Литературная учеба

Когда-то, ещё при критическом реализме, Чехов хвастался Суворину: видите, мол, пепельницу, хотите - о пепельнице напишу. В каком-то смысле Ирина Сурнина тоже пишет о «пепельницах», то есть как бы и ни о чём. Её проза существует по принципу свёрнутого пространства. Это когда километры и километры стиснуты в крупицу и ничтожная причина даёт импульс, высвобождающий значительные энергетические массы. Поэтому, несмотря на небольшой объём, произведения Ирины Сурниной не назовёшь миниатюрами. Как-то язык не поворачивается.

Героини Ирины Сурниной одновременно существуют в двух измерениях. Одни ходят по чиновникам или по магазинам или купают сына с племянницей в реке. Другие между тем где-то витают, ведут нескончаемый диалог (часто сами с собой). И это не болезненное раздвоение личности, а нормальный способ существования мыслящего и чувствующего человека.

Толчком для «писания» Ирине Сурниной часто служит «незначащий», казалось бы, эпизод, мимолётное впечатление. Вот голос в окошечке секретаря префектуры напомнил о погибшей подруге («Летящая»), вот выбор новогодних подарков даёт повод для промежуточного подведения итогов («Длинное солнце»), вот зашёл случайный гость, посидел недолго, поговорил о том, о сём и ушёл («Гость»). Но эти мелочи погружают рассказчицу в пучины рефлексии, из которых она лишь изредка выныривает на поверхность сюжета. Сам же событийный ряд пунктирен и выполняет откровенно служебную роль - время от времени возвращать героиню в реальность: «...После Ленка вежливо стучалась, поправляла смущённо очки и волосы. Блокнот ей, может, подарить?» («Длинное солнце»).

Эта реальность написана то ли телеграфно, то ли конспективно. Иной раз до того сжато, что целая жизнь умещается в полторы строки: «Растаяло много снегов. На руках набухли вены. Менялись ноты, дирижёры. Оставались только натёртая скула и желание спать» («Страсти по Матфею»).

И наоборот - в «эмоциональной» части (в пейзажных ли зарисовках, в экспрессивных характеристиках) Ирина Сурнина не жалеет ни слов, ни красок. Речь её становится взволнованной, интонированной, метафоричной. Словом, как в стихах. «Память вынесла пронзительное соло из баховских "Страстей по Матфею". Скрипка ласково ёрзала в сердце, говорила, что всё понимает, но ничего не может поделать, и, наплакавшись, пропала бог весть куда. Потом вступила грудным сопрано женщина и повела её, как маленькую, за ручку в небо. Шли медленно, но дыхание перехватывало от высоты и восторга. Всё забылось и осталось одно детское удивление перед звуком, который заполнил всю летящую голубизну» («Страсти по Матфею»).

Ирина Сурнина пишет в свободной ассоциативной манере. Её проза - даром что «в строчку» - сделана по законам лирики. Порой кажется, её тексты рассыпаются горошинами отдельных картинок, как бы моментальных снимков: «Хорошо валяться на траве у самого нашего вуза. Страницы учебника нагреваются. Недалеко старинное махонькое кладбище, совсем не страшное. С пенёчками памятников и редкими резными крестами» («Летящая»).

Или - «Река Алей плыла, виляя за гаражи и проблёскивая чешуйками света» («Алей»).

Или - «Новый год: ели завалены снегом и шар луны. Где его не хватает - фонари» («Длинное солнце»). Каждый такой «кадр» - эдакое микропроизведение, как бы обладающее самостоятельной ценностью. И героини Ирины Сурниной копят их, откладывают в дальние ячейки памяти в порядке поступления. Однако такая «неорганизованность» распадается, чтобы в финале слиться в единое впечатление.

Проза Ирины Сурниной не только ёмкая и яркая, но ещё и умная. Некоторые её наблюдения и остроумны, и точны: «Народники вообще тянутся в пианисты, как простонародье в интеллигенцию», «сгрудиться над балалайкой» («Длинное солнце»). Или - ребёнок разглядывает фотографии: «На фотографиях жили весело, ездили в разные города, улыбались» («Колечко»). Но иногда она впадает в ложную многозначительность: «Со временем смерть - просто история» («Летящая»); «У тех, кто попробовал пути, уже не будет покоя» («Длинное солнце»).

Вообще-то Ирина Сурнина, как и водится у авторов лирической прозы, чаще говорит «от себя». Её (или предельно близкой ей рассказчицы) чувства, впечатления, оценки не менее важны, чем описываемые ею персонажи. Но в рассказе «Гость» акцент смещается на «другого», на «чужой» характер, «чужую» судьбу. Здесь взгляд автора становится отстранённым, манера письма - сдержанной. Эмоциональную субъективность сменяет типическое обобщение. Герой «Гостя», интеллигент-неудачник, умный, но бестолковый, клянущий жизнь, но сам же и повинный в её каверзах - фигура ёмкая и узнаваемая, в том или ином варианте знакомая каждому.

Конечно, не всё у Ирины Сурниной ровно. Есть и неестественность диалогов, и малооправданное «вживление» стихотворного текста в нежную ткань поэтической прозы («Тридцать три»). Последнего, кстати, опасались такие авторы, как Набоков и Пастернак. Однако куда убедительнее те богатые возможности, которые она открывает, совмещая смех и слёзы, повествование и переживание, краткость и глубину. Словом - лёд и пламень.