Литературная учеба

Наталия Гущина

Дотянуться до облаков

- Почему мир такой печальный?

- Так уж заведено...

                                         (Из разговора)

Новеллистика Павла Быкова, представленная триптихом «Попутство» - «Ромашка» - «Вагонетка», - это вдох-задержка дыхания-выдох - именно так - на одном дыхании и читаются эти вещи. Рассказ-приключение, рассказ-катастрофа и миниатюра-притча словно созданы для чтения вслух, в них живые, натуральные интонации, а ещё они сценичны и кинематографичны. Это сценарии и картины, которые так и стоят в глазах, воплощённые визуально. Сценарность, клиповость, пожалуй, одна из примет стиля Быкова.

При мнимой отстранённости автора, он ухитряется в объективных картинах, бытовых деталях, не мудрствуя, не комментируя, донести до читателей собственное видение, ведь каждый текст - это продолжение его ума и его души. А пропитаны-освещены все эти произведения горечью-печалью. Причём оттенки этой печальности - от грустной иронии до трагизма высокого накала и безысходности - пронизывают все три текста.

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и не равен, борьба безнадежна.
Над вами светила молчат в вышине,
Под вами могилы - молчат и оне...

Так же, как в тютчевских «Двух голосах», «смертные сердца» Быкова зажаты между верхом и низом, и «для них нет победы, для них есть конец». Пространство в рассказах расширяется: от «между небом и землёй», когда зависли в лифте попутчики, до заземлённости и ухода в мать-сыру землю скопца, а потом к вознесению на уровень облаков и ещё выше.

Вообще поразительна лёгкость, с какой прозаик достигает высокой степени обобщения при создании образов. Пристроившаяся к гипермаркету церковь, лифт, ромашка и вагонетка в быковских контекстах приобретают символическое значение. Этих значений каждого образа и толкований каждого произведения в целом оказывается масса.

Вот, например, «Вагонетка». Суть этой философской вещи, обладающей целым букетом подтекстов, попадает в ощущение и рождает радугу смыслов. Эта полисемичность открывается каждому своими оттенками. Вот некоторые из читательских суждений о миниатюре.

Василий Калинин: «Изыски, выкрутасы, пижонство. Так не бывает: вагонетки ездят по рельсам. Рельсы на земле... Чушь! "Кин-дза-дза" какая-то».

Владимир Трефилов: «Вагонеточное состояние не только техники, но и сознания, допотопность, примитивность, "совковость". Кому-то космомобили, а кому-то - всего лишь вагонетка. Это грешников с изуродованной земли на суд транспортируют - в топку. В печь... В ад?».

Алла Баженова: «Это произведение задевает за живое горькими размышлениями о человеке вообще. А под вагонеткой, может быть, подразумевается инстинкт самосохранения, инстинкт сохранения рода? А "живущие выше облаков", которые "оставались и летали" - это, наверное, не птицы, а творческие и верующие люди?..».

Анна Сергеева: «Изысканность формы не красит миниатюру, коробит слово "скотина". Быков рисует в эпатажной форме апокалипсическую картину, когда в конце существования человечества "Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на Земле"?».

Действительно, в этой миниатюре есть всё: и такая обычная, и вместе с тем загадочная, почти абсурдная вагонетка, которая сродни Ноеву ковчегу, где, каждой твари по паре, где и любят, и не очень, где есть шанс на спасение и вместе с тем нет предощущения востребованности землян в будущем.

И вызывает миниатюра сплошные вопросы. Это - игра автора с нами: мы раздражаемся или соглашаемся с ним, понимая, как легко что-то изменить в сюжете, в тексте, и как трудно - в жизни... И как в жизни не всё подвластно объяснению, так и смыслы безразмерной «Вагонетки», вмещающей в себя всех и вся, пожалуй, неисчерпаемы...

«Только когда все умрут, закончится большая игра», - считал Редьярд Киплинг. И пока мы живы, пока читаем, Быков играет с нами («Какое-никакое, а всё ж противостояние»). Он убегает или поддаётся, а критики и читатели догоняют по всем правилам-законам, предложенным автором и временем («Не двадцатый век на дворе»).

Автор играет традициями, словами, их значениями, вслушивается, всматривается, дышит ими, как главный герой «Ромашки», наполнявший себя «противоречивым ароматом цветка». Это - психоделический сценарий - с готовой раскадровкой прошлого и «настоящего», действительного или пригрезившегося герою в предсмертной агонии (?).

Пошаговый монтаж различных временных измерений художественно продуман и мастерски выполнен. Катающийся в траве шестидесятилетний выдающийся певец - беспризорный сирота, одержимый идеей фикс о слиянии с природой, пытается войти в неё «через» квинтэссенцию полевого цветка, который он «вынюхает», чтобы лишить жизни и погибнуть вместе с удивительно стойкой ромашкой. Здесь всё в меняющихся в зависимости от освещения луны-солнца красках, в ароматах и звуках, в разнотравье и буйстве цветов. Цветок-рулетка («Любит? - не любит? Замуж возьмёт? - к чёрту пошлёт?») вырастает до символа Природы. Только нагой несчастный скопец, «будто бы с искусственными лёгкими, подключёнными к бесперебойной компьютерной сети», воспринимает роботоподобность, киборговость своего тела-механизма, запрограммированного лишь на звукопроизводство: «Скопец осмотрел своё тело. Оно увиделось ему необычайно прозрачным, вроде и не тело человека, а какая-то глобальная коммуникация из миллионов проводов, синеньких, красненьких, потоньше и потолще, обёрнутая в единую пластмассовую оболочку».

