Литературная учеба

Валерий Даниленко

Великий, могучий и... вульгарный?

Вульгаризация языка связана с тремя её формами - культурно-речевой безграмотностью, молодёжным и уголовно-блатным жаргонами и сквернословием (матерщиной).

Культурно-речевая безграмотность

Постсоветская «свобода слова» обернулась для многих свободой от культурно-речевых норм. Этой свободой пользуются в первую очередь те, кто её дал - реформаторы. Спустя много лет после начала их деятельности, языковеды догадались составить словарь-справочник «Давайте говорить правильно» специально для нашей политической элиты. 1 сентября, в День знаний, 2002 года этот словарь был роздан депутатам Госдумы и членам Совета Федерации. Одним из организаторов его издания была Л.А. Вербицкая - ректор Санкт-Петербургского университета. Она выдвинула даже такое утопическое предложение: «Едва ли мы заставим переучиваться тех же думцев, тем более что нормы речи постоянно меняются. Но почему бы не протестировать их на знание современного русского языка? Смотрите, ведь никто не может поехать учиться за рубеж, если не сдаст экзамен по языку (toy full). У нас тоже разработаны тесты, своеобразный русский toy full - только для иностранцев. Почему для идущих во власть не должно быть такого экзамена? Хочешь стать депутатом, госслужащим - пожалуйста, но сначала получи сертификат о том, что ты можешь фонетически и стилистически правильно говорить» (1).

О.Б. Сиротинина обратила внимание на человека, которому «свобода слова» у нас во многом обязана, - на покойного А.И. Солженицына. Она пишет о нём следующее: «...далеко не всегда в его общении присутствует должное уважение к собеседнику, нередко он злоупотребляет в своей публичной и художественной речи необщепринятыми выражениями, далекими от современного русского литературного языка словечками и формами (разворовка, в захлебе спора, мажа колесную ось), в свой Словарь расширения русского языка включает никем не используемые и вряд ли целесообразные для всеобщего употребления словечки (деепись - история, зрятина - пустяки, книжчатый - имеющий вид книги, отдар - обратный подарок, холень - неженка, цеж - процеженный раствор, штукарь - искусник, выдумщик и т. д.), что, скорее, свидетельствует о «среднелитературной агрессивности» А.И. Солженицына, его самоуверенности в своих знаниях и праве судить (в том числе и о языковых явлениях)» (2).

Вот культурно-речевая характеристика О.Б. Сиротининой Г.А. Явлинского: «Речь Г.А. Явлинского явно претендует на то, чтобы называться "элитарной" (в узуальном употреблении этого слова), но от элитарного типа речевой культуры Г.А. Явлинского отделяет самовлюблённость, отсутствие даже намёков на критику себя, своего поведения, своей речи. Отсюда и постоянные нарушения ортологических норм (намерe´ния, дo´говор, нa´чала), неуважение к адресату, бесконечное "яканье"» (там же).

Примерам низкой речевой культуры у современных журналистов нет конца. М. Зарва пишет: «Так появляются в эфире: „общение двух президентов важно'" (вместо ва'жно); „деби'тор (вместо дебито'р) задолжал к этому времени огромную сумму денег"; „нововве´денные (вместо нововведённые) правила..."; „Вчера в «Вечерней Москве» был помещен некро'лог..." (вместо некроло'г); „...пригласили старую опытную акушёрку" (вместо акушерку); „прошло восем (вместо восемь) дней"; „Обновлённый музэй (вместо музей) открыл двери для посетителей"; „Неожиданный инциНдент (вместо инцидент) вызвал возмущенные комментарии" и т. д. Грешит речь в эфире и стилистическими несообразностями, нарушением сочетаемости слов, лишающим высказывание логики, элементарного смысла: „...об этом говорят осторожно, т. к. боятся спугнуть немногие намётки (?), которые у них есть"; „...они поставили в эпицентр своих ценностей (?) ангелов". Строка из песни: „Чтоб выплеснуть израненную боль(?)"; О К.И. Шульженко: „Она была женщиной от мозга до костей(?)". А ведь слушатели в значительной своей части продолжают считать речь, звучащую в эфире, эталонной, образцовой, стараются ей следовать. И если у многих представителей старого поколения сохранились в памяти нормы, пропагандировавшиеся в шестидесятых-семидесятых годах лучшими дикторами телевидения и радиовещания, несшими истинную культуру речи в массы, то у молодежи подобных навыков нет: речь, которую они слышат сегодня в эфире, представляется им „самой лучшей", такой, которой нужно учиться, которую следует запоминать, - и это ужасно» (3).

