Литературная учеба

Рубрика "Учителя"

Лев Скворцов

Имело место быть (О тех, кто нас учил)

Из личных воспоминаний

Памяти академика В.В. Виноградова, профессоров С.И. Ожегова и А.А. Реформатского

Большинство из нас, поступивших в 1953 году на филологический факультет МГУ, я думаю, не имели никакого представления о том, кто будет нашими учителями-преподавателями. Имена В.В. Виноградова, А.И. Ефимова, Р.А. Будагова или С.И. Ожегова были известны нам разве что понаслышке. Я, например, толком не знал, как надо правильно произносить фамилию Ожегов: О´жегов, Оже´гов или Ожёгов? (Для кого-то, к сожалению, это и теперь - загадка).

И, безусловно, многие из нас сразу же влюбились в таких наших замечательных лекторов, как профессора В.И. Чичеров, А.В. Кокорев, Р.А. Будагов, С.М. Бонди или тогда ещё молодой доцент Н.М. Шанский. Будучи приглашённым на работу в МГУ заведующим кафедрой русского языка академиком В.В. Виноградовым, Николай Максимович читал нам, первокурсникам, свой самый первый университетский курс по лексикологии русского языка. И очень сильно волновался при этом, как сам признавался мне позднее. Но читал увлечённо, ярко (впрочем, как и все другие профессора и доценты, названные выше или неназванные). До сих пор я помню фразу Шанского, демонстрирующую диалектное произношение долгого (двойного) «нн» на месте общелитературного сочетания звуков - «дн» (по закону регрессивной ассимиляции). Вот эта знаменитая фраза: «Менный тас упал на нно, и обинно и досанно, ну да ланно, фсё онно!» (в переводе: «Медный таз упал на дно, и обидно и досадно, ну да ладно, всё одно!»). Я и теперь с неизменным успехом использую её в своих лекциях как у себя в Литературном институте, так и на факультете международной журналистики в МГИМО(У). Ребята всякий раз дружно хохочут, представляя нерасторопную хозяйку и её говорок.

Как молоды были наши преподаватели и лекторы! Это не относится конечно же к профессорам Александру Васильевичу Кокореву, Вячеславу Федоровичу Ржиге или Павлу Яковлевичу Черных, ну и, может быть, ещё к доценту Василию Константиновичу Чичагову. А вот мы-то все были ещё моложе...

Жизнь складывается иногда неожиданно и весьма причудливо. После окончания МГУ я в числе довольно большой группы наших однокурсников оказался по распределению в Институте русского языка АН СССР на Волхонке 18/2 (ныне Институт русского языка РАН имени В.В. Виноградова).

Интереснейшее, надо признать, было тогда это научное учреждение! Я  уже не говорю о его директоре - корифее русистики и славистики, ученике А.А. Шахматова, академике Викторе Владимировиче Виноградове. Заместителем у него был источниковед и диалектолог профессор Сергей Иванович Котков. Кстати, он-то и отбирал по поручению Виноградова, нас, выпускников МГУ, для работы в Институте русского языка, только что отделившемся в ту пору от Института языкознания АН СССР (где был тогда директором будущий академик Виктор Иванович Ворковский). Вторым заместителем директора был член-корреспондент АН СССР Степан Григорьевич Бархударов, личность легендарная, известная по своей фамилии всему тогдашнему школярству: учебники русского языка Бархударова, Щербы и Крючкова хорошо знали ученики, начиная с младших классов средней школы.

Замечу, что Степан Григорьевич (сотрудники отдела звали его ласково «Стёпушка» или «Стёпа») был очень внимателен к нам, молодым. Зазывал к себе в кабинет на дружеские беседы, где, попыхивая неизменной трубкой с «Золотым руном», мог часами рассказывать о своей петербургской (тогда ещё ленинградской) молодости, об академике Н.Я. Марре («сражения» с марризмом тогда ещё не вполне отгремели), о своем давнем друге Сергее Ивановиче Ожегове, о других известных филологах. А после появления при Институте журнала «Русская речь» непременно останавливал в коридоре автора статьи или заметки в свежем номере и обсуждал с ним опубликованный материал. Казалось, он читал решительно всё, что выходило тогда из-под пера лингвистов, хотя сам писал довольно мало (в те наши времена, по-моему, вообще ничего не писал, только редактировал материалы древнерусского словаря и отечески направлял его молодых составителей).

