Литературная учеба

 

Памяти А.И. Солженицына

«Есть что-то, что не любит ограждений
И рушит их...»

 

Что такое крестец? Это перекрёсток. Любой московский перекрёсток. «Так в старину назывались все городские перекрёстки», - рассказывает Иван Егорович Забелин в своей «Истории города Москвы». И добавляет: «Даже и целые улицы, на которых сходились из одной в другую многие переулки, также назывались крестцами, каковыми были Никольская, Ильинка, Варварка, прорезанные целою сетью перекрёстных переулков, составлявших в этих улицах сплошные крестцы».

Нынешнюю Варварку крестцом никак не назовешь. Чопорная, торжественно-тихая, ещё недавно она выглядела лишь тоненьким рекламно-бутафорским ожерельем на шее соседки-исполина - гостиницы «Россия», при строительстве которой все улочки и переулочки Зарядья были уничтожены. Сейчас и гостиницы нет. Осталось одно ожерелье. И белокаменный особнячок - единственный гражданский дом в самом начале этого ожерелья, крохотной жемчужинкой притулившийся под крутым откосом Варварки, - видом своей остроконечной крыши не задерживает взгляда торопливого прохожего или туриста с фотокамерой: они спешат к Василию Блаженному, на Красную площадь, в ГУМ...

Напрягаю воображение, пытаюсь восстановить в памяти, увидеть на этом месте высокий красавец-дом с огромными окнами-витринами первого этажа и белыми колоннами на уровне второго и третьего этажей. Именно здесь в хрущевскую «оттепель» конца 50-х - начала 60-х годов прошлого века любили проводить вечера мы, студиозусы московские. Дом этот назывался «Разинкой» - так в обиходе именовали Библиотеку иностранной литературы на улице Разина. Сейчас улица зовётся по-старому - Варварка.

«Ну, волчата, что примолкли?..»

Библиотека манила неспроста. Чуть приподнялся тогда чудовищный железный занавес, отгородивший страну от внешнего мира, немного приоткрылись глухие ворота культурных кордонов. С чего всё началось?

Всемирный фестиваль молодежи и студентов в июле - августе 1957 года охватил Москву ликованием - тысячи разноплеменных лиц, нарядов, флагов, полмесяца нескончаемых песен, танцев, музыки, улыбок, смеха. Страна весело прощалась с прошлым, радостно выходила из ледникового сталинского периода.

Кинотеатры ломились от зрителей - итальянские и польские фильмы смотрелись непременно. И не по одному разу.

Очередь в кассу только что возникшего театра «Современник» - тогда ещё на площади Маяковского - занимали с вечера. Не легче было попасть и в студенческий театр МГУ, на афише которого - американец Артур Миллер, немец Бертольт Брехт, чех Павел Когоут, наш Евгений Шварц. Прекрасно помню, как университетский комсомольский деятель, говоря о студенческом театре, яростно потрясал кулаком: «Антисоветчина!..» И ведь запретили «Голого короля» в театре студенческом. Но этот же спектакль с оглушительным успехом шёл в «Современнике». И молодой Евгений Евстигнеев - в роли Короля - под хохот зала (и сам озорно смеясь) обнажённым, в одной короне, выскакивал из бочки - посредине сцены... Весело прощались с прошлым...

А рядом с театром, у памятника поэту, ежевечерне шли - дело неслыханное! - вольные поэтические чтения: любой желающий выходи и читай. Митинги эти, разумеется, вскоре прикрыли: не доросли ещё до лондонского Гайд-парка...

В литературе - прорыв плотины: доступными становились новые, неведомые ранее художественные миры - Хемингуэй и Сэлинджер, Моэм и Грэм Грин, Ремарк и Бёлль, Экзюпери, Камю, Сартр, звучащие мелодией фламенко стихи Федерико Гарсии Лорки... И самым верным путеводителем по этим мирам, подлинным окном в Европу была «Разинка» - приветливый дом с белыми колоннами, вход сбоку, со двора, крутая лестница на второй этаж... Здесь царила какая-то особая атмосфера - высокая культура, доброжелательность, компетентность в любом вопросе, свободный обмен мнениями... Почти полвека спустя в изданной посмертно книге воспоминаний директора библиотеки Маргариты Ивановны Рудомино «Моя Библиотека» я прочел: «Мы всегда были на подозрении, как «рассадник буржуазной заразы и свободомыслия». Свободомыслие - вот тот магнит, что привлекал нас под крышу «Разинки».

Да, сегодня можно посетовать - большая часть периодики да и многие книги шли тогда в закрытый фонд, так называемый спецхран, - своеобразную библиотечную тюрьму. Для работы с этими материалами требовалось особое разрешение. Табу было наложено на литературу русского зарубежья, на все эмигрантские издания. И всё же были здесь и книги, и журналы, и различные каталоги, и масса словарей и справочных изданий, и выставки по случаю. Желающие могли изучать иностранные языки - по новейшим методикам, бесплатно. Лучшие переводчики страны - включая самого Корнея Ивановича Чуковского - вели семинары с теми, кто пробовал силы в художественном переводе. И почти ежедневно радушная Маргарита Ивановна проводила интереснейшие встречи с зарубежными писателями.

До сих пор помню, как, сверкая здоровым глазом, допытывал притихшую аудиторию чернобородый, похожий на пирата Джон Стейнбек: «Ну, волчата, что примолкли?..» В руках он держал массивную палку...

88-летний Роберт Фрост светился каждой морщинкой на добром, лукавом лице: - Я знаю вас лучше, чем госдепартамент. Я изучал Россию по русской поэзии...

И, полуприкрыв тяжёлыми веками васильковые глаза, глуховатым, неожиданно окрепшим голосом прочитал на память своё стихотворение Mending Wall.

Рядом с ним сидел Михаил Зенкевич. Он первым у нас, ещё в 1930-е, переводил Фроста. Михаил Александрович встал и, по-птичьи вскидывая голову на каждом ударном слоге, сам похожий на небольшую певчую птичку, - прочитал перевод стихотворения «Починка стены»...

Есть что-то, что не любит ограждений
И рушит их...

Лиллиан Хелман запомнилась глубоким тембром голоса и великолепной дикцией. Дикцией особенно, поскольку сам задавал ей вопросы, ужасно стыдясь своего произношения. Ещё помню сдержанность её жестов, элегантность костюма и манер, а вот о лице, о взгляде - сказать, увы, нечего, - гостья прикрылась непривычной для нас вуалью...

За «Разинкой» прочно укрепилась слава своеобразного библиотечного «посольства», а Маргариту Ивановну и в печати называли нашим «библиотечным послом».

Быть - или не быть?

Самое любопытное - на тех вечерах не однажды говорилось, что библиотека и впрямь расположена на месте старинного посольского двора, чуть ли не первого в России. И что палаты те, увы, бесследно утрачены.

Потому, должно быть, и запомнилась небольшая заметка в библиотечной стенгазете той поры - обычной скучноватой стенгазете - она висела в холле на всеобщем обозрении. Написал заметку Пётр Дмитриевич Барановский. Даже мы, студенты-филологи, знали, что это выдающийся архитектор и реставратор, человек-легенда. Это он спас храм Василия Блаженного, обречённый в середине 1930-х годов на снос. Собою спас, телом своим. Закрылся в храме, заявив: «Взрывайте вместе со мной!..» И храм уцелел. Самого архитектора после этого выслали из Москвы.

В заметке Барановского говорилось: старинный посольский двор - цел. Нынешнее здание - лишь саркофаг, надстройка над ним. И сокрытое строение - это уникальный памятник гражданского московского зодчества. Его ценность архитектор сопоставлял с Грановитой палатой Московского Кремля.

В ту пору Кремль уже открыли для свободного посещения. Дойти до Грановитой палаты - было делом нескольких минут. 1491 год. Древнейшее из сохранившихся в Москве созданий русской гражданской архитектуры. Стал понятен пафос заметки Барановского. Вот только представить себе этот спрятанный дом было невозможно, хотя вроде бы вот он, тут, под ногами...

Ещё одна тема постоянно обсуждалась в «Разинке». Заканчивалось строительство нового здания библиотеки. Этого все ждали, к переезду готовились. Только и слышно было: «В новом здании, в новом здании...» А этот, этот дом - с его предполагаемым сокровищем - подлежал неминуемому сносу. Об этом тоже говорилось - вслух, как о деле решённом. Объяснений не требовалось: рядом росла гостиница «Россия» - модерн, визитная карточка страны. И старая рухлядь по-соседству...

