Литературная учеба

  ЛУ №1/2009

  Рубрика "Штудии"

Арсений Замостьянов

Старый сладостный стиль

Со времён Сумарокова и Нелединского-Мелецкого песня стала не только излюбленным фольклорным, но и влиятельным литературным жанром. Немало десятилетий критика камня на камне не оставляет от песенной поэзии - за китч, за пошлость, за версификационные ляпы. Высокий взлёт советской массовой песни произошёл в 40-50-е годы под флагом бесконфликт­ности. Для романистики и театра навязчивая бесконфликтность была вредна, а в песне сложился феномен старого сладостного стиля, когда образы Мерзлякова, Дельвига, Кукольника, Некрасова врастали в советскую реальность. Им оказались впору гимнастёрки, подошли пистолеты-пулемёты Шпагина и шумливые трактора.

Хор имени Александрова поёт «Смуглянку». Что несёт эта песня, о чём рассказывают нам композитор Новиков и поэт Шведов? Герой «утром, на рассвете» в цветущем саду повстречал прекрасную пейзанку, которая «собирала виноград». Картинка с фарфоровой тарелки, а не песня предвоенных и военных лет! Изначально слу­шателю понятно, что и парень неплохой, и смуглянка - что надо; их конфликт и есть - борьба хорошего с лучшим. В более поздней песне герой и вовсе без смущения аттестовывался: «Сам собою я хороший!». И у Шведова «хороший парень», разумеется, не думал уклоняться от военной службы, просто чуть-чуть запоздал в партизанский отряд. К третьему куплету промашка исправлена, и герой получил желанное «здравствуй, парень, мой хороший, мой родной!». Это и есть борьба хорошего с лучшим, в которой наш человек не может быть потерянным для общества негодяем. Не может быть врагом. И, как ни ругай «Смуглянку» (песня, написанная в 1940-м, предвосхитила стиль) за безыдейность, Краснознамённый хор под управлением (а позже - имени) Александрова сделал из неё шедевр - один из центральных в блестящей истории хора. И на финальном «раску-у-удрявый!..» уже 60 лет захватывает дух у слушателей в любой стране. И совсем не случайно авторы кинофильма «В бой идут одни старики» связали образы народных героев поющей эскадрильи с этой бесконфликтной песней.

Как и в советском кино, в песне любовная лирика проводится с редким для ХХ века целомудрием. Нельзя обойти актуальную с 60-х, а пуще - с 70-х годов проблему молодёжной культуры и сексуальной революции. Истинно советская любовная лирика - «Сормовская лирическая», «Тишина за Рогожской заставою...», «Три года ты мне снилась»... Робкое, но настойчивое желание объясниться, рыцарская платоническая любовь - нет, не скопческая, просто без эксгибиционизма и повесничества, без импотентских попыток разгорячиться, свойственных позднейшему времени... Верная и целомудренная любовь - а всё остальное - при выключенном свете, один на один.

В рубашке нарядной, к своей ненаглядной,

Пришёл объясниться хороший дружок:

Вчера говорила - навек полюбила,

А нынче не вышла в назначенный срок.

Свиданье забыто, над книгой раскрытой,

Склонилась подруга в окне золотом,

До утренней смены, до первой сирены

Шуршат осторожно шаги под окном.

А утром у входа в ворота завода

Влюблённому девушка встретится вновь

И скажет: "Немало я книжек читала,

Но нет ещё книжки про нашу любовь".

(«Сормовская лирическая», стихи Е. Долматовского, музыка Б. Мокроусова)

Такую любовь можно окрестить ханжеской, её легко высмеять, легко замарать недоброй иронией - только, глумясь над нею, мы сами себя обкрадываем. Плотского здесь мало; вместо животного - душевное, вместо биологии - литература. Щепотка пуританства оказалась необходимой специей для удивительного феномена советской песни 30-50-х. Искусство послевоенных сталинских лет принято связывать с понятием о «конфликте хорошего с лучшим». Появление «украшательских» тенденций и в архитектуре, и в литературе, и на эстраде неудивительно. С тридцатых годов оппонентом героя был коварный враг, которого следует уничтожать. Лицо врага легко можно было разглядеть в мещанине с патефоном или с гармонью. Герой смеляковской «Любки Фейгельман» (1934) ужасался:

Гражданин Вертинский вертится спокойно,

Девочки танцуют аглицкий фокстрот,

Я не понимаю, что это такое,

Как это такое за душу берёт?..

