Литературная учеба

                                      Безумному Ван Гогу
                                      Не занимать ума:
                                      Живём, и слава Богу,
                                      Которого нема.

             Сергей Петров

Литературный Ленинград в конце шестидесятых сходил с ума по двум кумирам - мятежному и саркастичному Виктору Сосноре, о котором Николай Асеев сказал, что он «вообще - Лермонтов», и по чубатому громогласному Глебу Горбовскому. Поклонницы делились на «соснористок» и «горбовисток», как в случае с Лемешевым и Козловским (об опальном Бродском говорили отдельно и тихо).

Поэт К., ухитрившийся за десять лет отсидки издать на воле тринадцать поэтических сборников, белой пасмурной ночью приволок меня, задыхающегося от почтения, к знаменитому Горбовскому, в его коммуналку.

Горбовский открыл сразу, как будто ждал стука. Он уже, к четырём утра, написал стихотворение и слегка отметил это событие. Грозно помахивая светлым чубом, читал поэт густым округлым голосом стихи о жене дезертира:

Не найдут! Её не стало
Восемнадцать лет назад
Это тень её витала
Восемнадцать лет подряд.

Потом он требовал от меня стихов, тормошил меня, тузил и ерошил.

Поздним рабочим утром, оставив уснувшего поэта К., мы пошли с Глебом в какую-то редакцию «выколачивать» гонорар. Выколотили. Дальше, как в песне: «Где потом мы были, я не знаю». Помню ресторан в Доме литераторов, в старинном особняке, где Горбовский хватал за грудки´ пожилую поэтессу, невольную виновницу процесса над Бродским, помню напольные вазы драгоценного фарфора, набитые доверху писательскими окурками...

Впоследствии мы встречались иногда. Встречи эти были внезапны, фееричны и праздничны для меня, как салют для беспризорника.

В буйной этой есенинщине предполагались стихи соответствующие - кабацкие и закадычные. Ничего подобного. Поэзия Горбовского трезва и прозрачна, как стёклышко. Случались даже переборы, по требованию времени, в пользу благостного оптимизма:

...Я так благодарен, что жил в этом шуме,
людей и деревьев, не зная тоски

...а я хочу поцеловать
Вот это небо голубое!

Переборы - да.

Недовкусие - тоже. Но вранья не было. Горбовский искренне верил во все эти алые паруса.

Поэты так называемой «питерской» школы (если такая существует), либо высокомерны и надменны, либо бубнят и шаманят, находя сочувствие в самих себе. Глеб Горбовский находит читателя всегда рядом, под рукой, будь то близкий человек или первый встречный. Поэт пробалтывается нежно и увлечённо, не заглядывая при этом в глаза, не пытая: «Ты меня уважаешь?»

Вот и я выстаиваю тоже
Очередь свою - навеселе!
...Чем длиннее очередь, тем дольше
Простою ногами на земле.

И, как ни странно, ничего при этом в душе его не опустошается, не разбазаривается, поэт остаётся целым, - одиноким, самотним, - до следующего попутчика, до следующей беседы, где снова берёт тебя доверительно за пуговицу и, не успеешь оглянуться, утаскивает в светлую глубину, в среду своего обитания. А там -

Служит пищею молитва
Или песня! Как когда.

В каждом стихотворении Горбовский выставляет знаки, метки, следы, бакены, и читатель, с интересом пробирающийся по ним, приходит к неожиданному открытию - самого себя. Оказывается, всё так просто, я тоже так вижу! Я тоже так чувствую! Я тоже... А вот поди ж ты.

... Живёшь себе инертно,
Ворчишь: управлюсь сам!
Но вспомнишь, что ты смертный -
И хрясть - по тормозам.

...Я встретил лошадь на лугу,
Решил к ней подойти.
В глазах её узрел тоску -
окраину пути.

Она была, как я, стара,
На морде - седина.
Весьма уставшая с утра
От перебора сна.

Самое печальное стихотворение в подборке - «Пустые бутылки». Я оставлю его без комментариев.

Глеб Горбовский, конечно же, заводила, лидер по-нынешнему. Именно поэтому он держится позади, прикрывая тылы, поглядывая, не отстал ли кто.

Так, с бытностью впритирку
Спешим мы.. в никуда,
Но оторопь за шкирку
Хватает иногда!

О мелких огрехах и несовершенствах в стихотворениях Горбовского говорить не стоит и не хочется - они лишь свидетельствуют о живости и полнокровии его поэзии, и даже необходимы, как организму некоторые бактерии.

И было бы неуместно и даже неловко говорить здесь о мастерстве или таланте, - ведь и подобия бывают талантливыми и мастеровитыми, - хочется просто радоваться подлинности и первородству поэта.