А Барановский хотел спасти этот дом, вернее, то, что было сокрыто - по его убеждению - внутри него. Он приходил с киркой, сам долбил стену, поправляя после каждого удара очки. Проводил замеры, уверял: необычайная толщина стен - три метра! - свидетельствует, что внутри скрывается старинная постройка. Это был клич в защиту неведомого пока памятника культуры.

Сегодня известно: Барановского поддержали многие выдающиеся мастера культуры - Сергей Конёнков, Аркадий Пластов, Борис Пророков, Алексей Грицай, Николай Ромадин... Обращения с их подписями шли в самые высокие инстанции.

Уже переехала в новое здание - на тогдашнюю Ульяновскую - библиотека. Завершилось строительство гостиницы, приводилась в порядок территория вокруг - в одночасье исчезали соседние дома на улице Разина... А этому зданию - быть или не быть?

Его спасли. Затем - десятилетие за десятилетием - скрупулезно, томительно долго шли реставрационные работы. Наконец, под крутым откосом Варварки предстал белокаменный особнячок, открывать который приехала сама королева Англии Елизавета Вторая. Шёл октябрь 1994 года.

За каменной стеной

С тех пор дом этот не изменился. Меняется антураж, окружающая обстановка. Нет гостиницы, готовятся новые сооружения. По-иному будет смотреться и белый особнячок. А так хотелось бы увидеть - хоть на миг - как выглядел этот крестец тогда, в конце XV века, каким представлялось белокаменное строение в той Москве. Ради чего ломались копья?

Намек был - картина Аполлинария Васнецова «На Крестце в Китай-городе». Это самое место. Но фоне картины - шатры Василия Блаженного. Значит, как минимум почти на век позже. И всё же - вот она лубяная, ажурно-деревянная Москва, Варварский крестец - музыка в дереве, теремная сказка. И в тёмном бревенчатом обрамлении, в самом центре картины - действительно как жемчужина - белокаменное строение. Оно не очень-то похоже на восстановленный особнячок. Но главное - белокаменное чудо в сердце картины резко контрастирует с деревянным окружением, оно притягивает внимание, будоражит воображение.

Белокаменная - синоним Москвы. Но такое ощущение, что в этом определении превалирует цветовая характеристика города, его белизна, столь любезная сердцу русского. Существовало поверье, что только город с белым собором может возглавить государство. Первым из таковых стал Успенский собор в Кремле, главный на Москве, а затем к нему добавились Спаса на Бору, Благовещенский, Архангельский - все каменные, белые. В середине XIV века Дмитрий Донской возвёл в Москве первый белокаменный Кремль. Вот кремль - слово исконно русское, означающее крепость, стену, прочную ограду, - и перенёс акцент на вторую составляющую, для крепости более важную - каменная. До Ивана Калиты Москва была сплошь деревянная, «лубяная». Чтобы стать основой нарождающегося государства, требовалось главное: быть щитом для окружающих Москву городов. И сами москвичи, и соседи хотели чувствовать себя за Москвой как за каменной стеной. «Опасное положение окраинного, ближайшего города к Орде, - писал А. Васнецов в статье «Древняя Москва», - послужило на его пользу. Первая из северных городов, за исключением Великого Новгорода, Москва в XIV веке уже имела каменные стены. Она стала каменным оплотом и на конце Ордынской дороги, и в начале во все стороны разветвляющихся отсюда дорог. Вот, по-видимому, главное условие, выдвинувшее деревянный вначале городок Москву на арену истории и сделавшее её столицей Российского государства».

На глазах изумлённой Европы Московская Русь превращалась из ордынской колонии в великую самостоятельную евразийскую державу. По слову Карамзина, «сделалось чудо. Городок, едва известный до XIV века, от презрения к его маловажности именуемый селом Кучковым, возвысил главу и спас Отечество».

А где брали этот самый судьбоносный белый камень?

Посмотрите на карту ближнего Подмосковья. На юго-востоке, южнее Лыткарино, на берегу Москвы-реки - селение Мячково. Вот отсюда и везли до Кремля - летом на баржах, зимой на санях - белоснежные куски чудесного строительного камня. А чуть севернее Лыткарино, тоже возле реки - действующие поныне карьеры-разработки белого, как сахар, строительного песка... «Матушка-Москва, хлебосольная, словоохотливая, златоглавая, белокаменная...»

Что варили на Варьской?

Ещё вопрос: почему каменная жемчужина - и действительная, и на полотне А. Васнецова - появилась именно здесь, на Варварском крестце? Воля случая? Оказывается, нет. Напротив - закономерность.

В исследовании академика М.Н. Тихомирова «Древняя Москва. XII-XV вв.» читаем: «Основной нерв торговой жизни проходил в районе Варьской улицы. В отличие от других московских рынков этот главный торговый центр города назывался Великим торгом». Расширение торга на Красной площади в сторону Ильинки и Никольской, по Тихомирову, произошло позднее.

Обратим внимание и на старинное название улицы, приведённое автором: «Варьская».

Ныне принято считать, что это лишь сокращённая, разговорная форма от «Варварской», «Варваринской», «Варварки» - по церкви Варвары Великомученицы в самом её начале.

М.Н. Тихомиров одним из первых заметил, что Варьская улица существовала намного раньше, чем храм, построенный здесь. Учёный полагал, что название улицы происходит от слова «варя», которым «обозначали не только варку соли или какого-либо другого продукта, но и некоторые повинности населения».

А на Варьской чего только ни варили! Соль, разумеется, прежде всего. Торговали ею здесь же, в особом соляном ряду. Ещё варилось множество разнообразных напитков - рядом Великий торг, масса народа. У одного могла быть квасоварня (десятки сортов), у другого - пивоварня (сортов - не меньше). Третий держал медоварню, производившую, пожалуй, самые распространённые и любимые в ту пору напитки: «Я там был, мёд, пиво пил...»

По Далю, в старину «варей» называлось также место или заведение, где напитки варились, то есть сама варня. А ещё и то количество напитка, которое было сварено за один раз: «три вари браги да одна варя мёду». Вспомним и производные: варенуха, взварец...

Словом, весёлой улицей была Варьская. Аполлинарий Васнецов помимо картины сделал и словесную зарисовку улицы, впрочем, не менее живописную: «Шумная, суетливая жизнь кипела на этом бойком месте старой Москвы. Здесь находились кружала и харчевни, погреба с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках...

Пройдёт толпа скоморохов с сопелями, гудками и домбрами. Раздастся оглушительный перезвон колоколов на низкой деревянной на столбах колокольне. Разольётся захватывющая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников... Гремят цепи выведенных сюда для сбора подаяния колодников. Крик юродивого, песня калик-перехожих...»

Поясним: «кружало» - это питейное заведение, проще говоря - кабак; «фряжские вина» - в основе своей - итальянские, а потом вообще импортные, словом, заграничные. И всё это на каждом шагу. Самое время напомнить прибаутку, кочующую по разным изданиям:

Шли мы улицей Варваркою
Со знакомою кухаркою.
По причине воскресеньица
Заглянули в заведеньице.
Заказал я там две чарочки -
Для себя и для кухарочки...

Перемену названия улицы Тихомиров объясняет тем, что богатый купец, хозяин белокаменного дома, прямо возле своего жилища построил церковь Варвары Великомученицы. Название храма закрепилось и за улицей - оно было понятнее. К тому же церковь была великолепной, охотно посещаемой, самой любимой в этом районе - районе Великого торга...

С кем вы, гости, торг ведете?..

Города росли торгом. Большие города - большим торгом. Великие города - великим торгом.

Возвышение Москвы началось с XIV века. Энергию росту придавали крупные купцы. И самой деятельной, богатой, а потому и наиболее влиятельной группировкой среди московских коммерсантов были гости-сурожане.

Древнерусское слово «гостьба» - это торговля. И «гостями» на Руси в то время звали купцов, торговавших с другими городами и странами. «Чем вы, гости, торг ведёте?» - вопрошает князь Гвидон в известной пушкинской сказке.

Сурож - нынешний Судак в Крыму. Через порт Сурож шла интенсивная торговля с городами Италии, с Византией и Грецией. А поскольку Сурож входил в группу Генуэзских колоний в Северном Причерноморье (остатки Генуэзской крепости в Судаке сохранились до наших дней), торговля шла под патронажем Генуи.