Никто не спорит, что некоторые культурно-речевые нормы русского языка, как и любого другого, трудны для усвоения, но не о них идёт речь. Речь идёт об элементарной культурно-речевой безграмотности, носителями которой являются сплошь и рядом вполне, казалось бы, интеллигентные люди. Она распознаётся по некоторым, как говорил А.А. Реформатский, «лакмусовым бумажкам». Вот что мы прочитаем о них у Ю.А. Бельчикова: «Они - безошибочные свидетельства низкого уровня культуры речи говорящего/пишущего. В наши дни такими „лакмусовыми бумажками" являются, например, „звóнит", „свеклá", „ложи", „облазит" (кожа от загара); „определимся", „заклю'чим", „блин", „иди ты", „ну ты даёшь", „прикол"; „прикид", „не подскажете", „прикольный", „отвалить", „тащусь от тебя" и т. п. Так же как во времена Чехова, подобными „лакмусовыми бумажками" были, к примеру, употребление лакейского „они" вместо „он", „хочут" вместо „хотят" - вспомните крылатую фразу из чеховской „Свадьбы": „Они хочут свою образованность показать"» (4).

Почему же неправильная речь вредит выполнению языком его основной функции - функции общения? Потому что любое отклонение от нормы («беспрецеНдентный» вместо «беспрецедентный», «ква´ртал» вместо «кварта´л» и т. д.) раздражают слух образованного человека. Они отвлекают его от понимания подобной речи и направляют к соображениям, которые никак не связаны с её содержанием. Они касаются общекультурного уровня носителей такой речи. За такой речью сразу вырисовывается соответствующий портрет её автора. Может возникнуть в этом случае, например, такой вопрос к нему: «Как ты можешь понять разницу между социализмом и капитализмом, между демократией и псевдодемократией, если ты даже не научился видеть разницы между словами „догово´р" и „до´говор", „догово´ры" и „договора´"?».

Молодёжный и уголовно-блатной жаргоны

Молодёжный жаргон всё больше и больше выходит за свои пределы и охватывает всё более и более широкие слои нашего населения. Возьмём, например, молодёжные словечки «круто», «клёво», «тащусь», «в отпаде». Они стали понятны всем: смотрю американский детектив - круто; провожу время с друзьями - клёво; танцую с красивой девчонкой на дискотеке - тащусь; целую любимую - в отпаде.

Но некоторые словечки, употребляемые молодёжью, понятны по преимуществу ей одной: хорошо - клэ, зыка, зыканско, в жилу, в масть, в кайф, потрясная шиза; плохо - мрак, в косяк, в лом, в подляк, кабздец, смерть птенцу, бобик сдох. Аналогичные примеры: бацилла - очень худой и высокий человек; карась - простак, наивный человек; синяк - пьяница; огрызок - щуплый, маленький человек; арматура - высокая и худая девушка; бастардка, овца, мочалка - девушка; кадр - весёлый человек, шутник; пеструнцы - малыши и т. д.

Вот вам примеры прилагательных с положительной оценкой: клёвый, балдёжный, кайфовый, оттяжный; чумовой, крутой. Вот вам наименования лица: фэйс, вывеска, бубен; денег: бабки, баксы, капуста; глупого человека: фофан, долбак, додик; драки: махач, махла, мочиловка; невезения: косяк, облом, пролёт; рта: варежка, клюв, хлебальник, хавальник; предков: прэнты, олды, родаки, челны, черепа, шнурки.

