Литературная учеба

Человек, рискнувший писать о нынешней религиозной поэзии, явил бы недюжинную отвагу, потому что это область неисчерпаемая. Кажется, уже и нет в России поэта, не осмелившегося сказать свое рифмованное «Верую». Среди них есть люди редкой искренности, которые говорят это «Верую» так же серьёзно и подлинно, как, православный человек в храме следом за возгласом «Двери! Двери! Премудростию вонмем!», когда сердце сжимается, и ты понимаешь, какую грозную ответственность берёшь на себя с этой «присягой». И если я не назову сейчас имён этих подлинных поэтов, то только чтобы не положить тень на остальных, которые, может быть, менее точны в «формулировках», но так же чисты в побуждении. Да уж и написано о них много и повсеместно.

Меня же более занимает сегодня поэзия, которая рождена не светскими, хотя бы и «глубоко верующими» (как будто есть «мелко верующие») людьми, а поэзия, вышедшая из-под пера самих батюшек. И батюшек часто ещё достаточно молодых, пришедших в священство после совсем недавнего крещения. Это не должно вызывать смущения у «ветеранов веры», потому что Григорий Богослов и Василий Великий (Отцы Церкви) крестились в тридцать лет после высокой афинской философской школы, которую трудно было заподозрить в христианстве. И равноапостольный Константин Великий крестился только на смертном одре. И я уж не решусь напомнить о сменившем Григория Богослова на Константинопольской патриаршей кафедре Нектария, который и вовсе был крещён одновременно с избранием в патриархи. Меряться верою - последнее дело. Тем более уже так давно сказано, что «последние будут первыми». И Иоанн Златоуст приветствует в Пасхальном слове одинаково и работников первого, и работников «одиннадцатого часа».

Мы все работники «одиннадцатого часа»
Изъязвили нас ржавые мелкие единства,
Времени ток вымыл мел из остова веры,
Ядовиты наши воления и правды.

Слишком ещё слышен в воздухе голос недавнего «сверхчеловека», который надеялся построить рай силой своего «гармонического развития». Слишком ещё слышен чуть не две тысячи лет назад прозвеневший в римском Колизее и всё не утихающий рёв этого неутомимого «сверхчеловека», чьи лозунги в мире меняются, а «гармоническое развитие» нет.

Солнце гремит. Яростный
Ревёт стадион:
«Заводы - рабочим,
Землю - крестьянам,
Христиан - львам!»

Эта последняя строка призыва при перемене других остаётся постоянна, и молодой христианин слышит это в каждой Литургии иногда лучше «ветерана» и не забывает, что звучащий перед «Верую» возглас дьякона «Двери! Двери!» напоминает, что отныне Церковь - его единственное государство, которое если не защитит, то не предаст его.

И когда бы мы все это помнили, мы были бы здоровее духом, и церковь касалась бы главою неба.

Поэтов среди священников и дьяконов делается всё больше. Может быть, с лёгкой руки иеромонаха Романа Матюшина, который открыл эту дверь после долгого поэтического поста в церкви первым. Но и, конечно, не только поэтому. Этой поэзии просто пришла пора. Только традиция отца Романа, как и московского дьякона «псковского извода» отца Георгия Малкова, или красноярского священника Виктора Теплицкого, или костромских протоиереев Андрея Логвинова и Вячеслава Шапошникова есть всё-таки именно традиция - голос материнской церкви, каков он был и в иные времена. Детали, воздух стихов, конечно, меняются в соответствии с веком, но тон остаётся тот же - давно определённый, «спасительный», «недвижный», канонический. И не подписывай, что это стихи батюшек, читатель догадается по учительности слова.

А вот сегодня (в самое уж последнее время) является священническая поэзия, которую вчера и предположить было нельзя. Из смирения и дерзновения, между которыми колеблется душа христианина, поэзия выбирает дерзновение, без которого смирение будет ложно. Может быть, это ещё говорит молодость батюшек, а обиход и требы понемногу смирят вопрошающую душу, но мне кажется, что с ними вливается в старые мехи церкви молодое вино, без которого кровь застаивается. Молчание десятилетий безверия переменило сами векторы времени, сам воздух и словарь мира. Церковь вновь оказалась «молода», как в века первых соборов и зажгла новое небо. От этого и вглядчивость, и «хождение по краю», и беззащитность и пугающая «ветеранов» резкость мысли и словаря.

А чтобы мысль читателя не разбегалась и чтобы услышанное запечатлелось глубже, мы почитаем стихи только одного поэта (часть их я только что процитировал). Это священник Спасского собора в Минусинске Красноярского края отец Сергий Круглов, рукоположенный во иереи в 1999-м году. Да и стихов хочется показать побольше, чтобы было понятно, что это не случайность, не нечаянная проговорка, а долгая «речь» сердца, «рабочий день души». По одному-то примеру оглядки на горечь дня можно у разных поэтов найти, но грозная чистота последовательного открытого стояния перед вызовами времени, редки, как редка вообще высокая поэзия.

Мне хочется напечатать их именно в утешение и ободрение тем беспокойным искателям «у стен церкви», которые сегодня есть в каждом храме и мучают батюшек неустанностью вопросов и мечутся между приходами в поисках как раз слова, которое отозвалось бы их сердцу и не оставляло их такими одинокими. Видите, эти вопросы горят и в священническом сердце, и, значит, вас двое. И, значит, как в первые века, чьи вы дети, опять можно глядеть вперед с должным мужеством, которое звенит в вашем ясном и навсегда принятом «Верую»:

Возможно, скоро погоня, и нам
Придётся бежать во тьме. Не бойся:
На всяком камне,
О который мы споткнёмся в беге,
Раздерём локти, расколем головы,
Вырастет Церковь.
Ты - Петр отныне.