Литературная учеба

 

Про Анну и дождь

 - Господи, ну когда же этот дождь кончится! - Анна стояла у окна близко-близко, почти касаясь стекла лбом. Пыталась что-то разглядеть сквозь бегущие струйки. В её глазах отражался непомерно огромный, серый и сырой день. Глаза Анны внешне были похожи на него - серые и большие, и в них тоже поблёскивала влага. На ней было новое платье - серебристое, с чёрными вставками на груди и узким чёрным поясом. Линия обнажённых рук и плеч только казалась плавной - в любой момент она могла сломаться, изогнуться от нарастающего отчаяния или нечаянной радости.

Этот день воистину был огромным, почти бесконечным. Анна посмотрела на круглые настенные часы с жёлтым пластмассовым ободом, совершенно нелепым на фоне светлых, жемчужно-опаловых обоев. Он их купил, конечно, не посоветовавшись с ней. Просто увидел, что в соседнем с часовым салоном магазинчике висят такие же. Минутная стрелка прилипла к циферблату, как язык к гортани человека, мучимого жаждой. Анна вновь сокрушённо вздохнула и перевела взгляд на окно. Он не приедет, пока не кончится дождь.

Её дыхание было слабым и ровным, лицо спокойно, разве что немного бледней обычного.

Дождь лил с вечера. Не переставая, не ослабевая. Прозрачной стеной отгородил их маленький посёлок от мира, оставшегося далеко внизу. Зимой здесь работала горнолыжная база, а летом селились альпинисты. Постоянно тут жили немногие. В основном те, кто имел отношение к турбазе - спасатели, инструкторы, обслуживающий персонал. Она работала врачом. А он - спасателем. Он влюблён в свои горы не меньше, чем в неё - ну и что с того? Иногда они вдвоём ходили по несложным маршрутам, поднимались по заросшим склонам на плоские каменистые вершины. Смотрели на растворяющиеся в облаках белые пики настоящих гор, заглядывали в тёмные узкие расщелины. Они уходили в этот верхний, далёкий от всего человеческого мир, забывая обо всём, что оставалось внизу. Тонули в синеватой, прохладной тишине, погружаясь в неё тем глубже, чем выше забирались. И самое главное, во время этих походов она никогда не испытывала страха. Её любимый был рядом, а значит, ничего плохого не могло случиться.

Такие дожди в период межсезонья здесь не редкость. Когда юго-западный ветер гонит с моря тёплый, перенасыщенный влагой воздух, и тучи напарываются разбухшими животами на вершины, переваливая через горный хребет.

Анна смотрела в окно, словно хотела взглядом разодрать плотную свинцовую вату, обложившую небо. Ей почти ничего не было видно, только несколько соседних строений да размытые тени склонов, бока которых косо зачёркивали дождевые полосы. Мимо, в унылом полёте уносились куда-то невесомые белые клочья. Пейзаж, от которого в ясную погоду всё обрывалось внутри, стёк с картины, оставив грязноватые пятна и подозрительные разводы.

Анну вдруг пронзила невозможная, чудовищная мысль.

 - Он едет, он сейчас в дороге!

Но тут же она отбросила эту совершенно нелепую выдумку. Нет, он этого не сделает! Ведь он тогда... Он поклялся, что никогда больше не поедет по этому страшному серпантину в такую погоду. Пусть делает всё что угодно, но только не это!

Сердце Анны, заколотившееся вдруг быстро и неровно, вновь успокоилось. По её лицу скользнула едва заметная гримаса, которую можно было принять и за улыбку, и за выражение боли.

Время плелось нерадивым посыльным, позабывшим о своих обязанностях. Она покачала головой, отгоняя непрошенные мысли, и присела на стоявшую у стены софу мягкого персикового цвета. Посмотрела на свои смуглые запястья, казавшиеся ещё тоньше на светлом фоне. Как сжимали их его руки, ещё более тёмные, загоревшие под беспощадным высокогорным солнцем. Как ласкали её эти сильные, родные руки. Она закрыла глаза, приложила ладонь к щеке, представляя, будто это его ладонь, коснулась её губами... Скорее, скорее бы он приезжал. Но только когда кончится дождь!

