:

Подателя сего отчаянья, где белым
по чёрному горит измученная вязь,
медлительный огонь своим ажурным телом
въедается, как мел, в положенную грязь...

Добрицына умеет быть разнообразной. Диапазон её поэтики колеблется от меткой афористичности («позади ягодки - впереди цветочки», «подобие души - и женщине с лихвой», «если даже неможется / не спеши умирать») до суггестивных, музыкально завораживающих строк:

Будет огненно пенье -
Древесине под стать.
И не хватит терпенья
Всю листву пролистать.

Кстати, Ольге особенно удаются стихи с короткой строкой, где нет балласта, разжижения текста - это сейчас искусство, многими утраченное.

Один из излюбленных приёмов автора - иронический оксюморон: «Невесомая тяжесть, тяжёлая невесомость», «несвобода вольная», «законное святотатство».

Поэтесса пытается, таким образом, диалектически совместить, примирить несовместимое. Двигаясь от быта к мифологии, её героиня переживает происходящее в ней и в мире как некую мистерию, в которой змей Уроборос - символ вечности, обладает той же двойственностью, взаимодополняемостью, что и инь-ян.

Оставаясь в каком-то смысле традиционным романтиком, Ольга Добрицына вполне современна: интернет-реальность для неё такая же естественная среда обитания, как и средневековье. С одной стороны:

Играючи, примерь испанский сапожок.
Горят мои костры. Привет, средневековье!

С другой - для неё так же естественны «монитор» или «след сетевого ника».

Правда, виртуальная безжизненная любовь как примета времени для неё - всего лишь «весёлая пустота».

Весь смысл подборки - это внутренний огонь, который приходится сдерживать, замедлять, это мятежная женственность, которую надо приглушить, иначе полыхнёт так, что мало не покажется.

Как ни парадоксально это звучит, неутомимая стойкость («как пояс невинности цел!») поэта Ольги Добрицыной выглядит даже мужественно.