Я уже говорил, что Институт русского языка в 1958 году только-только отделился от Института языкознания. Года два или три мы уживались с «языкознанцами» в одном помещении на Волхонке. Именно поэтому в нашу «Седьмую» (эта небольшая комната имела номер 7, и в ней обитало никак не меньше девяти или десяти человек, причём не у всех были собственные столы: работали в читальном зале библиотеки в подвале или на местах столовладельцев в их «неприсутственные» дни), - так вот именно поэтому в нашу «Седьмую» захаживал запросто языкознанский профессор А.А. Реформатский, тоже по-своему легендарная личность, автор небольшого (в 170 страниц), но весьма толкового учебника - «Введение в языковедение», который мы штудировали на первом курсе МГУ перед сдачей соответствующего экзамена. (Современному поколению студентов этот учебник в новых изданиях также хорошо известен; я слышал, что его иногда шутливо именуют - «Реформаторский».) Александр Александрович приходил проведать своего старинного друга Сергея Ивановича Ожегова, сидевшего в той же «Седьмой», хотя и за особым столом, но в общей комнате. Это уже потом он получил «кабинетик-пенал» об одном окошке, выходящем тогда на огороженный высоким забором участок под Дворец Советов (где сооружен был затем бассейн «Москва», а теперь возвышается возрождённый храм Христа Спасителя). И в глаза, и особенно за глаза, Реформатский называл своего друга Ожегова - «барин». Так и спрашивал, входя в «Седьмую»: «А что, барин-то в институте или не приходил ещё?». Любил он занимать нас, молодых, разными лингвистическими «штучками-дрючками» (как он сам их называл) и щедро делился новостями из московской писательской жизни. Мы знали, что он - недавний профессор Литературного института (и даже завкафедрой), а его теперешняя жена - писательница Наталия Иосифовна Ильина, автор нашумевшего романа «Возвращение» (из жизни русских эмигрантов). С её-то слов А.А., например, рассказал нам о том, что в журнале «Октябрь» опубликован рассказ (и его обязательно стоит прочесть) молодого писателя Юрия Казакова о бакенщике Егоре с его любимой присказкой: «А, трали-вали», всё, мол, ничего, пустяки да и только... Что у самого Казакова рассказ так и назывался: «Трали-вали», а редакция, перестраховавшись, дала в журнальном варианте «идеологически выдержанный» заголовок - «Отщепенец». (Отмечу в скобках, что во всех решительно казаковских сборниках рассказов первоначальный авторский заголовок был восстановлен: «Трали-вали»).

А.А. Реформатский (по-нашему - «Сан Саныч», «Борода» или «Реформа») запомнился и как учёный от бога, и как балагур по природе, остроумный и занимательный собеседник - хоть в стенах института, хоть за дружеским столом у кого-нибуль в гостях, или принимая душевно кого-то из нас у себя дома, в писательской квартире рядом с метро «Аэропорт». Он очень любил давать безобидные прозвища своим друзьям и знакомым. Про «барина» я уже говорил. Нас с Леонидом Крысиным называл обобщенно: «Крысскворчата» (у нас тогда шли совместные материалы в журнале «Семья и школа», в рубрике под редакцией Реформатского). А самого себя в записках к нам или другим знакомым именовал не иначе как «Искандер Ислахи».

Надо сказать, что к себе наш Сан Саныч бывал порой беспощаден. Однажды сетовал мне сокрушённо, что вот надо, мол, идти в соседнюю школу, куда его позвали учителя (видимо, из бывших студентов) рассказать ученикам о новом, дополненном издании учебника «Введение в языковедение» (который имеет теперь солидный вид и величается на обложке «классическим»). «А чего же тут плохого? - удивлялся я. - Книга действительно заметная и интересная». (За неё, в ряду других - по совокупности трудов - А.А. получил степень доктора филологических наук без защиты диссертации.) - «Да нет, - г...о, - отрезал Сан Саныч: - учебники - это же сплошная компиляция чужих работ!» Думаю, что излишне суровый приговор, который вынес тогда А.А., упал на подготовленную почву в моём сознании: я и в те годы, да и позднее не соблазнялся написанием учебников (хотя и были предложения), подспудно понимая неизбежную вторичность этого педагогического жанра. Писать оригинальное мне, например, гораздо интереснее, чем обобщать чужое. Хотя, конечно, каждому своё, и учебники бывают весьма и весьма достойные.

Не без скептицизма относился Сан Саныч к литературным трудам своей последней сожительницы, да, видимо, и к ней самой, называя её за глаза не иначе как «пЕсательница». А сам между тем сочинял интересные иронические рассказики из времён своей юности (и зачитывал нам иногда под настроение), а также остроумные стихотворные поздравления, дружеские эпиграммы. Литературным богом для него (не считая Н.С. Лескова) был Михаил Пришвин. Может быть, ещё и потому, что Сан Саныч тоже любил (а вернее - обожал) охоту и держал в доме охотничью собаку.