В финале героя заживо погребает в землю существо с лошадино-свиной клыкастой и гривастой мордой, напоминающей лицо его родной матери... Перед неожиданной смертью под гусеницами экскаватора (под колёсами жизни) - прокручена история болезни кастрата. А она выдержана в чётких логичных формулировках, и лозунгах о служении искусству, расценках, и исключительно в чёрно-белом, а точнее - просто в чёрной гамме с разными оттенками.

Чудовищен и одновременно примитивно-бытиен папаша Осокин, одержимый идеей фикс о служении Искусству и поддавшийся искушению принести на его алтарь человеческие жертвы - судьбу сына, жизнь жены... Кстати, всё пошло не по выверенной теории, а как цепная реакция. Осокин-старший, пожалуй, возомнил себя Пикассо или Шагалом, «расчленявшими туловища» на своих полотнах. Но Осокин-дивизионист - мясник-«художник» - от слова «худо», его искусственность ценой в 2000 долларов и ни центом дешевле - не имеет цены. Идеолог и исполнитель преступления оказался с живым сердцем, которое такого надругательства над жизнью не потерпело, не вынесло. Смертью смерть попрало. И хотя скопец стал выдающимся певцом, что-то не мил ему Милан и он - Милану.

Триллеровая тупиковость: «гений и злодейство» оказались несовместны. Такой гений, как у скопца, - от лукавого, а такие галюцинирующие исполнители опер - жертвы подобных операций - страдальцы-мученики. Оскопление стало равно не только «уникальности» голоса, но лишению гендерного достоинства, причиной сиротства, одиночества, психической патологии и гибели Личности.

Это текст сотворённый - в нём угадываются и «чудные» капли аптекаря из «Скупого рыцаря», и отравление во имя «высших соображений», искусства ради из «Моцарта и Сальери», и лермонтовские «Мцыри» и «Демон», и раскольниковские теория и топор, и гибрид кинофильмов «Кастрат» и «Парфюмер», и жанровые признаки триллера с усыплением, утоплением, членовредительством, трупорасчленением (четвертованием с последующей разделкой человечины на девять «порций»), с кровью, с летальным исходом, с психопатологией, с «несчастным случаем»... Впрочем, «Нельзя долго всматриваться в бездну, иначе бездна отразится в тебе» (Фридрих Ницше). И это художество - об убожестве, о людской убогости.

А ключ-то в первой фразе новеллы: «Зачем скопец сорвал белую ромашку, было бы вовсе не понятно, если только бы я сам не был этим скопцом». Это всё о типичности трагизма исключительной судьбы человека искусства, об обречённости нуриевых-цискаридзе (не случайно главный герой намеренно непоименован никак, а назван исключительно по диагнозу: оскоплённый, кастрированный, скопец, кастрат).

«Никакая боль не смогла и не сможет заставить меня лжесвидетельствовать против жизни», - признавался Ф. Ницше. И «Попутство» в анализируемой триаде, в контексте «Ромашки» и «Вагонетки» - всё-таки вдох, потому что это повествование о зарождении жизни, о продолжении рода человеческого, пусть и в экстремальных условиях.

Это маленькая Lesendrama, в которой действие переносится из церкви в столичный гипермаркет, где Плащ и Пиджак, а точнее - «тонкие каблучки в синем плаще с сумкой» и «дипломат с пиджаком» (хотя это мог быть и «пиджак с дипломатом» или другой «Кто-то», главное, что Он и Она, кстати, то, что они всё-таки разного пола и нормальной ориентации, выглядит ныне «свежо») в обесточенном тёмном лифте, не только разговаривают и греются. Читатель об этом догадается и сам. Да, конечно, произошло обычное «бытовое» явление: «Спали они, конечно, мало - подустали, лица друг друга не видели, имени не знали, но разбрелись счастливые: она - с зарождающимся в матке очередным братиком, а он с созревающими чуть ниже живота планами».

Тривиальность сюжета искупается языковыми находками. И если верить Хайдеггеру, утверждавшему, что «язык - это дом бытия» и вовсе «не мы говорим языком, а он говорит нами», то это язык говорит Павлом Быковым такие неожиданные, диковинные словечки, как «попутство» (в нём совместились и нейтральное «попутчики» и что-то от «распутства» и «беспутства»), как «взработать», «внучьё», «неспросный» лифт, «изредкие» писки, «штирлицевское» лицо, как лингвистические порывы героини заглянуть в словарь и узнать, что обозначает «комплимент» гуттаперчевая. И трансформированные, как будто перед нами перевод с иностранного, фразелогические обороты «туда-оттуда», хотя всегда было «туда-сюда», «всячина», уже не ставшая «всякой». Или вот это: «Ничто в темноте. Ничто не видно». «Как будто человек живёт, чтоб собакам было хорошо»; «Не всему же электрическим быть»; «Вы женаты? - Немного»; «Какое-никакое, а всё ж противостояние», «Не двадцатый век на дворе»). А в «Ромашке» это «одуваны», «жирафова крапива», «побасывание», «охрусталить», «тысяча крылышков»...

Вот так и живём: рождаемся, творим, ошибаемся, умираем и всё чего-то ждём... Впрочем у нас, кажется, сбилось дыхание: «Вдох-выдох-полете-е-ли!»