Вот что писал о словечке «тащусь» А. Валентинов: «Оно у определённой части молодежи выражает всё - и ничего. Смотрю крутой боевик по телеку - тащусь. Гуляю в приятной компании - тащусь. Обнимаю любимую девушку - тащусь. Есть и другое выражение, обозначающее те же самые эмоции: „я в отпаде". Такое же безликое, нисколько не отражающее накал чувств. Одни молодые люди употребляют свои жаргонные словечки, другие - свои. Недаром людям пожилого и среднего возраста трудно понять нынешнюю молодёжь: вместо того, чтобы объединять поколения, жаргон их разъединяет» (5).

Но для «тащусь» нужен контекст. Вот такой, например: «В лоджию одного из новых роскошных многоэтажных особняков выходит хозяин, ещё не успевший заснуть после позднего возвращения. Недовольно послушав и посозерцав поющего, произносит, обращаясь к вышедшей следом полуодетой девице:

- Ну, кайфово, сингл у этого хиппаря не такой наглый, как Буйнов вчера!.. А то всех бы выдавил. Эта терра вполне гуд, но аборигены! В резервации, как индейцев - американцы!.. Киш мирен тохас, блин!.. И - порядок!..

- Собрать бы герлов хиппаря послушать! - радостно восклицает девица.

- Я от него тащусь!.. Гоу, подринкам, да слип!» (6).

О высоких материях здесь говорить не приходится! Это уже не грибоедовская «смесь французского с нижегородским» и даже не смесь русского с английским, а смесь бульдога с носорогом.

Криминализация общества ведёт к криминализации речи, к повальному распространению у нас уголовно-блатного жаргона, или так называемой фени. Майя Ганина в уже процитированной статье упоминает о таком эпизоде, свидетельницей которого она однажды оказалась: «В конторе прорабского участка на станции Бискамжа некий гастролёр, заехавший в глубинку, перекантовался подальше от глаз правосудия; выясняя отношения с прорабом, вдруг выхватил, задираясь и пугая, финку и бросился на прораба. Реакция того оказалась мгновенной (сам прораб был с богатым лагерным прошлым, да и гастролёр подобный тоже не первый, не последний): он опрокинул конторский стол под ноги нападавшему, сбил его на пол ударом кулака, рявкнул, откачнув стол на прежнее место и открыв ящик:

- Эй! Дыбай, булаты бортаю! Кидай сюда перо, сявка! Трекаешь?

"Сявка" долго себя просить не заставил, финку в ящик стола, где лежало ещё несколько таких же изъятых "перок", положил.

- Я ж шутю, гражданин начальник! Я не знал, ты ништяк базаришь! У мене нутро гнилое, а мене мастер на такую упируху ставит... Помоги понт сорвать!..

- У нас тут, бритый шилом, медведь прокурор! Нечего мне варганку крутить! Поплывёшь по Тузахсе ногами вперёд!» (там же).

Ниже М. Ганина замечает: «Кстати, „феню" изобрели не только для того, чтобы понимали сказанное лишь посвящённые, то есть кто „в законе". Ведь каждый из "ботающих по фене" был некогда ребёнком, слышал слова обычные, родного языка, дававшие телу, душе привычно-древние сигналы, на которые владелец этой души и тела привычно реагировал. Кто-то неглупый понял: заменить привычные слова иными - значит нарушить сигнализацию: "замочить" - "убить", "жмурик" - "покойник", "дура" - "пистолет", "выписал" - "порезал" и т. д. Не отзывается сердце, ум, тело страхом, состраданием на: "Замочил Егора, он жмурик..." Ну а "Убил подставного парня, мёртв..." - согласитесь, если это коснулось вас и впервые - реакция другая. Похвастаться: "Булочке свежего хорька достал!" - иное, нежели: "Изнасиловал девочку..." Так что даллесовские пакетчики не первые додумались исподволь, ненавязчиво подменить Слова - словечками, хохмами, "синглами", дабы сбить традиционные реакции, посеять сомнение, хаос. Это и произошло, продолжает происходить в России» (там же).

