Литературная учеба

  ЛУ №1/2009 

  Рубрика "Наши публикации" 

Георгий Иванов 

 

Невский проспект

Вступительная статья С. Федякина

 

I¹ 

 

Год назад в газетах, петитом, мелькнуло:

«Покончил с собой пролетарский поэт Николай Кузнецов²».

Немного раньше, в «хронике советской литературы», я прочёл стихи этого же Кузнецова:

 

...Мы все на лёгком катере

Летим к...

 

Грубо сказано, но точно, начистоту. После - также начистоту - в рот дуло нагана...

Из недавно полученного письма:

Умер Кикиша Кузнецов - застрелился в Москве. Никто не ждал этого - вы же знаете, какой в нём был «запас жизни» - на четверых бы хватило...

Значит, никаких сомнений - пролетарский поэт Кузнецов и есть Кикиша...

Этого «пролетарского» поэта я хорошо знал.

 

 

* * *

 

На входной двери второго этажа богатого дома на Сергиевской - медная доска:

«Тайный советник В.В. Кузнецов».

На звонок открывает пожилой господин. Вид у него важный и солидный.

Он с достоинством вам кланяется, с достоинством пропускает в дверь, с достоинством спрашивает, что вам угодно.

Я зашёл навестить Николая Кузнецова, поэта. Мы недавно с ним познакомились. На днях он был у меня - теперь я зашёл впервые к нему. Я спрашиваю - дома ли Николай Васильевич?

Важный господин - должно быть, и есть тайный советник, «папашка», о котором Кузнецов говорил мне: «живу с папашкой, папашка у меня славный». Ну славный - не то слово: респектабельный, представительный... Но «славный» как-то не подходит к этой официально-корректной фигуре.

- Дома ли Николай Васильевич?

- Дома. Пожалуйте.

Тайный советник, кажется, в самом деле - славный человек. Внешность холодная, а какой любезный: снимает с меня пальто. Я конфужусь, не даю, но он всё-таки его стаскивает. Вешает мою шляпу и палку и сам ведёт меня в комнату к сыну.

Квартира богатая, но со странностями. Например - я иду вслед за тайным советником через зал. Зал, как полагается быть залу: восемь окон, ампирные диваны, золочёные рамы, бюсты какие-то... Но люстра снята и лежит, повиснув стекляшками, в углу. А на её крюке укреплена трапеция... Столовая - тоже как столовая, но вдоль дубовой панели в чинном порядке выстроены сапоги - много пар сапог, всех сортов: охотничьи, верховые, жёлтые, с крагами, бурочные... Ещё какие-то комнаты - квартира большая. У закрытой двери провожатый мой стучит.

- Войдите.

Тайный советник (в самом деле, какой любезный человек) пропускает меня в дверь, поддерживая портьеру.

Большая комната. Мебели в ней нет - одни ковры. Всевозможными коврами увешаны стены, устланы полы, коврами должны быть скрыты окна, так как окон нет. На улице день, но здесь горит электричество, большой матовый шар под потолком.

Первое впечатление, что мебели нет - одни ковры и яркий свет. Нет, есть и мебель. В соломенном кресле, перед низким столиком, посередине комнаты, сидит мой знакомый - поэт Кузнецов. На нём трусики, верёвочные туфли и ермолка на голове. Больше ничего. На столике перед ним рядами разложены карты: пасьянс.

- А, кто пришёл! Извините, пожалуйста, мой костюм: всегда так дома хожу. Что? Мне идёт? Пожалуй - такой образине - обезьяний наряд самый подходящий. Ну, усаживайтесь. Хотите вина?

И, оборачиваясь к «тайному советнику», все ещё стоящему в дверях:

- Матвей, согрей-ка нам кахетинского...

- Папашкин дворецкий, - поясняет он, - важный, чёрт. Порядок любит. Извожу его тут со скуки. Я один в квартире, папашка в Монте-Карло продувается.

 

 

* * *

 

Сергей Ауслендер³, автор стилизованных рассказов о красавицах и гусарах тридцатых годов, на упрёк, что его герои кукольные, не настоящие - ответил:

- Ничуть. О женщинах уже и не говорю: Люба, наша приятельница, настроена так же романтично, как когда-то её прабабушка, - изменилась только манера держаться. Мужчины?.. Пожалуй, изменились, но далеко не все. Сколько пушкинских гусаров и Чайльд-Гарольдов толкутся вокруг в нынешних костюмах и галстуках! Поскрести только. Да вот, незачем далеко ходить, этот на краю стола...

Разговор шёл в «Вене», после первого представления какой-то пьесы. Ужин шёл к концу. Сдвинутые столики, пролитое вино, раскрасневшиеся лица, табачный дым, громкие голоса, бестолковые разговоры - обычная картина.

Все более-менее знали друг друга. Я посмотрел в сторону, куда показывал Ауслендер.