Помню, как чуть ли не силою он заставил нас, молодых, поехать с ним на заседание какой-то международной конференции по этнографии в МГУ на Ленинских горах. Подкупил он нас известием, что там должен выступить сам Роман Якобсон («Ромка Якобсон» - и для Маяковского, и для Реформатского). И мы ничуть не пожалели. Интересно, конечно, было посмотреть на «живого» Романа Якобсона (говорили, что он готовил почву для возвращения в Россию, но кто бы позволил ему тогда, несмотря на «оттепель» 60-х годов, вернуться, если в КГБ чётко знали, что он преподавал когда-то русский язык в одной из секретных разведшкол США). Но дело было не в этом, а в удивительно интересном его докладе. Был он достаточно кратким (буквально - минут на 10-15) и связан по содержанию с очередной вспышкой споров о подлинности или подделке «Слова о полку Игореве». Для самого-то Якобсона оригинальность «Слова» никаких сомнений не вызывала. И он доказывал это, как говорится, с фактами в руках. Он поведал слушателям, что не так давно найдена какая-то древняя санскритская рукопись в Индии, в которой иерархия языческих богов полностью (!) повторяет ту, которая приведена в «Слове о полку Игореве». Тогдашний фальсификатор (если он, конечно, был), по Якобсону, не мог знать об этом в начале XIX века, при зачаточном состоянии сравнительно-исторических исследований и, конечно, обязательно где-нибудь бы да и напутал.

Заметим, что этот бесспорный аргумент потом нигде не фигурировал в дискуссиях о подлинности «Слова»; его нет и в недавней книге Андрея Зализняка «„Слово о полку Игореве": взгляд лингвиста» (М., 2004 и 2007), умудрившегося получить за неё сразу две премии - сначала Солженицынскую, а потом и Государственную.

Сам Реформатский говорил нам: «Если даже окажется, что это подделка XIX века, то мы узнаем в результате имя гениального русского поэта, пока ещё неизвестного, например, Малиновского или Бантыша-Каменского. Хотя вряд ли это будет». Сопоставим эту мысль с тем, как считал А.С. Пушкин: из наших современников написатъ героическую песнь об Игоре мог лишь один Карамзин, но «он не поэт».

Весьма непростые отношения были у Реформатского с Виноградовым. Сам он рассказывал: «Читаю я однажды доклад у нас на Волхонке, в конференц-зале. Всё вроде нормально, я говорю, а Виктор Владимирович, как председатель, меня один раз перебивает, другой - и всё какими-то язвительными замечаниями. Я ему: „Виктор Владимирович! Не перебивайте, пожалуйста!" А он опять. Тогда собрал я демонстративно свои бумажки на кафедре, да и ушёл к себе в кабинет. Вот так. Но обиды я на него не держу, нет. Ведь это же - как океан: в нём всё есть, и хорошее, и плохое. Стихия, живая стихия, как на неё обижаться-то?».

В день похорон С.И. Ожегова, на поминках в его последней квартире на улице Губкина (ах, недолго он в ней пожил!), Реформатский предложил мне перейти с ним на «ты», что и было сделано по всем правилам и утвердилось в общении, пока через нескольно лет нас не развели некие привходящие обстоятельства, о которых здесь говорить, наверное, не стоит.

И теперь самое время перейти к «барину», то есть к Сергею Ивановичу Ожегову (между собой мы называли его - «старик»). Удивительный был человек! Даже внешне: аккуратно подстриженные седые усы, такая же бородка клинышком, ровно зачёсанные белые волосы, непременное пенсне (которое С.И. всегда снимал, когда разговаривал с кем-нибудь или когда здоровался, проходя коридором). Курить уже тогда ему было нельзя, и он вроде бы бросал «казбечину» на половине (так ему рекомендовали врачи), уминал её в пепельнице, а уже буквально через минуту доставал из коробки новую папиросу, чиркал спичкой о коробок и опять закуривал. Смеялся часто и при этом закашливался, усы задорно топорщились, глубокие карие глаза лучились умом и весельем. Поощряя, говорил нараспев: «Пре-крас-но!»...

Тактичность и обходительность были у него в крови. Эти же черты стали причиной многих его жизненных неурядиц и огорчений. Достаточно вспомнить, например, как завистники и недоброжелатели распространяли слухи о том, что свой однотомный Словарь он написал якобы силами пединститутских студентов, которым «раздавал буквы» Ушаковского словаря для сокращений - в зачёт курсовых работ! Разве может, мол, один человек одолеть такой объём материала? Без чужой помощи тут вряд ли обошлось. Говорили также, что Словарь Ожегова - это просто «краткий Ушаковский словарь». С.И. обо всём этом, конечно, знал, но виду не подавал, переживал молча эти наговоры.