Теперь не было сомнений - Анна чему-то слегка улыбнулась. А потом перестала дышать - её сердце остановилось.

Запищали приборы, на экране монитора зелёные огонёчки прекратили свои ритмичные скачки, синусоида разгладилась, вытянувшись в лаконичную, как последняя записка, нить.

Выходя из реанимационного отделения, врач сказал медсестре.

 - Я знал её мужа. Он разбился год назад на горной дороге. Была страшная непогода, а он спешил на её день рождения...

 - Бедная. Ведь вчера, у неё как раз был день рождения? Такая молодая, красивая. Как жалко-то, Господи.

 

Пропавший день

Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса,
в сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,
в сумеречном воздухе исчезающие небеса?

                                                     Иосиф Бродский

- А давай, кто дальше плюнет?! - И Тимка провёл носком кеда глубокую кривую борозду в дорожной пыли. Я с сомнением взглянул на него:

- Ну давай. А ты скажешь, что там, за Трошкиным бугром?

- Скажу, скажу. Плюй.

Я набрал слюны, носом втянул воздуху под самую завязку и плюнул. По-моему, неплохо. Тим, сощурившись, глянул на тёмные комочки, показавшие пределы моих плевательных способностей. Отошёл на несколько метров, разбежался и со всего духу харкнул, резко остановившись перед бороздой. Он чуть не упал на дорогу, но удержался, отчаянно взмахнув руками.

- Во как надо! - снисходительно сказал он и широко шагнул между моим плевком и своим.

- А-а, нечестно! Ты с разбегу... - пытался протестовать я, скорее, для порядка. Но куда там, мой двоюродный брат даже не слушал. Он пошёл быстро вперёд, не оглядываясь, а мне оставалось только припустить за ним рысцой. Нет, я, конечно, не спорю, он и вправду плюёт дальше и бегает быстрее, и намного сильнее меня. Ведь Тим на два с половиной года старше. И если придётся, то любому за меня надаёт. Правда, иногда он становится таким же придурочным, как другие большие пацаны, и тоже начинает выделываться.

Я немного полноват, мальчишки надо мной из-за этого частенько подшучивают. И не очень любят брать в команду, если хотят во что-нибудь сыграть. Ещё мне ужасно не нравится моё имя - Антон. Какое-то глупое. Меня иногда дразнят: «Антон - сто тонн», или «Антон - батон», или ещё похуже. И так при этом смеются, что я чуть не плачу от обиды. Но Тим всегда за меня в таких случаях заступается.

Наконец я его догнал и прыгнул на спину.

­- Дуб или берёза?!

- Дуб! - мой братец, резко нагнувшись, стряхнул меня со спины и чуть было не уронил на дорогу, но в последний момент придержал. Он заглянул мне в лицо, состроив свирепую рожу. Его губы растянулись в зловещей ухмылке, а глаза стали, как у дикой кошки. Но я не испугался. Я-то знал, что он притворяется. Хотя, если его разозлить по-настоящему, то можно чего угодно ожидать. Тим вообще отчаянный. Побить может любого, пусть хоть на год старше или даже на два. С виду-то и не скажешь. Ростом чуть повыше меня и худющий-прехудющий. А ловкий, как индеец! По деревьям там лазать или через заборы - это он лучше всех умеет.

- Тимон, отпусти!

- Не-а.

- Ну, отпусти. Что ты, как дурак!

- Сам, как дурак. Чё ты на людей кидаешься?

- Ничего, просто...

- «Просто» знаешь, что бывает? - и он рывком поставил меня на ноги. - Давай резче двигай, а то папа с мамой тебя потеряют и плакать будут.

И верно, уже темнело. Мы весь день жарились на солнышке и бултыхались в Глуховском - это такое озеро, туда надо идти целый час. Но если на велике, то быстро получается. Только мне велосипед ещё не купили, а Тимка на своём влепился в забор и поставил огромную восьмёрку. А вообще он часто берёт меня на рамку, и мы вместе катаемся по деревне или на озеро ездим. Мне одному туда нельзя, но с Тимом родители скрепя сердце отпускают.

