Литературная учеба

 

Максим Лаврентьев.  Немного сентиментальный путеводитель: стихи о Москве, Петербурге и... / Послесловие С. Есина - М.: Компания «Спутник+», 2008. - 112 с.

Из Петербурга в Москву ехал знаменитый вольнодумец и первый революционер Александр Радищев. Столетием позже «наше всё», Александр Сергеевич Пушкин, оставил в своих набросках знаменитую статью «Путешествие из Москвы в Петербург». Сколько маяты и мытарств было между этими двумя городами за всю историю русской словесности. Столько бумаги извели! Порой даже кажется, что вся наша литература вписалась в контекст, проблематику и противостояние столиц.

И вот XXI век. «Немного сентиментальный путеводитель: стихи о Москве, Петербурге и...» - книга молодого (но уже не начинающего) поэта Максима Лаврентьева.

Это не путешествие в традиционном понимании. Хотя лирический герой Максима постоянно пребывает в движении, но об этом чуть позже. Скорее, в книге показано восприятие сегодняшним человеком двух разных миров. В одном больше традиционного, «парковые боги - / Амуры, вакхи, аполлоны», Петроград, Кронштадт, Петергоф, Царское село, там течёт Нева и виден «Гранитный берег финский, / Где египетские сфинксы / Стерегут ступени в ад», шумит Невский. Глядишь, вот-вот и выедет старинный экипаж, а в нём Пушкин с прекрасной дамой, делает элегантный жест рукой - то ли приветствует, то ли приглашает присоединиться к прогулке. Но есть и другой мир - «Город заповедных усадеб. / Город голубей и ворон. / Он тебя за стол не усадит, / Город из «Покровских ворот»». Разухабистая, купеческая (позже - революционная), а сегодня ультрасовременная столица - совершенно другой тип человеческого сознания. Но именно Москва близка поэту («Я в городе моём. / Я знаю, что о нём / Напишется моя / Последняя поэма»). В Питере он лишь восхищенный гость, случайно ли, нарочно заехавший в это удивительное место, где бродили загадочный Гумилёв, «голосистый» Есенин и многие другие. А в Первопрестольной его дом, здесь по Арбату тоже не последние люди хаживали (если не те же). Но дело в другом, город, где ты родился просто любишь, принимая его шум, жестокость и непрерывное движение. Второго такого уже не будет, даже если иногда и тянет пройтись по чужим набережным.

Наверное, поэтому лирический герой Лаврентьева не ощущает яркого противостояния столиц. Он, как многие теперешние молодые люди, существует в обеих. Сегодня ему до Садового, а завтра пешком по Невскому или наоборот - не суть важно. Зато всегда хорошо возвращаться. Но пространственные перемещения были бы скучны и неинтересны без движений духовных (а они для поэта и лирического героя, соответственно, непрерывны).

«Ты живёшь в трёхкомнатной квартире, / Не приучен красть и голодать, / Оттого и кажется, что в мире / Тишь да гладь, да Божья благодать». Не так ли и мы - люди среднего достатка, распиваем чаи, работаем, ездим в отпуск и думаем, что нас ничего не касается? Но рано или поздно каждому нормальному человеку видимое спокойствие причиняет дискомфорт (речь идёт о пресловутом вопросе места не только в жизненном, но и в бытийном смысле, им-то и мучается вся мировая литература). «Но порой в обманчивом покое, / Прогоняя тишину и ясь, / Происходит что-нибудь плохое - / Словно с неба упадаешь в грязь». Вот и лирический герой Максима недолго прибывает в блаженном успокоении, хотя, правильней сказать, у него случается простая передышка («На работе Интернет задаром, / Хочешь написать стихи - пиши»), а потом вдруг внутренний бунт: «Заглянул на днях в бутик - / Моего фасона нету. / От жратвы меня мутит, / И зарплата пахнет нефтью». Такая наша русская жизнь. Крутимся, вертимся, успокаиваемся через какое-то время, а потом понимаем, что по-хорошему надо было послать к чертям бессмысленную суету.

Однако сегодняшний покой лирическим персонажем вполне заслужен, даже оправдан. Как он признается: «Девять лет я вставал в семь пятнадцать утра, / Чтобы ехать на склад запчастей». И дальше: «Всё там было - и братство, и юмор казарм, / И журили меня, как щенка. / Но никто никому никогда не сказал, / Что похож я на кладовщика».