(Вот и в наши дни сотрудники одного методического журнала пытались, а возможно, и теперь ещё пытаются выяснить, какая же бригада работала на меня при написании Большого толкового словаря правильной русской речи? Кто входил в этот коллектив? Успокойтесь, господа, все эти 119 печатных листов - тысячи рукописных страниц - написаны сотней стержневых ручек и вот этой самой рукой, которой пишутся и настоящие строки. «Как же вот вам удалось, Лев Иванович, написать такую огромную книгу?» - спросили меня на кафедре у профессора В.П. Смирнова в нашем Литературном институте. А я ответил: «Да, знаете ли, - так, постепенно». И эти мои слова восхитили Владимира Павловича: «Смотрите, как вам автор точно ответил - „постепенно", как здорово!» Он-то, Володя, хорошо знал, что в последние пять или шесть лет, когда он звонил мне домой и спрашивал, чем я занимаюсь, то получал всегда один и тот же ответ, что вот, мол, сижу и пишу словарь. Когда дело любишь и оно спорится, то и происходит всё как бы само собой, и время летит незаметно.)

Но вернёмся к Сергею Ивановичу и его Словарю. Теперь-то хорошо известно, что почти одна треть объёма (если не больше) из четырёхтомного труда Толковый словарь русского языка под редакцией Д.Н. Ушакова (М., 1935-1940) написана им одним (!). То есть база для своего собственного однотомника у него уже была. И дело оставалось за «малым», а это «малое» в действительности было так велико! А именно: сделать обоснованную выборку, провести сокращения, уточнить и минимизировать структуру толкований, ввести совершенно новый лексический материал, выработать приёмы его подачи, включая систему стилистических и собственно нормативных помет, определить характер словообразовательных гнёзд и т. д. и т. п. - перечислять всё надо очень долго. И называть Словарь Ожегова «кратким Ушаковским», я полагаю, нет никаких оснований.

Вот несколько устных рассказов С.И. об Ушаковском и Ожеговском словарях - из тех, что ярче запомнились.

Цензура (Главлит) находилась тогда, в середине 30-х годов, ещё в Ленинграде, и регулярно для чтения и визирования чистых листов Словаря Ушакова приезжал оттуда чиновник, некий серьёзный человек, назовём его условно Василием Васильевичем. В очередной свой приезд он решительно возражал против включения в словник (текст Словаря) слов «любовник» и «любовница» (сдавался в производство II том). Цензор упрямо полагал, что таких слов не должно быть в советском словаре из-за их «развратного смысла» (?!). Долго не мог С.И. убедить его оставить эти слова, ссылался на русских классиков - Пушкина, Грибоедова, А. Островского. Главлитчик был неумолим: «Мало ли что есть у русских классиков!» - повторял он. Но вот как-то после пятой или шестой рюмки «Старки» С.И. опять завёл разговор о «любовнице» и «любовнике»... «Нет, нет, и не уговаривайте вы меня, Сергей Иванович!» И тогда, сказал С.И., я вынул свой последний козырь, спросив его: «Василий Васильевич, дорогой, а как же нам называть вашу вот Машу, у которой вы всегда живёте, когда приезжаете в Москву?». Василий Васильевич на минуту смешался, задумался, а потом безнадёжно махнул рукой в знак согласия: «Ну, да ладно уж, оставляйте, шут с вами!».

Слова «любовник» и «любовница» сохранились в Ушаковском словаре, но с «запретительными» стилистическими пометами: «устарелое, неодобрительное». Думаю, читателям Словаря странно было считать «устарелым» и «неодобрительным» специальное значение слова «любовник» - «роль возлюбленного, влюблённого в театральной пьесе» (своеобразное актёрское амплуа).

Другой случай был гораздо серьёзнее. В III томе Ушаковского словаря слово «разведка» в 3-м значении - «общее название органов, ведающих охраной государственной безопасности, борьбой со шпионажем и вредительством» - сопровождается непомерно обширной цитатой (на 11 строчек колонки), скорее всего, газетной, но - без указания автора текста (вопреки принятому в Словаре правилу). В этой цитате-иллюстрации подробно говорится о том, что в капиталистических странах органы разведки ненавидимы трудящимися массами, а у нас, напротив, они пользуются уважением и любовью всего народа и т. п.

Дело в том, что это была цитата из широко опубликованного тогда в газетах выступления наркома Н. Ежова, но, следуя какой-то необъяснимой интуиции, С.И. в чистых листах снял его фамилию - «на всякий случай», как он мне объяснил. И что бы вы думали? Его неоднократно вызывали на Лубянку «для беседы» и всё старались выведать, откуда и от кого конкретно он узнал о том, что «любимец народа» Н. Ежов стал врагом этого самого народа? Ведь даже в газетах не успели дать официального сообщения! Бесед таких у С.И. было несколько, но всё же каким-то образом ему удалось отговориться от бдительных лубянских товарищей.