Недавно вышли воспоминания Евгении Герцык, участницы знаменитых ивановских «сред».

Детство её прошло в Судаке: «Мы застали здесь вечерний час какого-то отходящего быта, казалось, преемственно связанного с самыми древними наслоениями - с греками, с генуэзцами... Строитель высокой колокольни нашей стройной ампирной церковки звался Медичи; наискосок от церкви мазанка, где жили ещё его дети, внуки; вон кудлатая красавица развешивает бельё - конечно, итальянка!.. К развалинам Генуэзской крепости ведёт тропинка, пересекающая ряды сухих осыпающихся холмов... Поднявшись до полугоры, обернёшься в просвет старой стены с гербами пышной Генуи: гряды и гряды холмов, и конусов, и предгорий, бурые, розовеющие, фиолетовые у горизонта...»

О купцах-сурожанах мало что известно. А ведь в то время это было самое вольное сословие на Руси. Гости-сурожане отличались от других купцов: они были грамотнее, образованнее, как правило, знали по нескольку языков. И когда - к концу XV века - Сурож был разрушен турками, гости-сурожане большими кланами поселились в Москве, преуспевая не только в торговле, но и во многих областях культурной деятельности: в архитектуре и строительстве, в реставрационных работах, скульптуре и даже в литературе. Многие из них оказались прекрасными администраторами.

Селились сурожане, как правило, семейными гнёздами - естественно, поближе к главному торгу, основному месту их деятельности. Чем богаче был купец, тем ближе к торгу он селился. На московском торге славились приманчивые сурожские (суровские) ряды - с богатейшим выбором тканей, шёлковых по преимуществу.

В конце XV века близ Главного московского торга, на Варьском крестце, поселилось гнездовье сурожан - Бобров. И самым известным среди них был Иван Бобр, по прозвищу Юшка, хозяин белокаменного дома.

Бобры

Купец имел имя и прозвище, иногда - несколько прозвищ. И шло это прозвище за человеком всю его жизнь - по городам и весям. А нередко - по Гоголю - «и в род, и в наследство». То есть могло стать фамилией потомков.

На Варьском крестце обосновались два брата Бобра. Старший - Василий Бобр. Младший - Иван, тоже Бобр. Но у него прозвищ было несколько. Самое известное - Юшка. По нему он и вошёл в историю. И род его - Юшковы - унаследовал это прозвище. Хотя было и третье - Урвихвостов, тоже в летописях зафиксированное. А сам Юшка к концу жизни именовал себя по-полному: Иван Дмитриевич Бобрищев.

До чего же загадочна и непредсказуемо-занимательна история Москвы!

Почти в самом центре, на Мясницкой, напротив Почтамта, от знаменитого Юшкова дома - с баженовской полуротондой , украшенной белыми колоннами (ВХУТЕМАС, ВХУТЕИН, ныне здесь Российская академия живописи, ваяния и зодчества) - идёт, представьте себе, Бобров переулок.

Москвичи, как всегда, спешат. Вопрос на ходу: - Не скажете, чьим именем назван этот переулок? - Какой переулок? - Да вот, по которому идём, Бобров.

Женщины недоумённо пожимают плечами. Лишь одна: «Революционер какой-нибудь».

Мужчины определённее: «Бобров? Футболист такой был, класс!..»

В Париже на каждой улочке, самой крохотной, висит доска, объясняющая название улицы. Здесь такой доски нет. А жаль, ибо название переулка прямёхонько связано с нашими братьями Бобрами. Позвольте, - скажет любой, заглянувший в справочник названий московских улиц, - переулок именуется так лишь с 1922 года. Раньше он назывался Юшков, по имени домовладельца. А строился дом - угловой, с полуротондой - в конце XVIII века.

Вот это как раз и есть самое удивительное. В названиях одного московского переулка сохранена память об обоих братьях, живших в ту далёкую, полумифическую эпоху.

Имя старшего - Василия Бобра - переулок носит сегодня. А младший, Юшка, дал фамилию многочисленным своим московским потомкам - Юшковым, один из которых и заказал опальному в то время Василию Баженову строительство дома на углу.

Изначально Бобром прозвали отца Василия и Ивана, Дмитрия Васильевича. Всеведущий историк Москвы Петр Васильевич Сытин полагал, что в нынешнем Бобровом переулке находился дом именно Бобра-отца. А его сыновья провели здесь лишь детские и юношеские годы. Потом они вели торговлю в Суроже, затем обосновались на Варьском крестце, возле Великого торга. В любом случае, название своё Бобров переулок носит по праву.

Матерью Ивана и Василия, женой Дмитрия Бобра, была дочь человека выдающегося - известного в своё время предпринимателя и купца, архитектора и реставратора, прекрасного скульптора - Василия Дмитриевича Ермолина. Достаточно сказать, что именно он, обновляя Фроловскую (Спасскую) башню Кремля (1462-1464 гг.) установил на ней каменное изображение святого покровителя Московского княжества - Георгия Победоносца. Почти два века это его произведение украшало главную башню Кремля. Фрагмент скульптуры хранится ныне в Третьяковской галерее. Сохранилось и литературное наследие Василия Дмитриевича - известная специалистам Ермолинская летопись, свидетельствующая о свободомыслии автора.

Надо полагать, Юшка унаследовал свой строительный и архитектурный талант от деда. Летописи свидетельствуют: дом на Варьском крестце - замурованный позднейшими пристройками - Юшка проектировал и начинал строить сам. Исследователи не исключают, что при завершении работ ему пособлял архитектор-гений, прибывший в Москву в 1504 году итальянец Алевиз Новый. Это он украсил Кремль Архангельским собором. И построил в Москве ещё более десяти церквей, включая и ту самую церковь Варвары Великомученицы подле дома Юшки, которая дала затем название всей улице. Храм этот простоял почти три века. В начале ХIХ столетия архитектор Родион Казаков возвёл на этом месте нынешнюю церковь - изумляющую своей гармоничностью и совершенством.

Деньги на тот, старый храм, выделил не один Юшка. Первым вкладчиком летопись называет его брата, Василия Бобра. Вторым - Фёдора Вепря. Вероятнее всего, это их дядя, Фёдор Васильевич, брат отца, хотя в летописи он назван братом Василия. Третьим указан Юшка Урвихвостов.

Дворы всех троих находились по соседству, они образовывали небольшой квартал между Варваркой и проходившим чуть южнее, ближе к реке, Большим Знаменским переулком. В фундаментальном многотомном издании «Памятники архитектуры Москвы» говорится, что «облик Варварки на рубеже XV-XVI веков в значительной степени был определён строительной деятельностью этой замечательной семьи сурожан».

На этом участке они сообща построили три храма. По сути, свои домовые церкви, но открытые - для всех.

Раньше других была воздвигнута церковь Максима Блаженного, вплотную примыкающая к дому Юшки - с противоположной стороны. Она уникальна. Её колокольня - это наша Пизанская башня. Она наклонена в сторону Варварки, хотя и так расположена на красной линии, то есть вровень с тротуаром. Это очень удобно для наблюдения: тысячекрат за минувшие десятилетия проходя мимо неё, всякий раз пытаюсь на глазок определить - не увеличился ли наклон. Делается ли промер специалистами - как в Пизе - неведомо.

Третья церковь, Святых Жён-Мироносиц, не сохранилась. Она стояла за храмом Варвары Великомученицы, на спуске к Москве-реке. При этой церкви находилось небольшое кладбище, а близ него - тюрьма с пыточными камерами. Пословица «К Варваре на расправу» родилась как раз здесь. В этой тюрьме содержались и преступники, закованные в цепи, а то и прикованные к стене - цепные воры. В хронике Александра Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» Шуйскому докладывают, как формируется его «удалая рать»:

Мы выпустим сидельцев бражных тюрем,
Цепных воров с Варварского крестца...

Бражные тюрьмы - это «предки» наших вытрезвителей. В них попадали задержанные в пьяном виде на улице.

Каждый из представителей семейного клана Бобров и Вепрей оставил след в русской истории.

После падения Сурожа Василий Бобр занялся таможенными и другими административными делами - и преуспел в них. Летописи сообщают, что он выполнял личные поручения Великого князя Московского Василия Ивановича, отца Ивана Грозного. Так, в 1507 году Василий Бобр направляется князем в Новгород: «Того же лета прислал князь великий Василий Иванович своего боярина Бобра, велел ему урядити в Новгороде торгы, и ряды и улицы размерити по-московски...»