Да-а, мы так здорово побесились с пацанами, что совсем забыли про время. И когда собрались, на берегу почти никого не осталось. Вот и идём теперь домой на закате одни-одинёшеньки. Солнце низко-низко висит над дорогой и светит красным холодным светом прямо в лицо. Деревья стоят тёмные, мрачные. Устало вздыхают и поскрипывают как-то тоскливо. Поднялся ветерок, из леса потянуло сыростью, и стало совсем неуютно.

Я тронул Тима за рукав рубашки. Вообще-то не очень люблю держаться за руку, но тут почему-то захотелось. Брат, присмирев, молча сжал мою ладонь, и мы пошли, взявшись за руки, словно маленькие.

Мы уже подходили к деревне, когда я его снова спросил деланно бодрым голосом:

- Тима, ну что там за Трошкиным бугром? Скажи. Ты же обещал.

Он сначала ничего не отвечал, а потом медленно повернулся ко мне. Я аж чуть не подскочил - глаза у него закатились, зубы оскалены, и он как завоет! Я ему:

- Перестань! Ты чего?! - а он страшным скрипучим голосом мне и говорит:

- Там играют мёртвые дети!!! Ха-ха-ха! И тебя к себе заберут! - и тянется ко мне скрюченными пальцами. Кожа у него на лице позеленела, - это точно, не вру!

Я попятился и сам, наверное, позеленел от страха.

Тут я должен рассказать, почему вообще у него про этот Трошкин бугор спрашивал. Где он находится, я точно не знаю. Где-то рядом с деревней, как раз если в сторону Глуховского идти. Самое главное тут вот что. Иногда я слышу голоса. Нет, не замогильные какие-нибудь, а самые обычные - детские. Бывает, выйду вечером во двор, прислушаюсь - и точно! Играет где-то ребятня. Не то в футбол, не то в выжигалу или в конька-воронка. Голоса еле-еле слышно. И так мне хочется поиграть с пацанами, так хочется в компанию! Я один раз бегал по всей нашей стороне, искал, где же они играют. И на берегу смотрел, и на старом стадионе, и куда только не заходил - нигде не нашел. А голоса звучат, да так весело. Только откуда-то издалека, даже не понять откуда. Когда я вернулся во двор, мама меня отругала за то, что я без спросу со двора убежал, а уже поздно было. Я ей объясняю, что хотел ребят найти:

- Ты разве не слышишь, - говорю, - как они кричат?

Мама ничего не услышала и погнала меня ноги мыть. И больше я никому про эти голоса не говорил. Только ещё Тиму. А он с загадочным видом сообщил мне, что эти голоса долетают из-за Трошкиного бугра. Я у него давай выспрашивать, почему из-за Трошкиного бугра и что там вообще есть. Тимка только головой покачал и сказал, что когда придёт время, я всё узнаю. А тут, по дороге домой, я что-то опять пристал к нему с расспросами.

Так вот, отскочил я от этого дурака несчастного чуть не в обочину. У самого слёзы на глазах. А он тянется ко мне трясущимися руками и стонет, и сипит. Жуть просто. Но тут со стороны деревни к нам какое-то белое пятнышко стало приближаться и превратилось в моего старшего родного брата Ивана. У него на велике фара стоит, он ей гордится, как не знаю чем. Ванька старше меня на пять лет. Мы с ним не очень ладим - вредный он и наглый чересчур. Ткнуть в бок исподтишка или поставить подножку для него, по-моему, первая радость в жизни. Но тут я сам ему обрадовался, словно ящику с мороженым. Он подкатил к нам и говорит:

- Тоха! Ну ты и получишь сегодня! Мама всех соседей обошла. А ну, давай быстрей топай.

Тиму он ничего не сказал. Только кивнул. А чего ему говорить? Родителей своих он не боится. Если что-то натворит, за что попасть может, то сбежит куда-нибудь и всё. А ругать его или лупить всё равно без толку - как об стенку горох.

В общем, развернулся Иван на своём «Урале» и домой погнал - обрадовать родителей, что с нами ничего не случилось. Конечно, он мог бы и меня прихватить, но тогда Тимке пришлось бы одному тащиться. Так что я даже не стал брата просить, чтоб на велик взял. А он, гад, издали уже мне кричит:

- Шевели батонами, жиробас!