Борьба - не на жизнь, а на смерть, и поменьше парфюмерных сантиментов. Нечего и говорить про военные годы. И вот на окровавленную в боях плащ-палатку бросили букет сентиментальных незабудок... Понадобится и вернувшийся из Китая Вертинский, но ещё важнее было появление менее экзотичных песенников. В лесах запели фатьяновские соловьи, а в полях зашумела «пшеница золотая». Бесконфликтность была необходимой антитезой шпиономании и милитаризму (также вполне обоснованному) - и заваривалась она задолго до победы, в окопах, где сладкая лирика разлеталась не хуже горячих пирожков, воинственных маршей и наркомовских ста грамм. Аскетический быт разрушенной боями страны украсили европейские трофеи и довоенные фарфоровые слоники. Но ещё большим украшением жизни стали патефоны, которые, по законам коллективизма, играли во дворах для всех соседей. Зарубежные фокстроты, возвращенец Вертинский, опальный Козин, цыганистый эмигрант Пётр Лещенко; молодёжь ценила пряность мелодий... К уличной простоте утёсовского хриплого голоса добавились соловьиные трели эстрадных теноров. Идиллическую бесконфликтность не принято считать благоприятной почвой для шедевров, но на советской эстраде послевоенный стиль Блантера, Соловьёва-Седого, Мокроусова и инфан-террибля великолепной четвёрки Богословского стал явлением уникальным, эстрадой высочайшей пробы. Приторность? Более точное определение - идиллия, крестьянская и городская, под гармонику и аккордеон.

Бесконфликтность быстро заклеймят, но советский городской романс останется активным жанром на четверть века. Здесь нужно говорить о соавторстве поэтов, композиторов и певцов.

Наиболее характерными представителями стиля были Краснознамённый хор, Владимир Нечаев и Владимир Бунчиков, дуэтом и порознь, и Георгий Виноградов. Бунчиков и Нечаев в военные годы спели и про «свечи огарочек», про парней, которые «в Германии, в Германии, в проклятой стороне», про девушку, которая вкусно накормила проезжих бойцов, про трёх друзей-лётчиков, летавших на У-2, которые ревниво рассказывали о недостатках куда более совершенных самолётов:

Грозней всех самолётов               

Бронированный «Ил».                

Но для ремонта тащат                     

Сырья ему вагон.                         

А мне - фанерный ящик -                  

И весь готов ремонт.