По «фене ботают» у нас сейчас сплошь и рядом СМИ. Приучают. Чтобы не забывали, в каком государстве мы живём. Декан факультета журналистики Ясен Засурский дал «Литературной газете» интервью, где он, в частности, сетует на язык своих питомцев: «Этот язык не столько привлекает, сколько отталкивает серьёзного читателя. Таким образом журналисты привлекают публику малообразованную. Мне кажется - это не лучший путь. Разумней поднять уровень своих читателей с тем, чтобы они улучшили свои представления о речи. Пользовались бы литературной речью, не пуританской, но всё ж таки литературной» (7).

Между тем ситуация остаётся такой, как она обрисована К. Поляковой - интервьюером Я. Засурского. Она пишет: «Сейчас в киосках множество разных газет и журналов. На любой вкус: молодёжные, семейные, спортивные, развлекательные. В такой пестроте бывает трудно выбрать что-то одно. А так хочется быть в курсе всего. И вот набираю целую кипу. Открываю. Читаю. И сыплется на меня нечто, похожее на содержимое мусорного ведра: кто-то кому-то "отфигачил", что-то где-то "хряпнули", да так, что все "очумели" и "башню сорвало", как после "крупного наезда", а оказалось, это просто "братву колбасит". Без словаря блатного жаргона неподготовленный человек не сразу поймёт, о чём идёт речь. Что же получается? Если уж журналисты стали писать таким языком, то чего ждать от простых граждан-читателей?» (там же).

Многие воровские и блатные словечки смешались с молодёжным жаргоном: ксива - документ; шнифты - глаза; упираться рогом - проявлять упрямство; обштопать - обмануть; гопник - примитивный и агрессивный человек; лох - жертва преступления; шмара - 1) проститутка 2) некрасивая девушка или женщина; бузовой - производящий сильное впечатление, неординарный; буза - шум, скандал, неразбериха; бомбить, обувать, товарить - заниматься рэкетом, отнимать деньги или вещи; крыша - защита и покровительство со стороны преступной группировки; кинуть - нечестно, несправедливо обойтись с кем-либо; бортануть - отвязаться от кого-либо; навар - прибыль; сдать, толкнуть, скинуть - продать; подняться - существенно улучшить своё положение; путана - валютная проститутка; дальнобойщица, перекладная - проститутка, клиентами которой являются водители грузовиков дальнего следования; плечевая - дешёвая, ''рядовая'' проститутка; шмаровоз - сутенёр, сопровождающий проституток на автомобиле; упаковка - милицейский автомобиль, имеющий отделение для задержанных; винтить - арестовывать, задерживать и т. д.

Сквернословие (матерщина)

В русском языке, как и в других языках, имеется богатый выбор для цензурной брани. Мы можем оскорблять друг друга как словами, употребляемыми в прямом смысле (подлец, сволочь, мерзавец и т. д.), так и с помощью метафор и метонимий (идиот, кретин, шизофреник и т. п., когда речь идёт о здоровом собеседнике). Скверных, оскорбительных, уничижительных слов, которые возникают в нашем озлобленном сознании благодаря его способности находить сходства (в этом случае мы используем метафоры) или устанавливать те или иные отношения (в этом случае мы используем метонимию) между людьми и другими явлениями, намного больше, чем аналогичных слов, употребляемых в прямом смысле. Примерам нет числа. Так, мужчины оскверняют женщин с помощью таких метафор, как «швабра, подстилка, змея (подколодная), обезьяна, свинья, тёлка, корова, собака, сука» и т. д.). Некоторые из этих метафор перепадают и нашему брату, но для него имеются и особые метафоры (заяц, медведь, волк, более внушительный вариант - волчара), баран, козёл, кобель и т. п.). Но цензурного сквернословия людям мало. В их распоряжении имеется ещё и нецензурное сквернословие - матерщина.