Тим сразу нагнулся и поднял камень, но я ему сказал:

- Не надо, Тима. Пусть едет.

Он уже опять стал нормальным. Глянул презрительно на меня, швырнул камень в лес и молча зашагал вперёд. Ну а я следом за ним. Так молча и дошли до нашего дома. Я остановился у калитки, а Тимыч прошёл, не оглядываясь, дальше и только потом бросил мне:

- Пока!

- Пока, Тим! - ответил я и закрыл за собой калитку.

Влетело мне, конечно, капитально. Папа дал подзатыльник, отругал и сказал, чтобы завтра я с утра шёл в огород полоть картошку, а на улицу - ни ногой. Ванька корчил издевательские рожи и довольно похохатывал. Просто противно - здоровый лоб, в седьмой класс скоро пойдёт, а ко мне всё равно лезет. Но хуже всего было видеть, какие у мамы глаза грустные и мокрые. Она упорно на меня не смотрела и молчала весь вечер. От этого мне самому захотелось плакать, но я сдержался.

После ужина меня сразу отправили мыться и спать.

Когда я проснулся, то ничего не понял. Почему-то одетый лежу на диване в нашем зале. И как-то темновато. Рано, видать, совсем. Я встал. Зевая, потянулся. Потом вышел на улицу. Смотрю, мама бельё на веревки вешает. А небо ещё тёмное, даже звёзды видны. Я ей говорю:

- Мам, ты что в такую рань бельё вешаешь?

А она на меня посмотрела и отвечает:

- Да какая же рань? Наоборот, поздно уже.

- Как поздно? Вон ещё как темно. И почему вы меня на диван перенесли? Я что забыл раздеться вчера?

Мама опять на меня внимательно посмотрела.

- Ты что, сыночек? Мой бедный, тебе, наверное, голову напекло на речке. Когда дядя Слава нас привёз, ты спать захотел и прилёг. А сейчас вечер уже. Вот и темно.

- А мы вчера с Тимкой разве не поздно пришли? Папа же запретил мне...

- С каким Тимкой, милый? Вчера ты нас всех напугал. Разве можно было одному... Антоша, да что с тобой? Ты хорошо себя чувствуешь?

Я ничего не ответил. Кивнул только. Подошёл к калитке и стал прислушиваться. Едва слышные звенели детские голоса...

 

За дремучими лесами, за высокими горами...

Сегодня был выходной день, и Ксюше не надо было идти на площадку. Там, конечно, тоже хорошо - можно болтать, играть с подружками, но дома ей всё же больше нравилось. Проснулись сегодня очень поздно - она и Дима. Мама-то, как всегда, встала засветло, а папа ещё вчера, ну или позавчера уехал с друзьями на рыбалку. А вот они долго ещё бесились на постели. Дима вылез из своей кроватки и перескочил на диван, где Ксюша ночевала с мамой. На широченном родительском диване места для игр было предостаточно. Дети забирались с разных сторон под одеяло и пугали друг друга, неожиданно встречаясь в самой глубине таинственной пещеры, потолок которой переливался разными цветами. Ксюшка начинала щекотать малыша, а тот верещал, отбиваясь, и они оба просто закатывались от смеха.

А потом их погнали умываться и завтракать. После завтрака Ксюша с Димой немного погуляли во дворе, побрызгались водой из бочки и вернулись в комнату. Ксюша включила телевизор и сунула в плеер видеокассету «Лило и Стич». Она хотела показать Диме свои любимые мультфильмы, но тот только сначала делал вид, что ему очень интересно, а потом стал отвлекаться, смешно хрюкать и закрывать Ксюше глаза. А когда она сделала ему замечание, надулся, отодвинулся от неё и заявил:

 - Я пысыть хочу! Пойду на улицу.

 - Ну и иди, - ответила Ксюша. А сама снова вернулась к приключениям инопланетной зверушки, хотя смотрела их уже, наверно, в сотый раз.

Сейчас, когда она сидит спокойно, самое время её описать - ну хотя бы примерно. Ей семь лет, осенью будет восемь. Ростика совсем небольшого - лишь чуть-чуть выше четырёхлетнего Димы, но она как раз из тех, про кого говорят: «маленький, да удаленький» - и в школе (Ксения закончила первый класс), и дома, помогая маме по хозяйству, она всё делает ловко, аккуратно и с удовольствием. Волосы у неё льняные, глаза - серые, а коленки - поцарапанные.