Иной эпизод (но тоже с «политической» подоплёкой) произошел при подготовке 2-го издания Ожеговского словаря (он вышел в свет в 1952 году). Опять-таки то ли бдительному цензору, то ли излишне старательному «научно-лексикологическому редактору» (а им была, заметим, «кандидат филологических наук Н.Ю. Шведова», будущый академик; незадолго до этого она опубликовала в журнале «Советская печать» довольно критическую рецензию на 1-е издание Словаря, в которой упрекала автора в недостаточной идейности при подаче политической лексики), - так вот кому-то из них (а может быть, обоим вместе) показалось, что жирные заголовки словарных статей «ленивый» и «ленинец», идущие столбиком друг за другом, могут быть прочитаны и восприняты враждебно-издевательски - как «ленивый ленинец» (!). Интересно, что если в Ушаковском словаре (и в 1-м издании Словаря С.И. Ожегова, 1949 г.) близость слов «ленивый» и «ленинец» никого не смущала (в том числе и очень строгих, как мы видели, цензоров), то во 2-м издании Ожеговского словаря «научно-лексикологические» и прочие редакторы проявили, как говорится, усердие не по разуму. Они заставили автора «разъединить», как-то отодвинуть друг от друга эти слова, в результате чего и появился между ними немыслимый «ленинградец», хотя никаких других названий жителей по городу в словаре нет, да и по всем лексикографическим канонам быть не должно. (На обидный эпитет «ленивый» для «ленинградца» сверхбдительные редакторы, по-видимому, согласились). В 4-м, последнем прижизненном издании Словаря, вышедшем в 1960 году, эту нелепую «прокладку» С.И. конечно же убрал.

И ещё о таком интересном факте, связанном с его словарем, поведал мне С.И. Вскоре после выхода в свет 4-го издания Словаря русского языка он получил благодарственное письмо от человека, который схлопотал довольно большой срок тюремного заключения за изнасилование (хотя там имела место обычная попытка девушки и её родных «окрутить» понравившегося парня, заманив его в любовные сети). На досуге в заключении этот человек взял из тюремной библиотеки только что поступивший туда Словарь русского языка С.И. Ожегова и, опираясь на толкование значений глагола «насиловать» (на стр. 380-й), доказал в письме тюремному начальству, что никакого изнасилования в его случае не было, а всё совершалось по взаимному согласию и полюбовно, чуть ли не с ведома родителей и в их доме. Короче, дело было пересмотрено, и парень вышел на свободу. С.И. был очень доволен таким исходом - и не скрывал этого. «Вот ведь и от словарей бывает иногда какая-то жизненная польза!» - говорил он, улыбаясь.

А теперь расскажу об одном литературном событии середины 60-х годов, в котором действующими лицами оказались все трое: и Ожегов, и Реформатский, и Виноградов (последнего за глаза мы называли без прозвищ: «Вэ-Вэ» или «академик»). В популярном тогда еженедельнике «Неделя» (приложении к газете «Известия») появился разухабистый, ёрнический по тону рассказ молодого и очень модного писателя Василия Аксёнова о двух дружках-забулдыгах... Ушакове и Ожегове! Эти дружки, по рассказу, были младшими научными сотрудниками-лексикографами и составляли (в коллективе других сотрудников) какой-то большой толковый словарь. При этом Ушаков писал статьи только на букву «У» («утконос», «утка», «удод», «унитаз», «университет» и все другие, так как был специалистом именно по букве «У»), а вот Ожегов, соответственно, творил статьи на букву «О» («орангутанг», «орёл», «олень», «опоссум», «осёл», «очкарик» и другие, поскольку он-то был специалистом как раз по букве «О»). Ребятки эти, словарники, были похожи друг на друга ну просто до невероятности, так что автор рассказа по этой причине стал называть их одним лицом под двойной фамилией: «Ушаков-Ожегов». В рассказе Аксёнова они много куролесили и в конце концов по пьянке заночевали в двух каменных чашах, стоявших когда-то на старой Арбатской площади, начиная собою Гоголевский бульвар (тогда ещё с «андреевским», а не теперешним «томским» памятником Гоголю, который сразу же после открытия был прозван досужими москвичами олицетворением двух произведений великого писателя: «Шинель» и «Нос»).

Понятно, что многие из нас (я-то уж во всяком случае) были обижены за Сергея Ивановича, о чём говорили не раз Сан Санычу. Тот согласился с нами, молодыми, и предложил написать письмо-протест в «Литературную газету», пообещав содействие в публикации со стороны «пЕсательницы» Наталии Ильиной. Сказано - сделано. С помощью своего друга-журналиста Сергея Есина (будущего многолетнего ректора Литературного института и автора прогремевшего в свое время романа «Имитатор») я составил довольно гневное письмо-отповедь зарвавшемуся Аксёнову, заявляя, что есть «имена» и что нельзя вот так бездумно порочить святую память Сергея Ивановича Ожегова и его учителя Дмитрия Николаевича Ушакова - людей, много сделавших для науки, культуры и просвещения нашего Отечества. Ну и так далее в таком же духе - резко, по делу и весьма компактно.