Фёдор Вепрь - говоря сегодняшним слогом - стал одним из пионеров банковского дела в Московской Руси. Он давал ссуды под процент. Дела его, судя по всему, тоже шли успешно. Вместе с сородичами ставил храмы. И как не вспомнить о сенсационной находке при строительстве подъездных путей к гостинице «Россия» со стороны Варварки, примерно там, где и располагалось подворье Вепря. Газеты писали об этом наперебой. А найден был глиняный кувшин со старинными - доподлинно русскими рублями. Они представляли из себя, как и положено, рубленые серебряные брусочки. Уж не казна ли это славного банкира Фёдора Вепря?..

Иван Дмитриевич Бобрищев (Юшка) подобно деду занялся строительной деятельностью. Строил и в Москве, и в других городах. В 1536 году - тоже, кстати, по великокняжескому указу - он расширял и достраивал Вологодскую крепость. А Великим князем в то время был уже Иван IV Васильевич, будущий Грозный. Правда, по малолетству - было ему всего шесть лет - княжествовал он пока формально. Делами заправляла его мать, Елена Васильевна Глинская, строительству укреплений уделявшая необыкновенное внимание. По её распоряжению были восстановлены или заново отстроены, помимо Вологды, крепости во Владимире, Твери, Новгороде, Ярославле, Устюге... Это при ней в Москве была сооружена мощная Китайгородская стена, за которой укрылись и все дома на Варварке. Но такие стены надежно защищают от ядер, а не от яда. По распространённой версии, Елена Васильевна была в скором времени отравлена.

Любимое детище Юшки - его белокаменный дом на Варьском крестце - тоже оказался прикрытым надёжной Китайгородской стеной. Однако, двойной редут не уберёг самого сурожанина: через несколько лет он умер, двор его отошёл в царскую казну, но пустовали каменные палаты совсем недолго.

От царских щедрот

Шёл 1553-й год. По весне три английских парусника отправились в Китай и Индию - северным путем. Два корабля были затёрты льдами. Третий, ведомый опытным мореходом-смельчаком Ричардом Ченслером, в конце августа вошёл в устье могучей реки. На берегу англичане увидели строения за крепкими стенами - это оказался монастырь - и несколько рыбацких домов. Туда и пристали.

Река была Северная Двина. Земля - русская. Монастырь - Св. Николая. В этих местах ныне раскинулся Архангельск.

Приём нежданным гостям оказали радушный. Пока моряки приходили в себя, чинили корабль и отдыхали, в Москву, не жалея лошадей, мчался гонец.

Русский царь призвал Ченслера пред очи.

Международные дела Иван IV вёл, как правило, самолично. Он любил дипломатические переговоры, нередко давал продолжительные аудиенции. Приёмы обычно проводил в Грановитой палате, восседая на своём раззолочённом троне.

Английский мореход, не мешкая, прибыл в Москву. Он был поражён и роскошью кремлёвских дворцов, и обходительностью молодого монарха, а пуще всего - обильным московским торгом. Полтора десятилетия спустя Грозный напомнил королеве английской об этом визите: «Милостиво оказали им честь, приняли и угостили их за государевыми парадными столами, пожаловали и отпустили».

Ченслер вернулся в Лондон, порассказал об увиденном - и там образовалась «Московская компания» - сообщество купцов для торговли с Московией.

Последовал обмен депутациями, и в 1556 году царь Иван Васильевич пожаловал англичанам «пристанище корабельное» на Северной Двине - в знакомом для них месте, а также право на свободную, беспошлинную торговлю во всех русских городах.

Для постоянного представительства в Москве, чтобы и к Кремлю поближе, и торг - под рукой, - царь отказал заморским гостям каменные палаты на Варварке - бывший Юшков двор. Англичане своей резиденцией остались очень довольны. «Это лучший дом во всей Москве», - отмечал один из них.

Кое-что решили всё-таки доделать, по собственному вкусу. В главном парадном зале - тут проводились приёмы, деловые переговоры - в русскую изразцовую печь они встроили свой непременный камин. Какой же английский дом - без камина!.. Потом позаботились о тёплой конюшне, о собственном колодце, а ещё разбили сад с яблонями да грушами. И, естественно, всю усадьбу обнесли добротной оградой: мой дом - моя крепость. Из этой крепости англичане с любопытством наблюдали, как по соседству, на краю главной площади города, воздвигается диковинный храм о девяти башнях - одна краше и нарядней другой.

Храм венчал славную победу русских, взятие Казани и Астрахани. А острый царский взгляд уже целил на Запад - на Ливонию, на берега Балтийского моря. Нужен был сильный союзник - так что щедрые презенты англичанам давались неспроста.

Белокаменный дом той порой становился центром английской торговой фактории в России и посольством Лондона в Москве. Таковым ему было суждено оставаться почти сто лет.

«Сестра» Елизавета и её московский «брат»

В 1560 году умерла первая жена царя, любимая им Анастасия. 30-летний Иван Васильевич послал сватов к сестре короля польского Екатерине и одновременно проявил повышенный интерес к незамужней королеве английской Елизавете - утончённой рыжеволосой красавице с тёмными миндалевидными глазами. Прецедент был: его давний сродник Владимир Мономах, «тяжёлую» шапку которого надевал по торжественным случаям Иван Васильевич, женился на юной английской королевне Гите - от того счастливого брака родилось, по легенде, десять детей. Самым известным из них стал четвёртый сын, Юрий, по прозвищу Долгорукий, общепризнанный основатель Москвы. Однако ж городок на Боровицком холме, где Долгорукий устроил упомянутый в летописи пир в марте 1147 года, к тому времени уже существовал. На том пиру возникла ссора между Долгоруким и боярином Степаном Ивановичем Кучкой, владельцем тех земель. Причиной ссоры вроде бы стала жена Степана Ивановича, редкостная красавица. Так или иначе, но Кучка в той ссоре был убит. Заглаживая свою вину, Долгорукий женил на дочери Кучки, тоже писаной красавице Улите, своего сына Андрея, в будущем Боголюбского. Жестокие времена: в отместку за гибель отца брат Улиты Яким убьёт Андрея Боголюбского...

Елизавета вряд ли знала о тех давних кровавых междоусобицах. Но обитатели Английского двора на Варварке занимались не одним благоустройством своей крепости. И королеве было доподлинно известно, что у русского царя рука - тяжёлая, сердце - жестокое, нрав - необузданный. Тем не менее её останавливало не это. Крутым нравом и жестокостью славился и её отец, король Генрих VШ. И недолго правившая перед ней её старшая, сводная сестра недаром получила прозвище Мария Кровавая. Она ведь и начала с того, что упрятала сестричку в Тауэр. Да и саму Елизавету не назовешь ни белой, ни пушистой. Изощрённое коварство, готовность в любую минуту расправиться с противником - всё это было у неё в крови. Елизавета жила унаследованной от отца идеей национального величия Англии. Все остальные желания и страсти казались ей ничтожными. И потому её коробили частые в посланиях Грозного не то советы, не то указания - «тебе же следовало...» Но в тех посланиях она чувствовала сильную, энергичную, а главное, весьма интересную для неё творческую личность, также напоминавшую ей отца - эрудита, философа, заядлого книгочея. И столь понятно было ей стремление Грозного утверждать величие своей державы («А Московское государство пока и без английских товаров не бедно было...»). Коса нашла на камень. Столкнулись две великие амбиции, даже по гороскопу одного замеса: он родился в конце августа, она - в начале сентября. Началась большая тонкая политическая игра, которая длилась без малого четверть века.

Величайшая и хитроумнейшая правительница Англии, свободно владевшая несколькими языками, Елизавета проявила интерес и к русскому. Царю отвечала с неизменной учтивостью, к посланиям прилагала дорогие подарки. Даже доктора личного - Роберта Якоби - отправила в дальний путь, в Москву - «из любви к моему брату, московскому царю». Вероятнее всего, хотела знать правду о здоровье жениха-монарха.

«Брат» не обиделся. Напротив. Начитаннейший в ту пору на Руси человек, он не мог не оценить тонкого ума, образованности и весьма ценимой им лёгкой насмешливости своей коронованной корреспондентки. В итоге, по слову Карамзина, Елизавета «снискала его дружбу». Он и сам стал обращаться к ней «любезная сестра», что вообще было принято между монархами христианских стран.