Мажорный дуэт дарил надежду усталым, израненным людям, минорный прославлял павших героев, как в «Грустных ивах» Блантера и Жарова. О Соловьёве-Седом, авторе ключевых песен стиля (кроме «Соловьёв» - «На солнечной поляночке», «Где ж ты, мой сад»...) мы уже вспоминали и не раз ещё вспомним. О Блантере, как об одном из основоположников советской массовой песни, стоит рассказать подробнее. Он начинал со стилизаций песен Гражданской войны в духе братьев Покрасс («Матрос Железняк») и с модных легкомысленных фоксов.  В его стилистике, как и у Дунаевского, сплетались русские, еврейские и украинские мотивы, а также дуновения американского джаза и австро-венгерской оперетты. Поэтому «Катюша» или «От Москвы до Бреста» звучат немного по-одесски, «Джон Грей» - на американский манер, а «Ростов-город, Ростов-Дон» и «Моя любимая» - по-русски, со славянским размахом. Пережив кульминацию собственной эстрадной славы, в годы войны Блантер обращается к жанру песенного сказа, бережно доносит до слушателя лаконичный эпос Исаковского («Враги сожгли родную хату», 1945) и Симонова («Как служил солдат...», 1944). «В лесу прифронтовом» Исаковского и Блантера - это четырёхминутная опера с удивительным переходом от лирики к героике (нечто подобное получится и у Фатьянова с Соловьёвым-Седым - в «Соловьях»). В шестидесятые годы композитор завершает разухабистый и лиричный цикл на стихи Ильи Сельвинского, изобретательного стилизатора народной и цыганской песни: «За высокими горами», «Кони-звери», «Что взгрустнулося тебе» и «Черноглазая казачка». В послевоенный канон «бесконфликтности» Матвей Блантер вписал лучшие песни: «В городском саду» (на стихи Фатьянова, лучший исполнитель - Нечаев), «Лучше нету того цвету» (на стихи Исаковского, на слуху - тоже нечаевское исполнение), «Под звёздами балканскими» (на стихи Исаковского, пожалуй, лучше всех под свой джаз её спел Утёсов), «Пшеница золотая» (на стихи Исаковского, классическое исполнение Виноградова), сладчайший «Московский вальс» (на стихи Коваленкова, исполняет - Виноградов). Излюбленный блантеровский приём- повторение одной мелодии в мажоре и в миноре - как нельзя лучше подходил к идиллическому настрою. Борис Мокроусов - ещё один яркий мелодист - кроме трагических военных песен «Марш защитников Москвы» и «Заветный камень» (по мнению многих музыкантов того времени - лучшая песня военных лет), написал немало сентиментальных шедевров. В 1946-м - «Услышь меня, хорошая» и «Одинокую гармонь» на стихи М. Исаковского (неповторимо пел Лемешев!), в 1948-м - «Хороши весной в саду цветочки» на стихи С. Алымова, в 1950-м - «Сормовскую лирическую». Эти песни врачевали военные раны, умиротворяли. Ключевое слово «бесконфликтной» песенной коробушки мы уже назвали не раз, когда-то его не раз произносил и Маяковский в почти одноимённой поэме. Это слово «хороший». Оно настойчиво звучит в каждой песне о хорошей жизни хороших людей: «О нашей хорошей родной стороне...», «Пришёл объясниться хороший дружок», «Услышь меня, хорошая», «Милая, хорошая моя...», «Ты ждёшь меня, хорошая моя...»... Есть в этом дух лубка, честного и искусного лубка, которым залюбуешься. Святая простота. Бесконфликтность хорошо сочеталась с триумфальным имперским восторгом, который сохранится в арках и барельефах станций московского метро, открытых после Сталинградской победы.

Никита Богословский, натура артистическая, прославился любовной лирикой и юморесками. Всенародную славу принёс ему довоенный «Любимый город» (стихи Е. Долматовского). А уж песни из «Двух бойцов» - славного фронтового кинофильма - лет сорок были остро популярны, их звучание не казалось архаичным. Хотя и «Тёмную ночь», и - особенно - «Шаланды» (обе песни - на стихи В. Агатова) критика ругательски ругала за блюзовые и блатные интонации. В «бесконфликтном» стиле Богословский написал «Алёнушку», «Звезду моих полей» и всенародно известную «Маму» на стихи Николая Доризо («Помнишь, мама моя, как девчонку чужую...» - пели в поездах инвалиды с боевыми медалями, а подпевали им с патефонных пластинок Лемешев и Кострица). Из других удач Богословского отметим нестареющие песни из «Большой жизни» (коллективистская «Спят курганы тёмные» и интимная «Три года ты мне снилась» - какой ещё эстрадной мелодией можно так объясниться в любви?);  «Песню Рощина» из кинофильма «Разные судьбы» (1956) на стихи Доризо, отменную балладу на стихи того же Доризо - «Давно не бывал я в Донбассе», в которой выражается весьма спорная, но любопытная развязка привядшей любви: «Прости, что мужчины бывают с годами моложе ровесниц своих...».