Матерное слово (мат) есть не что иное, как нецензурное обозначение довольно ограниченного числа органов тела и всего того, что связано с их функционированием. Речь идёт о тех органах тела, которые составляют, как говорил М.М. Бахтин, «телесный низ». У него есть задняя часть и передняя. Матерные обозначения задней части уже давно гуляют по нашему телевидению, а вот до матов, обозначающих органы его передней части, слава богу, пока дело не дошло. Зато в художественных произведениях некоторых самых «раскованных» авторов и они получили права гражданства (у Э. Лимонова, В. Ерофеева, В. Пелевина и др.). Матерная лексика может употребляться как в прямом значении, так и в переносном. Нетрудно, однако, заметить, что чаще она используется в переносном смысле. С чем мы имеем дело - с метафорой или метонимией, когда человека обзывают матом, обозначающим мужской или женский половой орган? С синекдохой, которая является одной из разновидностей метонимии. В этом случае часть обозначает целое.

Каковы источники матерщины? В работе «Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии» Борис Андреевич Успенский связывал происхождение матерной фразеологии с язычеством. «Поскольку те или иные представители нечистой силы генетически восходят к языческим богам, - писал Б.А. Успенский, - можно предположить, что матерная ругань восходит к языческим молитвам или заговорам, заклинаниям; с наибольшей вероятностью следует видеть в матерщине именно языческое заклинание, заклятие» (8;62). Матерщина, по мнению учёного, использовалась у славян в качестве средства, с помощью которого они устанавливали контакт с языческими демонами. «Способность материться приписывается домовому, кликуше, чёрту. В полесской легенде происхождение чёрта связано с тем, что когда Спаситель „тягнул из пекла людей, один не стерпел и паруски загнул матам. И Исус Христос его не взял, и он заделался чортом". Замечательным образом матерщине приписывается здесь решающая роль в космогоническом катаклизме. В ряде случаев матерная брань оказывается функционально эквивалентной молитве. Так, для того, чтобы спастись от домового, лешего, чёрта, предписывается либо прочесть молитву (по крайней мере, осенить себя крестным знаменем), либо матерно выругаться - подобно тому, как для противодействия колдовству обращаются либо к священнику, либо к знахарю. Аналогичным образом с помощью матерщины могут лечить лихорадку, которая понимается вообще как демоническое существо, разновидность нечистой силы. Возможны случаи, когда молитва не помогает, а действенной оказывается только ругань (якобы домовой не боится креста и молитвы). Равным образом как молитва, так и матерщина является средством, позволяющим овладеть кладом, охраняемым нечистой силой. Так же магический обряд „опахивания", совершаемый для изгнания из селения эпидемии (= нечистой силы), сопровождается или молитвой, или шумом, криком и бранью» (8;62).

Языческие корни матерщины вызывали крайне негативное отношение к ней со стороны христианской церкви. «Матерщина, - читаем у Б.А. Успенского, - широко представлена в ритуалах языческого происхождения - свадебных, аграрных и т. п., - т. е. в обрядах, связанных с плодородием: матерщина является необходимым компонентом обрядов такого рода и носит, безусловно, ритуальный характер; аналогичную роль играло сквернословие и в античном язычестве. Одновременно матерщина имеет отчетливо выраженный антихристианский характер, что также связано именно с языческим её происхождением. Соответственно, в древнерусской письменности - в условиях христианско-языческого двоеверия - матерщина рассматривается как черта бесовского поведения» (14;57). При этом Борис Андреевич обращает внимание на такую деталь: «Не менее примечательно и встречающееся в древнерусской учительной литературе мнение, что матерная брань - „то есть жидовское слово". При интерпретации подобных высказываний необходимо иметь в виду, что „жидовское", как „еллинское", может отождествляться с язычеством, и, тем самым, славянские языческие боги могут трактоваться как „жидовские" (упоминаются „жидовский еретик Перун" и „Хорс-жидовин". Совершенно аналогично объясняется и ходячее представление о татарском происхождении матерной брани» (8;61).