...Дать знать послу сестры Елисаветы,
Что завтра я глаз на глаз назначаю
Ему приём...

Это Алексей Константинович Толстой. Трагедия «Смерть Иоанна Грозного».

У неё, «сестры Елисаветы», просил русский царь убежища - на случай бунта, заговора, смуты, которых опасался всю жизнь. И Елизавета секретно известила русского «брата», что в подобной ситуации убежище в Англии ему будет предоставлено. Для этого предполагаемого бегства Грозный построил в Вологде - с помощью англичан - тайную флотилию из двадцати судов, которые держал всегда наготове. Маршрут был очевиден: река Вологда, затем Сухона, потом Северная Двина - и Белое море... Детали этой операции обсуждал в Лондоне специальный посланник царя Андрей Григорьевич Совин.

С доктором Якоби царь подружился. А тот, вернувшись в Англию, долго ещё посылал своему пациенту-книголюбу разные издания - с учётом вкусов русского монарха. И скольким поколениям исследователей сожалеть ещё и сожалеть о таинственно исчезнувшей легендарной библиотеке Ивана Грозного!..

С книгой связано, может быть, самое светлое из деяний царя. Выделив потребную казну, он повелел Гостунскому дьякону Ивану Фёдорову с Петром Мстиславцем: «Произвести от письменных книг печатные, ради скорого делания и ради легкой цены, дабы спущать во всю Русскую свою Землю».

Произвели. Шла весна 1564 года. Той весной в англицкой земле родился Уильям Шекспир.

Увы, книга напоминает и о злодеяниях царя, об одной из самых гнусных пыток, придуманных им самолично. Неугодную книгу он клал на живот неугодному человеку - и поджигал книгу... Так погиб один из семерых Оболенских-Серебряных, казнённых царем.

Гений и злодейство... «Иван Грозный родился в грозовую ночь. Вот поэтому-то и прозвали его «Грозный», а не потому только, что он людей мучил и казнил. Это уж после, как он стал царем, пошло на прибавку. А главное тут - грозовая ночь». Такую байку о «грозном» царе поведал известный собиратель московского фольклора Евгений Захарович Баранов. Народное сознание воспринимало грозу и страх перед ней как гнев всемогущего Ильи-Громовержца, наследника Перуна, главного божества славянской мифологии. Это было наказание божье за людские грехи. Однако ж летописцы подтверждают: при рождении Ивана Васильевича над Москвой действительно грохотал гром и небо озарялось ослепительными молниями.

Елизавета родилась между тремя и четырьмя часами пополудни в первое воскресенье сентября. День был облачный, но без дождя и, разумеется, без грозы.

«Напрасные усилия любви»

Иван Грозный привечал британцев всю жизнь. И не оставлял надежды упрочить дружбу с Елизаветой родственным союзом - «дабы иметь одних приятелей и неприятелей, вместе воевать и мириться...»

На излёте земного бытия, в девятый раз женатый, Иван Васильевич вновь посылает сватов в Лондон.

Елизавета была моложе Грозного на три года. Но и она приближалась к своему 50-летию. Обет безбрачия она дала ещё в детстве. И, оставаясь незамужней, позволила уже именовать себя «королевой-девственницей». Однако задание у сватов было другое.

На этот раз невесту Грозному присмотрел доктор Якоби. Выбор пал на племянницу королевы, тридцатилетнюю Марию Гастингс.

И жену Грозного, последнюю, как нарочно, тоже звали Мария. Мария Нагая - стройная, горделивая красавица. И прежде в жёнах у него бывали Марии. Черкешенка Мария Темрюковна, пуще всего любившая созерцать казни и пытки... Мария Долгорукая - эту разгневанный супруг после первой брачной ночи отправил под лёд: оказалась - в отличие от королевы английской - не девственной...

А в Лондоне и на сей раз затевалась меледа, то бишь бесконечные проволочки. Обещанный Грозным за женитьбу неслыханный дар невесте - р у с с к а я  к о р о н а - заинтриговал Елизавету донельзя. Одна мысль о такой возможности кружила голову. Но племянницу она искренне любила, боялась за её судьбу. И потому отвечала свату, как обычно, уклончиво, лукавя и выигрывая время: «Любя брата своего, вашего государя, я рада быть с ним в свойстве. Но я слышала, что государь ваш любит красивых девиц, а моя племянница некрасива, и государь ваш навряд её полюбит. Я государю вашему челом бью, поскольку, любя меня, хочет быть со мною в свойстве. Но мне стыдно списать портрет с племянницы и послать его царю, потому что она некрасива, да и больна, лежала в оспе, лицо у неё теперь красное, ямоватое. Как она теперь есть, нельзя с неё списывать портрета, хотя давай мне богатства всего света...»

Посол - Фёдор Писемский - согласился ждать, пока невеста избавится от последствий оспы. Да ненароком вскорости узрел её в парке, на прогулке. «Росту высокого, тонка, лицом бела», - сообщал он в своём послании в Москву.

Но Елизавета неожиданно предложила в невесты другую девицу, тоже свою родственницу. С её портретом Писемский и поспешил в обратную дорогу. Вот только дни Грозного были уже сочтены...

Весь Лондон судачил о матримониальном фиаско русского самодержца. И продолжал судачить после его смерти.

Молодого в ту пору драматурга Уильяма Шекспира эти лондонские пересуды весьма и весьма занимали. И вот в раннюю свою комедию «Напрасные усилия любви» он включает маскарадную сцену «в русских костюмах» - о тщетном сватовстве «ледяных московитов» к принцессе французской. Премьера шла в присутствии загадочно улыбавшейся королевы Елизаветы. А сама пьеса стала первым произведением, опубликованным под именем Уильяма Шекспира.

В русском же фольклоре как раз в те давние времена появились любопытные байки - сохранились они в записях, сделанных позже в землях Беломорья, в районе Архангельска. В них рассказывается о сватовстве Грозного и английской королевы. Но соискательницей выступает королева, а отказчиком - русский царь. «Три года ходила она на Белое море, хотела, значит, покорить его себе, да ничего у неё не вышло...»

Об Иване Грозном и премудрой очаровательнице Елизавете, о белоликой Марии Гастингс и её дублёрше Анне Гамильтон, о русском после и шатёрообразном лондонском театре «Глобус», а главное, разумеется, о тончайших нюансах каждой пьесы Шекспира вдохновенно и артистично - изображая всех, о ком вёл речь, - рассказывал заворожённой аудитории профессор, шекспировед с мировым именем, обаятельный, весёлый, остроумный человек - Михаил Михайлович Морозов - тот самый Мика Морозов, что ребёнком с сияющими глазами запечатлён на знаменитом серовском портрете. Цикл лекций о Шекспире он читал в «Разинке», меж стен которой витали тени обитавших здесь когда-то послов «сестры Елисаветы» к её московскому «брату», читал в той самой переполненной комнате, где через несколько лет - уже в иную, хрущёвскую «оттепельную» эпоху - допытывал притихшую аудиторию чернобородый, похожий на пирата Джон Стейнбек и где сначала по-английски, а затем по-русски прозвучали слова-напутствия на всю жизнь:

Something there is that doesn't love a wall,
That wants it down!..
Есть что-то, что не любит ограждений
И рушит их...

«Узник гитлеровских и сталинских концлагерей»

Я заканчивал учёбу в университете, когда Маргарита Ивановна предложила мне заняться в библиотеке огромным необработанным фондом зарубежной антифашистской литературы.

- Мы целенаправленно ещё с начала тридцатых годов собирали эту литературу. Поэтому с первых дней войны смогли стать одним из центров антифашистской контрпропаганды. Проводили выставки - «Антифашистская литература всех народов», составили библиографию «Писатели-антифашисты». Многие из них выступали у нас. В 1942 году частым гостем был французский писатель Жан Ришар Блок - он работал на радио, вёл передачи на Францию. Однажды он прочитал у нас написанное перед самой казнью письмо участника Сопротивления. Зал был потрясен. Я так хорошо это помню... Много книг и других материалов мы получили в послевоенное время. Всю эту работу необходимо продолжить...

Согласился охотно. В библиотеку я ходил теперь ежедневно - на работу. Сначала в «Разинку», затем в новое здание - на Ульяновскую.