Критика была взыскательной, нередко бывала и ханжеской. Она нервно реагировала на всё популярное, требуя следования классике и фольклорным образцам. «Наши песенники решительно отвергли влияния современного песенного творчества буржуазного Запада, для которого типичны явное и идейное и этическое вырождение и полнейшая деградация мелодического начала - в угоду голому механизированному ритму. Наоборот, советская песня сама оказывает ценнейшее воздействие на песенный быт прогрессивных кругов Запада. Об этом говорит широкое распространение лучших наших песен в демократических кругах Западной Европы, Америки и стран Востока» (И. Нестьев. Песни советского народа. Советское искусство, 1947). В пору всенародного увлечения песнями Соловьёва-Седого критика в лице Нестьева осаживает композитора, которого позже объявит классиком, осаживая уже более молодых авторов: «Погоня за эстрадной занимательностью, за эффектами сольно-лирического характера (в расчёте на то, чтобы со сладчайшей филировкой спел Виноградов, а то и Козловский) ведёт к нежеланию писать песни со сложной хоровой фактурой. Много ли, скажем, у Седого таких типично хоровых песен, как "За Камой, за рекой"? Почему он не развивает этой ценной стороны своего мастерства? Крупные хоровые ансамбли, включая в свой репертуар сольно-лирические песенки, нередко вынуждены идти на жалкий компромисс: почти всё исполняет солист, а хору достаются лишь искусственно создаваемые рефрены и повторы. А ведь песня, тем более русская песня, всегда была порождение прекрасного, богато развитого хорового искусства». Доставалось Василию Павловичу и за безыдейный лиризм, а его попытки писать гражданственную героику объявлялись неудачами. Словом, борьба с «музыкальными сорняками» разворачивалась не на шутку. «Лирика Седого порой задумчива и несколько элегична, порой сочетается с лукавым юмором. Помимо "Вечера на рейде", к числу его лучших песен относятся "Играй, мой баян", "На солнечной поляночке", "Как за Камой, за рекой", "Солдату на фронте". Популярная песня "Соловьи" излишне сентиментальна. Черты сентиментализма вообще свойственны стихотворным текстам поэта Фатьянова, творческого сотрудника Соловьева-Седого. Характерная черта этих текстов - обилие уменьшительных и ласкательных словечек: «звёздочки», «дождичек», «ёлочки», «крылечко», «на солнечной поляночке», «горят свечи огарочек», «выходила Клавочка - посидеть на лавочке» и т. д. В этом можно увидеть своеобразное возрождение некоторых традиций русского лирико-бытового романса начала XIX столетия (вспомним, например, известный романс Гурилёва «Домик-крошечка»)». «Обращение Соловьева-Седого - композитора-лирика - к героической теме не дало положительных результатов. Его "Песня о краснодонцах" неудачна. Она звучит не сурово и мужественно, а тоскливо, надрывно». (Л. Данилевич. Музыка на фронтах Великой Отечественной войны. М., Музгиз, 1948). Так значит, «излишне сентиментальна» песня «Соловьи»? Эти стихи принёс Соловьёву-Седому в номер гостиницы «Москва» Алексей Фатьянов, прибывший из действующей армии, из венгерского города, который, как пошутил поэт, легче было отвоевать у немцев, чем запомнить мудрёное название - Секешфехервар. Вспоминает Соловьёв-Седой: «Я не спал после этого дня два, не мог сладить с необычайным волнением, охватившим меня. Ещё шла война, ещё лилась кровь, и наши советские парни гибли на полях сражений. Победа была уже близка, она была неотвратима, и тем ужаснее казались теперь наши потери. Умирать всегда тяжело. Вдвойне тяжело умирать накануне победы, не дождавшись её торжества. Мы много говорили об этом, и вдруг: "Соловьи, соловьи, не тревожьте ребят..." В один присест написал песню. Написал, спел сам для себя. Кажется, получилось. Но сомнения не покидали меня... Тут подал голос Фатьянов. Встал в позу романтического героя и, размахивая руками, изрёк: - Давай проверим на публике. Я не сразу понял, о какой публике идёт речь. Но Фатьянов предложил организовать небольшой концерт для работников гостиницы "Москва" и здесь исполнить впервые наших "Соловьёв". ...В холле четвертого этажа собрались коридорные и горничные, администраторы и полотёры, уборщицы и сантехники. Где-то в глубине зала сидело несколько военных, живших в гостинице. Мы начали концерт. Фатьянов читал стихи, я пел песни. Дошел черед и до "Соловьёв". Я начал так, как это и было записано у Фатьянова:

Соловьи, соловьи, не тревожьте ребят,

Пусть ребята немного поспят.

После концерта ко мне подошёл высокий и статный военный и представился:

- Генерал Соколов. Вот что, Василий Павлович, мой вам совет: замените в первой строфе слово "ребят" словом "солдат". Так будет лучше. Я принялся спорить: мол, "солдат" - слово какое-то старое. За годы войны мы привыкли к слову "боец". А слово "ребята" - нормальное слово. Тёплое, душевное.

Генерал не сдавался. Он разъяснил, что теперь слово «солдат» обрело свой истинный, почётный смысл, что все мы, независимо от воинских званий, занимаемых должностей и знаков различия, солдаты героической Советской Армии. В такой песне слово "солдат" будет куда уместнее, чем "ребят"...

- А песня у вас получилась замечательная, - заметил Соколов в заключение. Так "Соловьи" получили генеральское "добро".