С матерщиной боролась не только церковь, но и государственная власть. «Матерщина, - пишет Б.А. Успенский, - обличается в указах Алексея Михайловича 1648 г.; в одном из них подчёркивается недопустимость сквернословия в свадебных обрядах: чтобы „на браках песней бесовских не пели, и никаких срамных слов не говорили". Здесь же упоминается и о святочном сквернословии: „а в навечери Рождества Христова и Васильева дня и Богоявления Господня [чтобы] колед и плуг и усеней не кликали, и песней бесовских не пели, матерны и всякою неподобною лаею не бранилися". Обычай сходиться в святочные и купальские дни „на бесчинный говор и на бесовские песни" осуждается и в постановлениях Стоглавого собора 1551 г., и соответственно - в указах Ивана Грозного в 1552 г., которые также направлены на искоренение реликтов язычества в народном быту» (8;58).

Но матерщина живёт и процветает до сих пор. В чём феномен матерщины? Почему она так живуча? Ответ напрашивается сам собой: она обладает богатейшими эмоционально-экспрессивными возможностями. Опираясь на довольно ограниченное число производящих слов, она использует эти возможности в довольно большом числе производных слов. Словообразовательные гнёзда, в основе которых лежит тот или иной мат, отличаются завидной широтой. Кроме того, матерщина полифункциональна. Смею предположить, что у неё всего пять основных функций.

Первая функция у матерщины может быть обозначена как словесно-паразитическая (или «смазочная»). Подобно тому, как многие люди не могут обходиться в своей речи без таких слов-паразитов, как «значит, ну, типа, как бы, это самое» и т. п., многие люди в качестве «смазки» для своих ржавеющих мозгов, производящих речь, используют матерщину.

Вторая функция у матерной лексики может быть названа генерализирующей (от слова «генерализация», что значит «обобщение»). Недостаточный лексический запас многие люди компенсируют использованием матов. Возьмём, например, слово «хреновина». Оно является мягким синонимом к более жёсткому мату, который начинается с того же звука. С помощью этого слова можно обозначить что угодно - любую субстанцию. Генерализационная широта у этого слова, как и у других матов, под стать философской терминологии. Скажем, термин «субстанция» применим к любому предмету, но ведь любой предмет может быть назван и хреновиной. Подобным образом обстоит дело и с другими матами. Слово, которым нецензурно обозначают половой акт, например, тоже в переносном смысле может обозначать самые разные виды деятельности.

Третья функция у матерщины может быть названа компенсационной (оздоровительной). Её суть состоит в снятии эмоционального напряжения, которое может быть вызвано самыми разными причинами (обида, унижение, болезнь и т. п.). Не случайно психотерапевты прибегают к снятию стресса, провоцируя больных на нецензурную брань.

Четвёртая функция у матерщины может быть названа социально-объединительной. В далёкие времена эта функция объединяла людей социальных («подлых») низов, но с некоторых пор она стала, так сказать, надклассовой. Она объединяет людей самых разных классов - не только представителей рабоче-крестьянской массы, но и представителей буржуазии. Захватывает она и чрезвычайно широкие круги нашей интеллигенции. Привлекательность матерной лексики в этой функции состоит в том, что она выступает как средство, позволяющее сблизиться друг с другом самым разным людям. Очевидно, с помощью этой функции подростки внедряются в мир взрослых, а также и в мир своих сверстников. С её помощью они социализируются.

Пятая функция у матерной лексики является противоположностью предшествующей. Если предшествующая объединяет людей, то данная функция, напротив, их разобщает. Её можно назвать социально-разъединительной или бранной. В этой функции она позволяет людям дистанцироваться друг от друга, заявлять о своей независимости от кого-либо. Именно эту функцию имел в виду Владимир Даль в своём словаре. Он определял матерщину как «похабную, непристойно мерзкую брань». На бранную, ругательную функцию матерщины обращает внимание автор статьи «Чёрная брань (слово о русском мате)», которая помещена на сайте http://kulturolog.narod.ru/index.html. Он выносит ей суровый, но справедливый приговор: «Ругань противоестественна. Хотя её и можно считать своего рода применением языка, причём достаточно распространённым (бранные слова и выражения присутствуют, наверное, во всех языках мира), по своей сути она противоречит всему языку. Брань и язык решают задачи прямо противоположные. Цель языка состоит в объединении людей. Люди говорят между собой, чтобы лучше понять друг друга. Без этого невозможно жить и действовать сообща. У ругани цель иная: её задача - не сблизить, а наоборот, разобщить людей, провести между ними границу. Бранясь, человек показывает другому, что тот зря претендует на понимание. Он должен держать дистанцию, знать своё место. И место это может оказаться самым ничтожным».