Письмо это, как помнится сейчас, кроме меня и А.А. Реформатского, подписали академик В.В. Виноградов (он возглавил список), члены-корреспонденты С.Г. Бархударов, В.И. Борковский и Р.И. Аванесов, а также доктора и кандидаты наук С.И. Котков, С.С. Высотский, Д.Н. Шмелёв и некоторые другие. Письмо наше вскоре было опубликовано в ЛГ. Но ещё до этой публикации Виноградов позвал меня к себе в кабинет на дружескую беседу. Похвалил за содержание и форму писъма (я признался, что писать помогал мне приятель-журналист. «Хорошие у вас приятели», - заметил академик). При этом, правда, внёс уточнение такого порядка: «Сергей Иванович не был учеником Ушакова, как вы написали, он был моим самым первым аспирантом и, надо сказать, не очень-то удачным, поскольку диссертацию он так и не защитил».

Сан Санычу письмо тоже понравилось. Тогда же он признался мне, что случай с ночёвкой С.И. и его лично в каменных вазах на старой Арбатской площади «имел место быть». Видимо, добавил он, С.И. рассказал доверительно об этом Борису Полевому, с которым водил дружбу, а тот обнародовал «сей пикантный сюжетец» на посиделках с молодыми авторами в журнале «Юность», где был тогда главным редактором. «Негоже, конечно, оглашать такие подробности, - заключил сердито Сан Саныч, - мало ли что бывает в жизни по молодости лет! Не всякое же лыко в строку».

К чести и совести Василия Аксёнова замечу, что ни в одном сборнике рассказов или в собраниях сочинений он этого своего хулиганского рассказа не перепечатывал. Хотя и на письмо наше в «Литературную газету» никак не ответил, отмолчался. Подумаешь, мол, какие-то учёные, чего это они так разбушевались? Да и как отвечать, извиниться если только, - и всё.

Что касается резкого замечания Виноградова в адрес покойного к тому времени Сергея Ивановича Ожегова, то это было вполне в духе язвительного по натуре академика. За свой острый язычок он пострадал не раз и не два в своей жизни. А на похоронах Ожегова в декабре 1964 года, открывая траурную панихиду в конференц-зале института на Волхонке, В.В. с большой теплотой говорил о С.И. Ожегове как замечательном учёном и талантливом организаторе науки, назвал его выдающимся русским лексикографом, уважительно отметил его однотомный словарь.

Из-за своего острого языка, о котором я только что упомянул, Виктор Владимирович лишился высокого поста академика-секретаря Отделения литературы и языка Академии наук. (Теперь в составе РАН этого традиционного и даже «исконного» отделения нет, а есть обобщённо-объединённое Историко-филологическое отделение... «Такие вот времена», - как говорит в конце своих передач один известный телекомментатор.)

А дело было так. На заседании Президиума АН СССР (а Виноградов по положению был его членом) в очередной раз выдвигали на звание академика тогдашнего руководителя Идеологической комиссии и секретаря ЦК КПСС некоего Л.Ф. Ильичёва. Председательствующий на заседании президент АН академик А.Н. Несмеянов предложил поддержать рекомендацию ЦК КПСС по выдвижению тов. Л.Ф. Ильичёва в академики за его, как он выразился, «большой вклад в развитие общественных наук».

Как тут быть? Отцы-патриархи академической науки помалкивали и лишь переглядывались, тяжело вздыхая. И тогда взял слово беспартийный (!) академик В.В. Виноградов. И сказал кратко, но так, как только он один умел и мог говорить. Я, мол, знаю хорошо товарища Ильичёва как крупного общественного деятеля нашего государства, но я не знаю его как большого, настоящего учёного. Где его книги? Их нет. (Их действительно не было, они появились года через два, тогда-то Ильичёва и продвинули наконец к академическому званию.) А закончил своё выступление В.В. такими словами: «Тут вот говорилось о большом „вкладе" в науку товарища Ильичёва. Но я должен сказать, что „вклад" - это понятие исходно не научное, а, скорее, финансово-банковское, что ли: то, что потом тратится. Вот можно сказать, например, что у кого-то на сберкнижке большой вклад или маленький денежный вклад, а также вклад в копилку или в сокровищницу храма, ну и т. д. Так что я бы воздержался от положительного голосования по этому вопросу»... Это выступление решило всё. Предложили вопрос отложить.

Академики дружно закивали головами в знак согласия, и в результате Ильичёв опять не стал академиком. Но уже на следующий день (такая была тогда оперативность!) В.В. был отстранён от поста академика-секретаря и остался лишь директором института (правда, тоже ненадолго, ибо «съела» его уже своя, местная мафия). А на его место в Отделение литературы и языка был назначен академик М.Б. Храпченко.