 - Ксюша, доченька! - позвала её мама, но она так увлеклась мультфильмами, что даже не услышала, как та вошла в комнату.

 - Ксения, - строго сказала мама, - хватит смотреть мультики. С самого утра лентяйничаешь. Сходи-ка нарви огурцов, я салат хочу сделать к обеду. Да глянь, где там Димуля.

 - Хорошо, мамочка! А-а... Димуля пошёл пописать и, наверное, с Рыжим играется.

 - И укропу, милая, немного отщипни.

Мама вручила Ксении глубокую эмалированную чашку и прикрыла за ней дверь. Ксюша сунула ноги в свои красненькие сланцы и вышла на крыльцо, невольно зажмурившись от яркого света. Рыжий, лежавший в тенёчке у стены, приподнял голову и сонно глянул зелёным глазом. Не найдя ничего достойного своего внимания, он зевнул во всю пасть, судорожно потянулся и вдруг весь как-то вывернулся, подставив светлую пузень лёгкому ветерку, да так и замер, неестественно вытянув лапы.

 - А, Рыжий, ты тут всё лей... лейнтяйничаешь! А где Димочка, ты, конечно, не видел?

Ксения осмотрела двор, не очень-то рассчитывая на помощь кота. Димы нигде не было. «Ну вот, уже куда-то сбежал, - подумала она, - вечно с этими мальчишками одни неприятности! А ещё недавно не могли выгнать его из дому - так он всего боялся. Ладно, сначала нарву огурцов, а потом пойду поищу». Она зашагала по дощатому тротуарчику за дом - туда, где сначала шли грядки с петрушкой и укропом, потом всякие помидоры и перцы, а дальше уже стояли два парника, в которых спели огурцы-молодцы. А ещё дальше, до самого конца огорода, зеленело целое картофельное море. Ксюша подошла к коробам парников и поставила на край одного из них чашку. Но выискивать огурчики в нагретых июльским солнцем зарослях почему-то не торопилась. Может быть, потому, что за парниками и немного левее их начинался участок с малиной. Здоровенные разлапистые кусты в несколько рядов выстроились вдоль забора. Малиновые ветки лезли во все стороны, просовывались в заборные щели, словно кусты хотели сбежать из их огорода. Она вздохнула. «Видно, этим летом у папы руки так и не дойдут до малины». Ксюша не очень хорошо представляла себе, как это руки вообще могут куда-то ходить, даже у папы. Но мама, набрав вчера им с Димой малинки, именно так и сказала - мол, руки у папы не дошли.

В кустах что-то шуршало. То один куст, то другой легонько вздрагивал, однако причина этого не была ясна. Ксения, вытянув шею, внимательно следила за ожившими растениями, потом, крадучись, двинулась, обошла малину справа и полезла в разросшиеся кустарники с дальней от дома стороны. Ей пришлось идти пригнувшись под широченными листьями малины. В зелёном сумраке противно гудели комары. Ксюша хлопнула себя по ноге, тут же какой-то особенно зловредный комар впился ей между лопаток, словно иголку воткнули. Она ойкнула, побыстрее проскочила меж двух огромных кустов на более открытое место и натолкнулась на Диму.

 - Ах вот ты где! Так я и думала. А мы с мамой тебя совсем потеряли.

 - Я маину ем... ай! - и Дима шлепнул себя по щеке, с которой только что слетел здоровенный комар. Исцарапанный, со всех сторон покусанный, карапуз вёл неравный бой с кровососами, которые с воодушевлением набрасывались на беззащитное детское тело. Действительно, ему приходилось туго, ведь был он в одних трусиках. Но малыш мужественно терпел докучливых пискунов и клал одну малину за другой в перепачканный ягодным соком и почему-то землёй рот.

Ксюша тоже сорвала одну-другую ягодку, но оставаться в этом комарином царстве ей явно не улыбалось.

 - Димушка, пойдём домой, нас мама ждёт, - девочка нетерпеливо отмахнулась от комаров.