Среди перечисленных функций матерной лексики самой отвратительной является последняя - бранная. Она бросает свет и на другие её функции, которые сами по себе тоже вызывают активное и справедливое осуждение со стороны тонких и воспитанных людей. Их не может не возмущать её лавинное распространение в обществе. Они справедливо воспринимают её как свидетельство нашей культурной деградации. Так, Игорь Краснов возмущается её распространением в интернете. Он пишет: «Жизнь поганая. Нам мало этого, мы ещё пыжимся, изо всех сил пытаемся испоганить и Интернет. Это при том, что сегодня без Интернета немыслимы ни сам прогресс, ни наше повседневное житьё-бытьё. Одно непонятно. Чего мы добиваемся своей нецензурщиной? Полной деградации общества? Так эта самая деградация общества и без Интернета может наступить! И тогда, конечно, наплевать и на культуру общения, и на Великий Русский Язык, который, ко всему прочему, является первоэлементом великой русской литературы, языком Пушкина и Лермонтова, Достоевского и Есенина. К чёрту приличия! Мат на мат, пошлость на пошлость - значит, свой, „компанейский", „парень-рубаха", на такого можно положиться, „с таким можно пойти в разведку"» (9). Совершенно справедливо И. Краснов указывает далее на инволюционную природу матерщины: «Многие просто не задумываются над тем, что нецензурщина - что ни на есть самая настоящая болезнь. Болезнь серьёзного характера, которая приводит личность к деградации и животному состоянию. Представьте только: лекции в учебных заведениях на мате, служба в церкви - тоже, о семье, коллегах по работе и друзьях - вообще нечего говорить, без того всё ясно... Мы рождены в муках не для того, чтобы сказать друг другу какую-нибудь гадость. Без пошлости тоже можно прожить. Дело в нас самих, в нашем воспитании, в нашей нравственности и силе воли. Нецензурщина нисколько не красит человека. Более того, как правило, под пошлостью скрывается неуравновешенная и слабохарактерная личность, не способная ни на что благое. Жизнь, судьбу творят сильные личности» (там же).

Молодец, Игорь Краснов! А вот сотрудник Института языкознания, профессор Юрий Сорокин иного мнения о матерщине. В своём выступлении в «Огоньке» он пел ей дифирамбы. Понятно, что при этом он напирает на социально-сближающую функцию матерщины. «Это не смысловые, а эмоциональные знаки, - пишет он о матах. - Они сближают, "сродняют" собеседников, как бы говоря: ты в дружеском кругу, мы беседуем по-свойски, никакого официоза, отдохни душой, брат. О чём это говорит? О том, что в холодной России людям не хватает душевного тепла. И они прорываются друг к другу, разрывая рамки условностей и даже морали. Мат в России есть любовь...» (10). Чего он хочет, этот поборник матерной любви? Возвращения в язычество. Там не было никакого официоза.

Литература

1. Соснов А. Даёшь экзамен на чин? // Литературная газета, 2002, № 37.

2. Сиротинина О.Б. Элитарная речевая культура и хорошая речь:

http://gramota.ru/index.html

3. Зарва М.В. От мозга до костей: http://www.gramota.ru/index.html

4. Бельчиков Ю.А. Человек живёт словами...: http://www.gramota.ru/index.html

5. Валентинов А. А как не наше слово отзовётся?: http://www.rg.ru/, http://www.rg.ru

6. Ганина М. Чтобы не сгореть на воде (о русском языке и русской жизни) // Наш современник, 2001, № 9.

7. Полякова К. Газеты «ботают по фене» // Литературная газета, 2002, № 18-19.

8. Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2. Язык и культура. - М., 1994.

9. Краснов И. Нецензурномания: http://grani-k.narod.ru/_private/aforikon.htm

10. В гостях у бениной мамы // Огонёк, 1999, № 24.