Про академика Храпченко и его «науку» язвительный В.В. говорил мне так: «Удивительная эта наука - наше литературоведение! Вот мне Михаил Борисович сказал на днях, что берёт творческий отпуск и едет в санаторий „Узкое" на 20 дней. Хочет там написать книгу в 20 печатных листов. Как это можно (В.В. картинно разводит руки, удивляясь), - как можно написать за 20 дней книгу в 20 печатных листов? Какая же это наука?..»

Примерно за год до моей защиты кандидатской диссертации В.В. сказал мне в коридоре института: «Вы давайте скорей дописывайте свою работу, а то вон Крысин-то скоро будет защищаться, и меня станут упрекать, что я одному помогаю, а другому - нет». Я пообещал не подводить его.

Вскоре после этого он, как всегда, пригласил меня в свой кабинет и стал говорить добродушно-наставительным тоном и в то же время в обычном своём ироническом ключе: «Вот, я слышал, вы с Чуковским начали дружить, ездите к нему с Крысиным и Шварцкопфом, и что он вас там коньяком потчует. Удивительное дело: в прежние-то времена за ним такого не водилось, он всегда был скуповат на угощение. Я вот вам расскажу об одной встрече с ним, довольно характерной, мне кажется.

Было это примерно году в 22-м или 23-м, точно не скажу. Идём мы в Ленинграде по Невскому, по солнечной его стороне, - я, профессор Эйхенбаум, профессор Жирмунский, рассуждаем о чём-то серьёзном в пушкиноведении. Вот так спокойно идём, хорошо беседуем. И вдруг - с противоположной стороны Невского проспекта наперерез нам, широкими такими шагами, в каких-то немыслимых клетчатых брюках идёт этот ваш Чуковский»... Я робко так возражаю: «Почему же он мой-то, Виктор Владимирович?» А он как будто не слышит и продолжает: «Ну, вот я и говорю: идёт этот ваш Чуковский, пересекает проспект, встаёт прямо перед нами и говорит крайне возбуждённо, тонким своим голосом, обращаясь к Эйхенбауму: „Мы, как русские интеллигенты, должны протестовать"... Против чего там протестовать, я уже позабыл, что-то тогда произошло, наверное.

А Борис Михайлович спокойно так его прерывает: „Помилуйте, батенька, какой же вы русский интеллигент из-под Полтавы-то?" Отвернулся от него, продолжая рассказывать нам что-то важное, и мы пошли себе дальше по Невскому. А этот ваш Чуковский так и остался стоять на тротуаре, как фигура окаменевшая...

Так вот я вам и говорю: не дружите вы с ним, Лев Иванович, не надо. Пускай с ним лучше Шварцкопф дружит».

Для В.В., как вы уже, наверное, поняли, не существовало никаких высоких партийных или властных авторитетов (после нескольких необоснованных ссылок, я думаю, это вполне объяснимо). Главным для него оставался всегда авторитет подлинной науки. Говорили тогда, уж не знаю, правда или нет, но профессор Евдокия Трофимовна Черкасова передавала мне (с чужих слов) сведения о том, что внутри массивного перстня, который В.В. всегда носил на безымянном пальце левой руки, - что там внутри была выгравирована надпись: «Наука творится чистыми руками». Если даже это и легенда, то она, конечно, вполне правдоподобная, а главное - справедливая.

Помню, на одном из заседаний дирекции в довольно тесном кабинете В.В. шла речь о планах научных работ института, в частности о подготовке новых диалектных и других словарей. И тогда в своей горячей и даже немного запальчивой речи заведующая сектором диалектологии В.Г. Орлова обратилась к В.В. со словами, полными искреннего недоумения: «Я вот не знаю, не понимаю, Виктор Владимирович, для чего же мы работаем, для кого всё делаем?»

В.В. медленно поднялся из-за стола и, несмотря на свой сравнительно небольшой рост, но весьма внушительный всей грузной фигурой, опустив по привычке тяжёлые веки, твёрдо сказал в наступившей тишине, чуть картавя: «А я вам отвечу, Варвара Георгиевна. Мы работаем для русской культуры. И мы работаем для русского народа».

Вот так он сказал и сел. Никто не проронил ни звука. Но всем присутствующим была понятна весомая содержательность этих слов, которые в другом месте и в других устах могли бы показаться высокопарными. В устах же самого В.В. это была утвердительная констатация объективного факта, на которую он имел неоспоримое право всей своей научной жизнью.

Году так в 1966-м или 1967-м в Ленинграде проходила расширенная научная конференция, посвящённая выходу в свет 17-томного Словаря современного русского литературного языка АН (через несколько лет он будет удостоен Ленинской премии).