Сталин подозрительно относился к антифашистским мотивам даже в советской литературе, не без основания усматривая в них критику собственного тоталитарного режима. Ведь тот же шварцевский «Голый король» четверть века дожидался и публикации, и театральной постановки. До начала 1960-х оставалась под запретом и антитоталитарная сказка-памфлет «Дракон». «Все произведения мировой литературы я делю на разрешённые и написанные без разрешения, - говорил Осип Мандельштам. - Первые - это мразь, вторые - ворованный воздух». Глотком «ворованного воздуха» стало его собственное стихотворение «Мы живем, под собою не чуя страны...» Оно стоило Мандельштаму свободы, а по сути - жизни.

Но и оттепель оказалась скоротечной. Сняли Хрущёва - и прекратилась критика культа. Напротив - на наших глазах прошло дикое судилище над словом, «написанным без разрешения» («дело Синявского и Даниэля»), разгоралась оголтелая, постыдная травля Александра Солженицына. А по Москве в то время (май 1967 года) - в самиздате - ходило письмо Солженицына к съезду писателей: «Не предусмотренная конституцией и потому незаконная, нигде публично не называемая, цензура под затуманенным именем „Главлита" тяготеет над нашей художественной литературой... Я предлагаю Съезду принять требование и добиться упразднения всякой - явной или скрытой - цензуры над художественными произведениями...» Ни о письме, ни о цензуре на съезде, понятно, не было сказано ни слова. Известна судьба автора письма - его исключили из Союза писателей, а затем выслали из страны. Все его произведения, любое слово подверглись строжайшему запрету. Дозволялись и поощрялись лишь собрания, на которых клеймилось поведение «предателя», «литературного власовца».

Что же говорить о литературе зарубежной, бесцензурной, когда даже чаплинский скоморошеский «Великий диктатор» десятилетия не допускался на наш экран?..

В фонде антифашистской литературы оказалось немало произведений писателей русской эмиграции. Маргарита Ивановна, ещё в 1920-е  годы бывая в Париже и Берлине, познакомилась со многими эмигрантами. В Париже в то время жила тётя Маргариты Ивановны - Екатерина Яковлевна Кестер, профессор Сорбонны. А на сцене блистала дочь Екатерины Яковлевны - Ольга Кирова, известная балерина, выступавшая в Гранд-опера. Маргарита Ивановна встречалась в Париже с обеими родственницами. В 1930-е годы Ольга Кирова создает в Париже балетную школу, изображённую в знаменитом фильме «Мост Ватерлоо» с Вивьен Ли в заглавной роли (место действия перенесено в Лондон). По поводу этой картины Маргарита Ивановна заметила: «Ольга Кирова в фильме и внешне и по характеру очень похожа на Екатерину Яковлевну Кестер». В 1960-е Ольга Кирова приезжала в Москву, виделась с Маргаритой Ивановной.

Директор разрешила нам проводить и книжные выставки, и вечера, посвящённые русским участникам антифашистского Сопротивления. В Москве удалось отыскать действительных участников этих событий, вернувшихся на Родину - Владимира Брониславовича Сосинского, Игоря Александровича Кривошеина. Они стали постоянными помощниками в нашей работе, рассказывали о героях Сопротивления Борисе Вильде и Анатолии Левицком, о совершенно неведомом у нас в то время писателе-антифашисте Гайто Газданове (возможно, кто-то слышал его по «Свободе», но он выступал там под псевдонимом Георгий Черкасов), о подвиге матери Марии (поэтессы Елизаветы Юрьевны Кузьминой-Караваевой) - она добровольно пошла в газовую камеру вместо другой женщины, приговорённой гитлеровцами к казни. Владимир Брониславович мог часами рассказывать о близких друзьях его семьи - Марине Цветаевой и Алексее Ремизове. Конечно, давал недоступные у нас книги этих писателей. Он же познакомил с запретными произведениями Солженицына.

Сосинский был необыкновенно лёгким в общении человеком - широкой души, щедрым, жизнелюбивым. «В моих глазах рыцарь, - говорил о нём Ремизов, - человек с открытым сердцем к человеку». А главное, он был, по слову Юрия Нагибина, «слишком вольным». Не признавал никаких «ограждений». И потому с ним охотно дружили - уже здесь, в Москве, - такие же «вольные птицы»: сам Юрий Маркович и - дух захватывает - Борис Пастернак, Надежда Мандельштам, Корней и Лидия Чуковские, Эрнст Неизвестный... Сосинского, несмотря на ходатайства друзей, не печатали. А он был талантливым писателем.

У Ремизова есть странная новелла-сон «Тризна», одно из лучших его произведений. В нём автор рассказывает о собственных похоронах.

И Сосинский написал прекрасный «Рассказ о том, чего ещё не было». Тоже о своих похоронах. В нем - «с того света» - он поведал о самых памятных событиях своей жизни. Так вот, среди них - наши вечера в Библиотеке иностранной литературы, даже его доклад о Борисе Вильде на вечере, посвящённом двадцатипятилетию расстрела на Мон-Валерьен.

И я до сих пор помню этот вечер в феврале 1967 года и то, как читал Владимир Брониславович (а читал он изумительно!) последнее письмо Бориса, адресованное жене, Ирен Вильде. Борис написал его в день казни: «Я иду на смерть с улыбкой, как на новое приключение, может быть - с некоторым сожалением, но ни угрызений совести, ни страха во мне нет... Моя дорогая, думайте обо мне как о живом, а не как о мёртвом... Пусть после войны нашей памяти воздадут должное - этого достаточно... Любимая моя, я уношу с собой воспоминания о вашей улыбке. Постарайтесь улыбаться, читая эти строки, как улыбаюсь я, дописывая их... Уже пора идти... Не будем жалеть о нашем бедном счастье, оно так ничтожно перед нашей радостью. Как мне светло... Вечное солнце встаёт из смертельной бездны. Я готов, я иду... Благословляю жизнь за все её щедрые дары!»

Об этом письме Владимир Брониславович говорит в своём «Рассказе»: «Его без слёз нельзя слушать...» Но он, читая письмо, смотрел в текст, а я - я видел глаза слушателей... Двадцатью пятью годами раньше это письмо, по словам Маргариты Ивановны, прочитал в библиотеке французский писатель Жан Ришар Блок.

Свой «Рассказ» Сосинский написал в 1974 году, вскоре после того, как вся работа с антифашистской литературой в библиотеке была прекращена.

Гражданская смелость Маргариты Ивановны оказалась наказуемой. В мае 1973 года её - создателя и бессменного полувекового руководителя библиотеки - сняли с работы. Освобождали место для другого человека. Но основным формальным поводом увольнения стали гипотетические антисоветские мотивы при популяризации в библиотеке литературы антифашистского Сопротивления. Возможно, были у директора и другие «грехи». Скажем, впервые концерт Владимира Высоцкого - вживую - довелось увидеть именно в нашей библиотеке. И всё же первый вопрос, заданный мне новым директором, звучал так: «Русские участники Сопротивления?.. Сначала нужно разобраться - с каждым из них - как и почему они оказались там...»

Я ушёл из библиотеки сам - вслед за Маргаритой Ивановной. Указатель литературы антифашистского Сопротивления мы подготовить успели. Кажется, это была последняя книга, подписанная в печать на моих глазах Маргаритой Ивановной.

В кабинете Маргариты Ивановны стоял шкаф, заполненный книгами с дарственными надписями знаменитых гостей библиотеки - за полвека. Он назывался «золотой шкаф». Иногда после какого-нибудь совещания - обычно по нашей просьбе - Маргарита Ивановна, улыбаясь, проводила краткую, выборочную экскурсию по этому шкафу, сопровождая каждую книгу и каждую надпись красочным рассказом о её авторе... Новый директор (дочь тогдашнего премьера страны А.Н. Косыгина Л.А. Гвишиани-Косыгина) с «золотым шкафом» поступила по-своему: она приказала вырвать из книг страницы с автографами, а книги передать в общий фонд. Людмила Алексеевна не выносила даже имени Рудомино - сам тому свидетель...

Игорь Александрович Кривошеин - в отличие от Владимира Брониславовича - был внешне суховат, сдержан, немногословен. Некоторое время спустя он опять уехал во Францию. Ещё через несколько лет я побывал на его могиле - под Парижем, на известном русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Надпись на камне - как по сердцу - «Узник гитлеровских и сталинских концлагерей». Так у нас «разбирались» с теми, кто вернулся, побывав «там»...