Этот? Кажется, начинающий поэт Кузнецов. Но что в нём, помилуйте, от романтического гусара. Коренастый молодой человек, лет двадцати пяти. Челюсти бульдога, волосы щёткой, маленькие бесцветные глазки без ресниц. Сидит он на самом конце стола и, кажется, пьян больше всех. Лицо опухшее какое-то, вид мрачный. Вот так пушкинский гусар! Скорей - гоголевский урядник.

- Внешность малоподходящая.

- Самая подходящая, напротив. Представьте: он в той же позе, такой же, но в расшитом мундире, в обстановке «русского ампира». Канделябры с оплывающими свечами, бутылка Клико, длинные чубуки. Словом - заседание «тайного общества» или ужин заговорщиков в ночь убийства Павла. Вглядитесь хорошенько - разве он там на месте? Забулдыга-гусар и нежная душа: поёт под гитару романсы чувствительные собственного сочинения. Бездельник, мот, картёжник - и пойдёт, не задумываясь на виселицу, за «братство народов». Женщин как перчатки меняет, и влюблён в то же время безнадёжно и платонически в какую-нибудь «богиню». Самая подходящая внешность - голубоглазые блондины и роковые брюнеты не более часты, чем в наше время и водились среди шулеров преимущественно. А настоящий тип - бесшабашный и мечтательный - вот так и выглядел: бульдог бульдогом и волосы, как сапожная щётка.

И душевный склад у этого бульдога, сидящего с нами в «Вене» и одетого в пиджак - такой же как бульдога-гусара двадцатых годов. Я не делаю предположений, я наверняка говорю. Вот, давайте, позовём его и проэкзаменуем осторожно:

- Николай Васильевич, подсаживайтесь к нам. Что вы такой мрачный? Кстати, как шкура, которую вы мне обещали?

- А приходите, выберите сами. Я троих в этом году убил. Двух самцов и медведицу. Выберите - какая понравится. Откровенно говоря, не особенные шкуры: хорошего зверя не убить. Хороший, злой зверь - в Сибирь перебрался. Заваль осталась, добродушные. А чтобы шкура была хорошая, с этаким отливом, надо, чтобы злой был медведь...

- Вот, рекомендую, - говорит Ауслендер. - Николай Васильевич с рогатиной на медведей ходит. Этих трёх таким же способом убили?

- Да ведь, если промахнётесь, пока подоспеют люди, он может растерзать вас?

- Задерёт. Но зачем же промахивать­ ся? Промахнуться нельзя. Из ружья можно промахнуться. А рогатиной, как же? Дело простое - вот он, вот я. Он на меня идёт, я его поджидаю. Когда зверь на расстоянии примерно двух аршин - я колю ему в сердце, зверь глуп - лапы несёт так, что сердце открыто. Вот оно тут, коли и всё. Сноровка у меня хорошая, силы достаточно. Раз - нанёс ему удар. Два - перевернул нож. Три - отскочил в сторону, чтобы он на тебя не навалился. Дело простое и никакой опасности нет, если не волноваться.

Ауслендер смотрит на меня: «Ну что?» И незаметно переводит разговор с «простого дела» на стихи.

- Почитайте-ка нам. Не стесняйтесь.

Но «бульдог», считающий, что, убивая зверя рогатиной, «чего же волноваться», тут явно стесняется...

- Плохо помню... Другой раз...

- Читайте, читайте.

- Ну хорошо... Прочту... Несколько триолетов.

Триолетов. Так он триолеты пишет! Триолеты охотника с рогатиной?.. Забавно.

Нараспев, запинаясь и волнуясь, наш медвежий охотник читает:

 

О вас одной, прекрасная Лилета,

О вас одной, мечтая с юных лет,

Весь жар влюблённого, всю грусть поэта

В изысканную форму триолета

О вас одной, прекрасная Лилета,

Я собираю, как цветы в букет...

 

Прочтя - беспокойно озирается: каково впечатление. Потом ещё и ещё. Тучу триолетов читает. Плодовитейшая муза и удивительно нежная - всё о цветах, мотыльках, пастушках.

Да, пожалуй, прав Ауслендер, бульдог-то с романтизмом.

Я хочу вставить какое-то замечание, но Ауслендер меня перебивает: 

- Чтобы не забыть, Николай Васильевич. Вы Варвару Павловну увидите на этих днях?

Кто такая Варвара Павловна, я не знаю. Вопрос самый пустой. Но что с автором триолетов? Почему такое сильное впечатление произвёл на него этот пустой вопрос? A впечатление сильное. Он дёргается, точно хочет вскочить, густо заливается краской от бровей до подбородка, смотрит на Ауслендера вытаращенными глазами.

Тот, точно не замечая ничего:

- Увидите? До вторника.