 - Не, я маину ем, - повторил упрямый ребёнок, - ты фто, не видишь? - и потянулся за очередной ягодой.

 - Дима! Пойдём. Я, между прочим, твоя тётя и ты должен меня слу-шать-СЯ! - последнее слово она сказала по слогам, а на этом «ся» аж взвизгнула, потому что сразу два комара пребольно впились ей в шею, а третий укусил в тыльную сторону ладони.

Дима хлопнул себя по грязноватому животу и с интересом посмотрел на девочку. Состроил хитрую гримасу, прищурив свои карие глазищи.

 - Ты тотя? Не-е, ты ...

Но Ксения уже не слушала. Она взяла его за руку и потащила к выходу из малинника. Малыш не очень сопротивлялся.

Мама сидела на крыльце и чистила картошку. Увидев детей, она поднялась, пошла им навстречу.

 - А, вот вы где, зайцы.

Подхватила Диму и, улыбаясь, заглянула в его чумазое личико.

 - Ну, мужичок, ты тут у нас совсем освоился? А то ведь ходил закутанный во все тряпки. И носочки тебе одень, и рубашку со штанами. Нет уж, милый, у нас походи голенький. Пусть солнышко тебя погреет, и ветерок на тебя подует, и комарики пусть покусают - дурную кровь выпьют. Да?

Димка ничего не отвечал, прижавшись к родному человеку и тихо улыбаясь. За забором громыхнул цепью пёс Шарик. Худосочный, длинноногий, он визгливо и неразборчиво что-то проговорил по-собачьи, и, приподнявшись, положил передние лапы и голову на забор. Дима показал пальцем на собаку.

 - О! Шаик на нас смотьит...

У него была особая манера говорить - начинал он громко и отрывисто, потом понижал голос, а заканчивал совсем тихо, не проговаривая последних звуков, словно ему не хватало воздуха.

Женщина поставила ребёнка на доски настила, лежавшего между крыльцом и цветником, и снова обратилась, скорее, не к нему, а к кому-то, с кем, видать, уже вела эти разговоры не раз.

 - Это тебе не ваш сумасшедший город. Тут тебе и Шарик, и котик. И побегать есть где. Приволье у нас. Поправишься ты здесь на свежем молочке да на ягодках.

Тут, наконец, подала голос Ксюша:

 - Он в огород ушёл и малину кушал. Совсем освоился уже.

 - А огурцов ты нарвала?

 - Ой, мам, ещё нет! - Ксюша всплеснула руками.

 - Ну так иди нарви, доча. Скоро уже обедать будем. И не забудь укропу.

Ксюшка унеслась за дом. Женщина опять принялась скоблить картофелины. Дима примостился рядышком.

Невдалеке, за сосновой рощицей, шумела стремительная речка Непта, над цветником жужжали пчёлки, по небу бежали лёгкие кудрявые облака. Дима с интересом следил за снующими по доскам крыльца муравьями. Кот дремал тут же, свернувшись колечком и подёргивая чутким ухом. Пахло нагретым деревом, землёй и молодой картошкой. Неожиданно мальчик положил свою ладошку на загорелую руку женщины.

 - Что, милый?

Он ничего не сказал и только, улыбаясь, смотрел своими лучистыми глазками в её серо-голубые спокойные глаза.

 - Покушаем, ты поспишь, и мы сходим на речку. Хочешь?

Он согласно кивнул.

После обеда Ксения вместе с мамой укладывали Диму спать. Ксюша вообще-то была уже большой и днём могла не ложиться, но в спальной было так прохладно и спокойно, что она тоже решила немного полежать. Мама присела на краешек дивана, открыла большую книгу сказок и начала читать. Через несколько минут её дочь уже сопела с закрытыми глазами. Дима, повернувшись на бок и сунув под щёку ладонь, глянул из-под полуприкрытых век и тихо, серьёзно произнёс:

 - Ксюфа сказала, что она тотя, а она не тотя. Она девочка.

Женщина, просунув руку за прутья кроватки, погладила его по голове, поправила одеяльце и сказала:

 - Конечно, девочка, мой любимый. Засыпай.

Она заглянула в книгу и продолжила: «...за дремучими лесами, за высокими горами...»

< Предыдущая		Следующая >