Понадобилось ещё полтора десятилетия, горбачёвская «перестройка», чтобы литература русского зарубежья стала неотъемлемой частью нашей духовной жизни, чтобы не подозревать в каждом человеке, вольно или невольно оказавшимся «там», потенциального «врага народа». Но как медленно, как трудно давалось обществу это понимание!..

«Воспарил прекрасным лебедем»

Очарованные улыбкой М.С. Горбачёва, опьянённые «ветром перемен», «гласностью», мы, разумеется, с радостью увидели на прилавках книжных магазинов тёмно-синий томик «Избранных рассказов» Аркадия Аверченко, изданный «Советской Россией» в том памятном 1985-м. Отнеслись к этому как к небольшой удаче, покупке одного из бесчисленных «дефицитов» той поры. Цена - по нынешним временам - была смехотворная: 1 рубль 80 копеек. Я купил несколько экземпляров, с удовольствием дарил книгу близким знакомым. И каюсь - никакой «первой ласточки» в том издании ни я, ни мои друзья не увидели и не почувствовали.

На следующий год с юга, из Воронежа, ещё один знак весны - книга в светлом переплёте с голубым рисунком уездного города - Евгений Замятин «Повести. Рассказы». И в том же 1986-м последний, 52-й номер еженедельника «Литературная Россия» публикует подборку произведений Замятина - три его сказки. Вот тогда вспомнились слова Солженицына из его обращения к писательскому съезду: «Не избежать когда-то «признания» и Замятина, и Ремизова...» Неужели те слова были вещими?.. Неужели время пришло?..

1987-й ошеломил присуждением Нобелевской премии по литературе поэту-великомученику Иосифу Бродскому. В том же году «Новый мир» отважился опубликовать в двенадцатой книжке подборку его стихотворений, а в Центральном доме литераторов прошёл вечер, посвящённый поэту. Ощущение, что плотина вот-вот рухнет, что прекратится, наконец, насильственное духовное оскопление советских людей, перерастало в уверенность. Особенно допекала в то время самоцензура - тупым, по-прежнему перестраховочным нередко было поведение начальства на местах. Вспоминаю: заместитель главного редактора журнала, в котором я работал, несколько раз вычёркивал из планов номера материал о том самом вечере в ЦДЛ, посвящённом Бродскому. Я, как заведующий отделом, продолжал ставить его в очередной номер. Публикация осуществилась лишь с уходом этого зама.

В 1988-м вышел Замятин московский - в издательстве «Книга», в великолепной серии «Из литературного наследия». Был здесь и многострадальный роман «Мы» - первая книжная публикация этого произведения в нашей стране. Из-за дикой травли, вызванной изданием этого романа за рубежом, из-за полного запрета печататься у себя на родине (один и тот же почерк душителей слова!) Замятин и вынужден был в 1931 году уехать за границу.

В том же 1988-м в «Художественной литературе» вышло «Избранное» Владимира Набокова - вообще первая книга этого писателя в нашей стране. А в далеком Кишинёве издали «Неуёмный бубен» - сборник произведений Алексея Ремизова. Стотысячного тиража этой книги в малиновом переплете хватило и на московские магазины. Солженицын оказался прав...

1989-й развеял все сомнения: четыре новых сборника Аверченко (в разных издательствах), двухтомник Марка Алданова, две книги Бориса Зайцева, две - Ремизова, три - Замятина, пять книг Набокова, включая «Лолиту» в «Известиях» стотысячным тиражом. А ещё книги Георгия Иванова, Дмитрия Мережковского, Ирины Одоевцевой, Михаила Осоргина, Тэффи, Ходасевича, Ивана Шмелёва... Здесь же книги эмигрантов недавних - «Верный Руслан» Георгия Владимова, «Хочу быть честным» Владимира Войновича, сборник Александра Галича. А сколько было публикаций в периодике!

И всё же в этом пиршестве открытий, возможно, самым громким событием того года стал выход книги «Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля». Это был сборник материалов. В нём предоставили слово и обвиняемым, и обвинителям, и тем, кто пытался защищать писателей, и пособникам палачей. Стыдно перечитывать и сейчас гнуснейшее письмо в «Литературную газету», подписанное группой профессоров и преподавателей нашего родного филологического факультета. Честь альма-матер спас один из самых любимых учителей, человек прирождённо интеллигентный, деликатный, даже застенчивый, чрезвычайно рассеянный, похожий на повзрослевшего Винни Пуха, но, оказалось, радищевской отваги, - доцент Виктор Дмитриевич Дувакин. За несколько лет до нас в его семинаре занимался Андрей Синявский. Во время судилища над его бывшим учеником Виктор Дмитриевич явился в зал суда на Баррикадной для дачи свидетельских показаний. В тот февральский день 1966 года над Москвой громыхнул гром: «Я горжусь тем, что „гадкий утёнок", который много лет назад впервые переступил порог моего семинара, вдруг воспарил таким прекрасным белым лебедем...» Надо ли говорить, что через месяц на учёном совете филфака В.Д. Дувакин был отстранён от работы на факультете.

В 1989 году мне довелось быть в Париже. Позвонил Андрею Донатовичу Синявскому. Трубку взяла его жена Мария Васильевна Розанова. В гости пригласила на вечер того же дня. Продиктовала адрес, звучавший для меня музыкой: улица Бориса Вильде... Андрей Донатович покорил - с первого рукопожатия - абсолютной духовной свободой, подлинной, радищевско-герценской закалки. Внешне он был похож и на Виктора Дмитриевича Дувакина, и на Льва Николаевича Толстого. На Толстого всё-таки больше - у Виктора Дмитриевича не было бороды...

В сумятице тогдашнего бытия, по-видимому, неотмеченным осталось одно весьма знаменательное явление: 1991-му году - году падения коммунистического режима - предшествовал год Солженицына. Газеты ловили тогда каждое заявление изгнанника; журналы соперничали за право печатать главы его произведений; одна за другой выходили книги, за чтение которых ещё несколько лет назад можно было получить срок; сразу несколькими изданиями печатался ошельмованный, «всенародно осуждённый» и почти никому неведомый «Архипелаг ГУЛАГ». И действительно вся страна вместе с М.С. Горбачёвым обсуждала доступное теперь каждому солженицынское эссе «Как нам обустроить Россию»... Именно в 1990-м, в год Солженицына, была наконец отменена цензура.

Сейчас залы «Русского зарубежья» имеются практически во всех крупных библиотеках. В Российской государственной библиотеке - бывшей «Ленинке» - поступили просто: в «Русское зарубежье» переименовали спецхран, фонд-тюрьму. Он открыт для читателей, но хранится по-прежнему отдельно. На всякий случай?..

Насчёт клубнички

«Люди, знающие иностранные языки, зарубежную культуру, нужны всегда и везде», - с этой мыслью летом 1921 года из Саратова в Москву приехала двадцатилетняя девушка, круглая сирота Рита Рудомино. Сама она к тому времени свободно владела тремя иностранными языками. Со своей идеей стала ежедневно, как на работу, ходить на Чистые пруды, в ведомство Луначарского - Наркомпрос. «Под глазом Ильича, - писал Ремизов, - Луначарский насаждал просвещение в России». Юной визитёрше отвечали: - Девочка, ты пойми, у нас сейчас голодное, холодное время. Люди не знают русской грамоты, а ты с иностранными книгами пристаешь!..

Она продолжала ходить - и добилась своего. В октябре 1921 года на свет родилась как самостоятельное учреждение Библиотека иностранной литературы. Со штатом в пять человек, включая уборщицу. Только называлась тогда библиотека Неофилологической.

Расположились в Денежном переулке, дом 9, в квартире на верхнем, пятом этаже. «Неотремонтированное помещение, без отопления, почти без света, без лифта, без мебели, окна без стёкол», - вспоминала Маргарита Ивановна. Около двух лет здесь обитали беспризорники. Весь паркет и всю мебель они пустили на обогрев.

Библиотекари взялись за обустройство. На соседнем Смоленском рынке заведующая обменяла привезённую из Саратова подушку на печурку. Стёкла раздобыла на Страстной площади, носила их сама, пешком, - нельзя же с таким сокровищем - в трамвай! А об извозчике и речи не могло быть - почти нищие... «Сейчас мне трудно представить, как я могла такое носить. Хотя нет! И сейчас бы понесла, если бы нужно было», - это Маргарита Ивановна пишет шесть десятилетий спустя.