Послушались мы Соколова, конечно, не потому, что "генерал приказал", хотя Фатьянов был, кажется, в сержантском звании, я же воинского звания не имел вообще, и, стало быть, по военным законам мы должны были стоять перед генералом по стойке смирно. (Был, правда, случай, когда какой-то писарь, оформляя мои проездные документы, на соответствующих строчках казённого бланка написал мою фамилию и инициалы, а против графы "звание", подумав и почесав затылок, добавил: "начальник песенного довольствия".) Поспорив с Фатьяновым часа два, мы нашли наконец компромиссное решение. Через несколько дней Всесоюзное радио уже передавало эту песню, и начиналась она, вопреки традиции, с припева:

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,

Пусть солдаты немного поспят,

Немного пусть поспят...»

(В.П. Соловьёв-Седой. Воспоминания, рассказы о песнях,  мысли об искусстве. Л., 1983 г.).

Это чудо, настоящее чудо, что армия, в которой у каждого солдата и офицера были убитые, раненые или угнанные в плен родственники или друзья, пела «Соловьёв». Значит, не ожесточились души. Это была не армия Рэмбо с оглушительными ритмами электронной музыки. Солдаты, которых через шестьдесят лет стали обвинять в зверствах на оккупированных (освобождённых от гитлеровцев) территориях, подпевали Соловьёву-Седому. Классическим исполнением «Соловьёв» справедливо признаны записи и концертные выступления Краснознамённого Александровского хора. В пору первых записей песни солистом хора был знаменитый эстрадный и камерный тенор Георгий (Георг) Виноградов, в разное время бывший также солистом Всесоюзного радио, Госджаза СССР, оркестра Наркомата обороны под управлением С. Чернецкого, записавший сотни пластинок, любимых народом.

Творчество «начальника песенного довольствия» в первое послевоенное десятилетие было сокровенной радостью народа. На радио приходили письма: «Мне очень хочется послушать песню "Где же вы теперь, друзья-однополчане". Когда слушаешь её, чувствуешь всей душой, как крепка, благородна, велика армейская дружба... Люди, побратавшиеся на фронте, прошедшие вместе по военным дорогам, всю жизнь не забывают друг друга. Исполните эту песню. Пусть её услышат мои далекие лучшие друзья». Добавить к этим словам нечего.

Роковая правдинская передовая от 7 апреля 1952 года называлась «Преодолеть отставание драматургии». Теория бесконфликтности была заклеймена, а на следующий день, в заметке «На партийном собрании московских писателей» отмечалось, что «Особенно отстающим участком является драматургия, что отрицательно сказалось на развитии театрального искусства, ки­но и музыки». Значит, передышка окончилась - и пришло время для новых классовых боёв. Впрочем, бороться с развлекательным искусством было бесполезно, вскоре оно получит новые, оттепельные, ритмы...

Стиль бесконфликтных послевоенных песен оказался таким органичным для русского уха, что повлиял и на официоз, и на «низовую» застольную песню. Критика быстро забывалась, а канон Блантера, Соловьёва-Седого, Мокроусова, Исаковского и Фатьянова воспринимали как образец русской советской песни, которая неминуемо влияла на образ жизни, сопровождая нас с детства.  Поэтому и после крушения сталинского проекта «бесконфликтного искусства» традиции идиллической интерпретации сюжетных баллад и эскизных зарисовок продолжали поэты-песенники - кроме Фатьянова, вспоминаются Михаил Матусовский и Николай Доризо. Стоит назвать только «Песню о ротном запевале» и «На безымянной высоте» первого или «Давно не бывал я в Донбассе» второго. Но веяния эпохи предполагали и постепенный отказ от приукрашенного реализма: рабочие пареньки, солдаты и инженеры если и появлялись в новых песнях, то это чаще всего были мраморные памятники, а не живые люди, которые «на старой террасе спокойно стирают бельё» и «бродят всю ночь одиноко, девушкам спать не дают». Стало больше высокопарной бессюжетной литературщины (ею грешили плодовитые Рождественский и Добронравов), всё чаще слова популярных песен оказывались подтекстовками к заранее написанным мелодиям. Куда важнее было слово в зарождавшейся традиции русских упанишад - в клубах самодеятельной песни. Об этих явлениях речь, Бог даст, впереди.