Литературная учеба

Петербургский поэт Лев Сидоров (1959-2007) ушёл из жизни внезапно, в расцвете сил и дарования. При жизни его имя можно было с большим трудом разыскать разве что на нескольких литературных сайтах Рунета, а список его печатных публикаций уместится в детской ладошке. Гораздо больше времени он уделял деятельности, которую можно назвать литературно-педагогической - помогал начинающим авторам преодолевать искусы стихотворства. И редко кто умел делать это столь тактично, мягко и профессионально, как он.

Крепость задним умом, она же «сообразительность на лестнице», как говорят французы - наши старые русские добродетели. Вот и теперь, когда Льва Сидорова больше нет с нами, я перечитываю его стихи - и замечательно хорошо понимаю: этот человек только в силу своей природной скромности не пожелал занять видное место в русской поэзии. Даже сейчас, когда в России на поэзию подавляющему большинству так называемых культурных людей просто наплевать, Льву достаточно было бы только предъявить свои тексты в представительном количестве - остальное произошло бы само собой.

Архивом Льва Сидорова сейчас занимаются его литературные наследники, что естественно. Может быть, со временем удастся опубликовать больший, чем здесь, объём его сочинений - если на то будет дано согласие. И тогда можно будет поговорить обстоятельнее. А сейчас - лишь предельно краткие наблюдения над наличными текстами.

Лев, человек исключительно образованный и совсем не склонный к шутовству и ёрничеству в повседневной жизни, тем не менее, не любил сугубого «серьёза» в своих стихах. В то же время он не был склонен и к тотальной иронии и постоянному скептицизму. Ближе всего к точному определению его главного тона был бы термин, придуманный Джойсом - jokearnest funserious, «шуткосерьёзность». Это намеренный антиэпический пафос, уход от ложно-многозначительного поэтического глаголания, к которому так склонны напыщенные графоманы, и вместе с тем - пристальное внимание к устройству человеческой души, выраженное в остропарадоксальной и всегда оригинальной форме. Все тексты Льва исключительно остры и свежи, даже если обнаруживается, что сделаны они из подручного словесного материала. Таково свойство мастеров - то, что у других немедленно обнаружило бы себя как собрание штампов и заезженных приёмов, под пером мастера поворачивается прежде скрытыми гранями и звучит ярко и ново.

Лев безупречно владел одним из самых важных приёмов лирической поэзии - точным дистанцированием от средоточия координат собственного текста. В его стихах управление парой «автор - лирический субъект» всегда строго выверено. За авторским «я», под которым у неумелых или наивных стихослагателей всегда подразумевается собственное «я» (и которому в содержании соответствует нечто вроде приступа стихотворной рвоты прекрасными чувствами, так называемое самовыражение), у Льва скрыт всегда и только лирический субъект, автору не тождественный. Это тоже свойство натуры мастера - якобы свойственный лирике безудержный субъективизм переведен в регистр строгого объективного наблюдения и трезвого видения, но выражен именно средствами лирики - жанра, который не предполагает сюжета и героя и основывается только на структурировании времени, пространства и мысли в пределах внешне формализованного текста.

Ещё одно свойство незаурядного таланта, невооруженным глазом видное в стихах Льва Сидорова - это его чёткая мировоззренческая тенденция и ориентация, стержень творчества. Настоящий поэт никогда не творит по принципу радиолокатора кругового обзора, не откликается соответствующим «писком-всплеском» на факты и события реальности - такой тип реагирования свойствен, скорее, журналистам-новостникам или так называемым штатным редакционным поэтам, специалистам по рифмованным прибауткам на злободневные темы. Стихи Льва - это фрагменты большого лирического повествования, строгий план которого он сам вряд ли составил и держал в уме, но которому следовал просто потому, что иначе не мог. Можно уверенно сказать, что стихи Льва Сидорова, собранные значительным корпусом, легко (или не слишком легко, но явно) сложатся в несколько циклов. Безумно жаль, что автор не оставил на этот счёт никаких намёток и указаний, чтобы его последняя воля была понята окончательно и безусловно.

Лев обладал острейшим чувством языка на уровне изощрённости - таким чувством языка, которое свойственно только подлинным поэтам. Затасканность и чудовищная избыточность такого рабочего материала, как слова, не представляли для него ни малейшей проблемы. Он мгновенно, с ходу видел проколы, промахи и нестыковки в стихах, те незаметные проколы, для наведения на которые самих торопливых авторов иногда приходится чуть ли не возить носом по бумаге. Он великолепно схватывал стиль и интонацию любой вещи и сразу же давал стопроцентно точные советы по её усовершенствованию в этом плане.

И, наконец, Лев обладал совершенно бесподобным чувством юмора. Таким чувством юмора, которое в эпоху тотальной петросянщины - большая редкость. Разумеется, это не гогочущий юмор ёрника, о котором я поминал вначале. Это особый юмор, который нельзя найти в банальных хохмаческих приёмах пишущих для шоу-бизнеса юмористов. Этот юмор по большому счёту и вообще не очень-то свойствен русской словесности - он скорее западного происхождения (а Лев был очень и очень сведущ в западной литературной классике и не столько знал её, сколько впитал её дух и носил его в себе как органическое свойство натуры). Такой литературный юмор неизбежно должен быть составляющей характера его носителя, и главный его признак - категорическое неприятие самовозвеличения, ни своего собственного, ни чужого, неприязнь к ложному пафосу, самоирония, стремление проколоть любой надувающийся пузырь, умение разглядеть любого, кто позабыл «вынуть пробку», и мягко подцепить его так, чтобы раздавшийся при этом звук никого не уязвил и не произвёл другого эффекта, кроме дружелюбного смеха.

Теперь, когда Льва нет с нами, я бесконечно жалею, что мало говорил с ним - расстояние препятствовало, а в Сети вдоволь не наговоришься. В одном из своих обращений ко мне (не люблю интернетское словечко «пост») он невзначай обронил фразу, которую я мгновенно подхватил и теперь часто цитирую со ссылкой на него. В этой фразе - весь Лев, и не только его юмор и великолепный речевой стиль, но и всё его мировоззрение: «ЧИТАЯ ЭТУ ВЕЩЬ, Я СМЕЯЛСЯ ВЕЗДЕ, ГДЕ НЕ ПЛАКАЛ». Совсем просто сказано. А если вдуматься...

И ещё: именно Лев в одной из сетевых недолгих бесед раскрыл мне глаза на такую банальную вроде бы вещь, как общеизвестный монолог Гамлета (общеизвестный в том смысле, что «Быть или не быть?» помнят почти все, а вот дальше обычно память отшибает). Когда он указал мне на центральную фразу этого монолога («Умереть - уснуть. И видеть сны, быть может?») и дал свое истолкование (Гамлет больше всего боится, что, умерев, будет видеть сны о земной жизни, а это и есть непереносимая мука, ибо спящие просыпаются, на что умершие рассчитывать не могут), я поразился - такого истолкования нет ни у кого из более-менее толковых шекспироведов. Видимо, для Льва это была не просто эффектная цитата...

Полностью разделяя неприязнь Льва к пафосности, всё же не могу не сказать напоследок: Друг, если есть иная жизнь, то пусть тебе не снятся в ней горькие сны.