Перед началом утреннего заседания второго дня я сидел за круглым столом у окна с видом на Неву и набрасывал тезисы своего выступления (организаторы попросили меня сказать несколько слов). Подошел В.В., поздоровался, вежливо спросил, не помешает ли (мне?! он?!). Потом присел тут же рядом и начал писать какой-то свой текст, пояснив при этом: «Вот пишу представление для Владимира Ивановича Малышева, сразу на доктора филологических наук, минуя кандидатское звание. Он вполне достоин этого за свою многолетнюю собирательскую деятельность и за создание рукописного Древлехранилища Пушкинского Дома. Верно ведь?» Я энергично киваю в знак согласия, говорю какие-то утвердительные слова. «Ну вот, я очень рад, что и вы так же думаете», - не без своей обычной скрытой иронии отмечает В.В. и продолжает писать. И тут, через его голову, я вижу, как к нам приближается смущённая и какая-то вся сжавшаяся фигура Юрия Сергеевича Сорокина, тогдашнего заведующего Словарным сектором (отделением) нашего института.

Подойдя и поприветствовав сидящего В.В., он начал рассыпаться в своих извинениях: «Простите меня, Виктор Владимирович, я никак не мог найти вас вчера вечером в „Европейской"! (По тем временам это была едва ли не самая престижная ленинградская гостиница на Невском). Телефоны никакие не отвечали, вы уж меня извините, пожалуйста».

- Да не надо извинятъся, Юрий Сергеевич, - перебил его В.В., - нас тогда уже не было в номере. Пришла к нам какая-то особа из администрации и сообщила, что через три дня сюда должен приехать из Москвы на совещание Гришкин, так нам надо срочно перейти на другой этаж, в номер что похуже.

- А кто такой этот Гришкин? - робко спрашивает Юрий Сергеевич.

- А вот узнайте у Льва Ивановича, - кивнул В.В. на меня. - Он у нас профсоюзный начальник и вам скажет.

Я был тогда председателем профкома института и потому с полным знанием дела стал пояснять: «Не Гришкин, а Гришин, Виктор Владимирович. Это первый секретарь Московского горкома партии».

- Ну, вот я и говорю - Гришкин. Мы с милашей (академик Виноградов и жена его Надежда Матвеевна обращались друг к другу со словом «милаша» и непременно на «Вы»), мы с Надеждой Матвеевной, - поправился он, - сразу перешли, конечно же, куда нам указали. Гришкин-то должен приехать только через три дня, а нам уезжать завтра. Ну, да ведь одно дело мы, кто такие мы? И совсем другое дело - сам Гришкин! - и В.В. с иронически важным видом поднял вверх указательный палец. - Так что не извиняйтесь, Юрий Сергеевич, вы совершенно ни в чём не виноваты.

Звонок к началу заседания прервал этот интереснейший диалог, а вернее, чисто виноградовский монолог...

Сейчас, когда я заканчиваю эту статью, на моём рабочем столе лежат две толстенные книги. Одна из них по титулу называется так: «С.И. Ожегов. Словарь русского языка. Издание 4-е, исправленное и дополненное. Москва, 1960». На его свободном фронтисписе рукою Сергея Ивановича написано:

«Дорогому Льву Ивановичу Скворцову на память, чтобы „не останавливаться на достигнутом" в науке. С. Ожегов». И дата: 16 ноября 1960 года. С.И. тогда же оговорился: «Я употребил тут штампованный оборот»...

Это было первое издание, в котором фамилия автора вынесена на обложку и на верх титульного листа. До этого всегда печаталось на титуле после названия мелко: «Составил С.И. Ожегов». На обложке имени не было.

А вторая книга - тот же словарь, вышедший совсем недавно. Титульный лист его читается теперь по-другому: «С.И. Ожегов. Толковый словарь русского языка. Под редакцией доктора филологических наук профессора Л.И. Скворцова. 26-е издание, переработанное и дополненное. Москва, 2008». На фронтисписе - прекрасный гравированный портрет Сергея Ивановича Ожегова с датами жизни: 1900-1964.

Я кладу рядом с этими двумя томинами и свой собственный зелёный кирпич: «Л.И. Скворцов. Большой толковый словарь правильной русской речи. Москва - Санкт-Петербург, 2006». В нём одна тысяча сто тридцать шесть страниц большого формата. На первой странице «Предисловия» в правом верхнем углу напечатано курсивом в четыре строки: «Посвящается // моим незабвенным учителям - // акад. В.В. Виноградову, проф. С.И. Ожегову, // проф. А.А. Реформатскому». Низкий поклон вам, мои дорогие наставники и друзья. Без вас эта моя книга никогда не была бы написана. Это совершенно точно.

И вот что ещё я хочу добавить. С одной стороны, такая это безумно интересная научная область, наша филология, - не только своею сутью, содержанием, но и воистину необыкновенными людьми, которые в ней работали в наше время или работают сейчас. Конечно, это радует.

Но, с другой стороны, вспомнит ли когда-нибудь о нас, стариках, теперешнее молодое поколение - с той же теплотой и нежностью, с какой мы вспоминаем о своих учителях-наставниках, а одновременно и соратниках, и друзьях? А так хотелось бы...