Вскоре появились и читатели. Имена первых двух уже назывались. Один из них - Корней Иванович Чуковский. Он тоже вспоминал о библиотеке той поры - «холодная, промозглая, тёмная, вся заваленная книжною рухлядью. Стерегла это добро исхудавшая, иззябшая девочка с распухшими от холода пальцами».

Другим пионером был земляк Маргариты Ивановны, знакомый ей ещё по Саратову, замечательный поэт и прекрасный переводчик с нескольких языков - Михаил Александрович Зенкевич. Вот только жить ему было негде - и заведующая поселила его в библиотеке, в комнатке на антресолях. Здесь до него жила двоюродная сестра Маргариты Ивановны, будущая балетная знаменитость Ольга Кирова. С помощью Клары Цеткин ей удалось уехать к матери в Париж.

Легендарная Клара Цеткин, один из руководителей Коминтерна, жила в пяти минутах ходьбы от библиотеки, в Кропоткинском переулке, в особняке с огромным, возможно, самым большим окном в Москве - знаменитом творении Ф.О. Шехтеля. Ежедневно она получала гору левой периодики - из многих стран мира. Маргарита Ивановна встретилась с Цеткин. Та внимательно выслушала юного библиотекаря и порешила:

- Вот что, девочка. Приходите ко мне в комнату, не стесняйтесь, если я буду спать или дремать. Берите газеты и журналы, но только с левой стороны кресла, те, что уже прочитаны. С правой же стороны пока не трогайте...

Маргарита Ивановна ежедневно наведывалась в особняк, подружилась с великой революционеркой. А та, в дополнение к периодике, стала выписывать из-за границы новейшие учебники, самоучители, различные пособия - специально для библиотеки.

Неофилологическая библиотека оказалась единственным местом в Москве, где любой посетитель мог знакомиться со свежей зарубежной периодикой. Число читателей библиотеки возросло в десятки раз...

В январскую стужу 1924 года - на следующий день после похорон Ленина - в библиотеку явился сам нарком Луначарский. Его сопровождал завхоз наркомата. Ни с кем не здороваясь, не раздеваясь, даже шапки не сняв, народный комиссар просвещения молча обошел библиотеку. Заглянул и в комнатки на антресолях. Уходя, бросил лишь одно слово: «Беру!..»

Семья наркома жила в Кремле. Но ему - с молоденькой актрисой Н. Розенель (на 27 лет моложе Анатолия Васильевича) - захотелось иметь отдельное жильё.

Через некоторое время в библиотеку пожаловала и госпожа Розенель. Её сопровождал нарком просвещения. В руках Наталья Александровна держала большую плетёную корзинку со свежей клубникой. Нет, не для царского гостинца бедным библиотекарям. Мадам кушала ягоды, осматривая помещение. Оно ей понравилось так, что уходить не хотелось. Библиотекарям предложили покинуть квартиру в тот же день. Маргарита Ивановна жила в библиотеке. Она была беременной, чувствовала себя неважно. Попросила разрешения остаться до следующего дня. Нарком разрешил. И в это мгновение актриса пронзительно закричала и в сторону заведующей - к счастью, в стену - снарядом полетела корзина с клубникой...

Многие годы в доме 9/5 по Денежному переулку (в недавнем прошлом - улица Веснина) был открыт Музей-квартира А.В. Луначарского. А Глазовский переулок, на перекрестке с которым стоит дом, назывался улицей Луначарского. Сейчас там висит мемориальная доска: « В этом доме... по 1933 год жил первый народный комиссар просвещения... писатель и публицист...» Разумеется, о Неофилологической библиотеке сей мемориал не сохранил ни малейшего упоминания.

Владимир Брониславович Сосинский никогда не отпускал гостя без какого-нибудь сувенира. Однажды он подарил мне небольшую самодельную тетрадочку с произведениями Алексея Ремизова, отпечатанными на машинке. Копия была не первой и даже не второй, но читалась без труда. Начиналась книжица опусом с длинным названием - «Скоморошьи лясы. Бабинькин кочет (Комиссару просветительному)»

Говорит он о чём хочешь:
сегодня о христианстве,
завтра об обезьянстве, -
сегодня ублажает,
а завтра хобот выставляет...

Библиотека после незабываемых посещений наркома сменила несколько адресов, пока не оказалась на улице Разина...

...Ушла в легенду

Жемчужина на Варьском крестце - усадьба Юшки, широким царским жестом дарованная англичанам, - многое познала на долгом своём веку.

В середине следующего, XVII столетия, социальное потрясение - революция, которой так опасался Грозный и убежища от которой он испрашивал у Елизаветы, - совершилась. Но не в России, а в Англии. Королю английскому отрубили голову.

Немного времени спустя и в России полыхнула крестьянская война. Однако предводитель её был схвачен и, закованный в цепи, - «цепной вор» - провезён по запруженной толпой Варварке на Красную площадь для страшной казни - четвертованием. В память этого события в советское время улицу назвали именем вождя восставших - Разина.

Русский царь Алексей Михайлович, определивший меру наказания Стеньке Разину, оскорбился и за своего обезглавленного английского собрата. Он выслал англичан из России, а усадьбу на Варварке вернул в царские владения. Вскоре её купил за 500 рублей родственник царя - боярин Иван Андреевич Милославский.

При Петре здесь располагалась арифметическая («цифирная») школа. Затем усадьбой владел московский купец Афанасий Антипович Солодовников, после него - нежинская гречанка Екатерина Зотовна Милас... И каждый владелец старался «улучшить» - надстроить или перестроить доставшиеся ему палаты.

Окончательный свой вид - с огромными окнами-витринами и белыми колоннами на уровне второго и третьего этажей - дом обрёл в начале ХХ века. В это время им владела торговая фирма «Леопольд Нейтеллер», занимавшаяся оптовой продажей галош товарищества «Российско-американской резиновой мануфактуры». Крышу дома, естественно, венчала видная отовсюду вывеска-реклама - «ГАЛОШИ».

В 1948 году по решению Правительства в доме расположилась Всесоюзная государственная библиотека иностранной литературы, в обиходе - «Разинка». Древние палаты, якобы находившиеся когда-то на этом месте, считались навсегда утраченными. И были бы утрачены, если бы не подвижничество Петра Дмитриевича Барановского.

Палаты Старого Английского двора - усадьба Юшки - восстановлены в их изначальном виде. Они возродились из небытия. Сейчас там открыт музей.

Библиотека иностранной литературы уже четыре десятилетия находится в новом здании - на берегу Яузы, на оживлённейшем крестце. Она носит имя Маргариты Ивановны Рудомино, своей создательницы. И подобной библиотеки в мире больше нет.

А в легенду ушла «Разинка», библиотечное «посольство», где в далёкую пору хрущёвской «оттепели» так любили проводить вечера московские студиозусы.

Из библиотечного фольклора

(Частично по книге М.И. Рудомино «Моя Библиотека». М., 2000)

 

Там, над «Англицким подворьем»,
Трёхэтажный домик был -
Не рабочим местом только,
Был нам домом ВГБИЛ.

***

Нам осталось от Бобра
Много всякого добра.
Вещи очень странные -
Книжки иностранные.

***

По соседству у бояр*
Стали нам безвредны сразу
Низкопоклонства злой угар
И иностранщины зараза.
(*На улице Разина библиотека соседствовала с домом бояр Романовых.)

***

Ах, на аглицком дворе
Тесно стало детворе.
Сделали мы паузу -
И айда на Яузу...

***

В новом доме, в новом доме
Всё блестит, как в гастрономе,
Ну а в зимнем во саду
Не хватает какаду.

***

Я книге посвящаю сей куплет:
Прекрасней книги
                       мухобойки нет.

***

Я не буду горевать,
Заводить интрижки.
Лучше буду я читать
На малайском книжки.

***

Несём мы с детства, как вериги:
«Всем лучшим я обязан книге».
Спросили как-то у вампира:
- Ты что же, не читал Шекспира?

- Читал, - обиделся вампир,
- Но у меня другой кумир.

***

Пищала мышка из подвала:
- О Данте зубы я сломала...
Неужто после этих мук
Она - не кандидат наук?

***

В библиотечном нашем зданье
Для книголюба нет границ:
Собранье книжек иностранных
И самых милых женских лиц.

***

Кто привык за победу бороться,
Только в Разинку смело идёт.
Не сразу всё найдется,
Но пусть он не сдаётся,
Получит, если подождёт!..

(Из «Гимна ВГБИЛ»)

< Предыдущая		Следующая >