Да, настоящая поэзия гуманна, а русская ещё и нравственна (прописная истина). Поэт, как ни банально звучит, обязан, во что бы то ни стало, сохранять в себе человека (быть, если угодно, мерилом). У Максима Лаврентьева это получается. И не беда, что юношеское желание переделать мир якобы сходит на нет. Мы-то знаем, что просто так за письменный стол не садятся. «Когда-то я мечтал завести свой сад... / Теперь мой сад повсюду, и вход - я сам». Всё, как нас учили с детства. Хочешь что-то изменить, начни с себя... Или просто создай свой мир. Где ни с того ни с сего могут появиться одинокая джонка или «крейсер с именем богини» и не важно плывут они по Неве, Москве-реке, чуждой нашему слуху Янцзы, ведь даже ребёнку известно - все земные реки однажды впадают в Лету.

А ещё есть Бог (христианский, буддийский, единый или у каждого свой), он же Абсолют, но как его не назови, жить, не считаясь с ним ни в одном из миров нельзя. «От малого к большому. Только так. / От инфузории к Иммануилу».

В стихах Максима много удачных метафор. Особенно мне нравится та, что повторяется чаще всего. Поэт подобен рыбе в русской словесности и одновременно в бытии. «Мы, рыбы, уходим вниз, / Где пляжный не слышен визг. / Лишь там, в тишине и неге, / Удобно фиксировать сны о небе». Умение созерцать и проникать в суть вещей есть одна из главнейших особенностей писателя, поэта. И во сне можно перевоплотиться: «Личный аквариум Господа Бога, / Где притаился за камешком сом. / Снится сому Тимирязевский рынок, / Литинститут на бульваре Тверском». А вот та же метафора, но уже немного в другом контексте: «Когда я в море стану рыбой / И оправдаю гороскоп, / Мы встретимся, возможно, ибо / Ты будешь чайкой городской».

Однако умение созерцать не исключает умения чувствовать. Вот здесь-то проходит усталость и вновь появляется задор. «Я не Тютчев, я чуть чутче. / Чуть возвышенней, чем Фет. / Люди морщатся от чуши - / Разве это не эффект?» Хулиган, наглец, мальчишка - да, если хотите. Зато представляете, сколько нужно смелости и каким должен быть внутренний заряд, когда ты восклицаешь, шутя (а может быть, полушутя, ведь это всё же пародия?): «Ну а Лермонтов, Некрасов... / Только, братцы, без обид: / Я читал их. Все не в кассу. / Я! И Пушкин, может быть».

Иногда Максим немного увлекается красивыми словами: «Мир - лишь призрачный караван, / Или праздничный карнавал, - / Пуст внутри, но так мил снаружи». Кажется, слова его захватывают сами по себе, по причине вполне понятной. В книге встречаются более сильные поэтические тексты, есть менее удачные, но (что показательно) плохих стихов нет. Сборник хорошо составлен, читается, вернее, проживается (ведь со стихами иначе нельзя) на одном дыхании. Завершается он эссе «Танатогенез в поэтическом тексте» - небольшой любопытной теоретической частью, и послесловием Сергея Николаевича Есина.

Для поэта неизбежно говорить о жизни, поэзии, искусстве. Но что за странность - он, точно медиум, произносит сакральное имя: Гоголь, Руссо, Толстой... И вот уже «Субтильный юноша, убогий Филострат» ему друг, стрелок Арджуна приятель, а вся русская поэзия и мировая культура с ним накоротке. Но за этим кругом есть другой, а потом ещё один и ещё. Так же и смыслы, чем дальше, тем их больше. Будто Кто-то шепчет на ухо то самое поэтическое слово.

Классические или новые рифмы, современные темы. Лирический герой - молодой человек примерно тридцати лет. Он видит несправедливость, красоту, от которой по-детски перехватывает дыхание, влюбляется, раскаивается - живёт одним словом. А рядом с ним поэт, как первочеловек, назвавший всё своими именами. Думается, и стоики были правы, завещая: «Делай, что должен, и будь, что будет». Такое уж у поэта предназначение - возделывать свой мир, вновь и вновь нарекая вещи.

< Предыдущая		Следующая >