- Увижу, наконец, - отвечает Кузнецов с явным усилием. То есть, если не... если но её... то её мужа... А что?

- Да вот, скажите, что билеты в Интермедию ей оставлены.

Краска медленно сходит с лица Кузнецова.

- Билеты... Мужа её, наверное, увижу - в клубе. Оставлены билеты... Скажу.

В передней, у вешалки, Ауслендер толкает меня:

- Ну что, убедились? С рогатиной на медведя, триолеты о соловьях, а взволновался-то как, заметили, когда я спросил о Варваре? Варвара, супруга инженерская, мать семейства, впрочем, милая дама - и есть Лилета, Дульцинея Тобосская, идеал. Целомудренный... Видели, как покраснел, глаза выкатил? Тут не шутки: неосторожное слово - убьёт. Ну, чем вам не гусар романтический?..

 

 

* * *

 

Мы с «Кикишей» - друзья. Как подружились - не знаю. Общего у нас мало. Но вот подружились... Он уже без стеснения зачитывает меня своими стихами, так что порой приходится уши затыкать: «Довольно, больше не могу».

- Ну, послушай только одно и скажи, владею ли я гекзаметром.

Гекзаметром он владеет, но стихи от этого не лучше. Впрочем, он человек талантливый, - рассказывает уморительно, письма - прелесть. Но стихи...

Для вас одной, прекрасная Лилета...

Я, чтобы не обижать Кикишу, рассуждаю о его стихах серьёзно; одно похвалю, дру­ гое выбраню. Знаю, что дороги они ему чрезвычайно, хотя делает вид, что пишет так, между прочим, для баловства:

- Бросить, что ли, эту канитель - надоело?

Но «канитель» эта была для него - смысл жизни. «Канитель» и «любовь бессмертная» к «богине целомудренной», Варваре Павловне - супруге инженера.

Сидя в трусиках, за пасьянсом, Кикиша вздыхает:

- Чёрт! Откуда денег достать?

Денег достать неоткуда - до первого числа, когда пришлёт из Сибири папашка. Проигравшись в Монте-Карло, тайный советник перебрался в Сибирь, на хлебное местечко. Пышную квартиру сдали, важного дворецкого отпустили. Теперь хозяйством Кикиши в трёх комнатах на Пе­ тербургской стороне распоряжается старая нянька, его нянчившая.

Ехала на богомолье - зашла навестить питомца. Увидела новую квартиру, ворова­ тую девчонку-прислугу, беспорядок, окурки в сахарнице, костюмы, сваленные на пол в ванной, - охнула, всплеснула руками и осталась.

Когда первого числа приходит от «папашки» перевод - триста рублей, пасьянс и ермолка летят в угол. Кикиша повязывает галстух, насвистывает перед зеркалом, раздумывая, куда ему отправиться - тратить деньги. Вернее - не важно куда, лишь бы поскорее вон из дому, на лихача, к цыганкам, по кабакам, - угощать каких-то первых встречных, давать кому-то в долг без отдачи скомканные пятирублёвки, словом, распорядиться так, чтобы через два дня не осталось ни копейки. Тогда снова на тахту, за пасьянс, за писание триолетов, снова слоняется по комнатам, задавая безответный вопрос:

- Чёрт, где бы достать денег?

Всё это хорошо известно няньке. Едва перевод получен, нянька входила в кабинет, становилась в дверях.

- Николай Васильевич, пожалуйте сто рублей на хозяйство.

Кикиша молча из пачки двадцатипятирублёвок вытаскивал одну, складывал стрелой и пускал в няньку.

Та проворно разглаживала бумажку, про­ ворно прятала её.

- Ну, что стоишь? Получила деньги и проваливай.

- Смеётесь, Николай Васильевич? Получила. Да что я получила. Четвертную! У одного мясника больше четвертной долгу.

Так, то нежным тоном, то суровым, то поминая барыню покойницу, то грозя, что ноги её больше не будет в этом доме - нянька деньги выманивает. Не все - рублей шестьдесят-семьдесят. На эти шестьдесят, семьдесят рублей она будет содержать дом, готовить обед, по­ купать Кикише папиросы. Кряхтя и руга­ ясь, платить за него извозчику...

Нянькино меню - несложно. «Какой-нибудь» суп, жаркое, желе. Как-то она ухитряется сводить концы с концами, так что без обеда «дитё» никогда не остаётся. А что есть - Кикише безразлично: желе каждый день, так желе. Не всё ли равно?

Но сегодня обед необыкновенный. Сегодняшний обед - торжество. Варвара Пав­ ловна, «любовь бессмертная», сдалась на просьбы Кикиши, согласилась приехать к нему пообедать.

Кикиша трёт лоб. Обещал позвать из богемы кого-нибудь: ей любопытно посмотреть. Но кого позвать?

Богемных знакомых множество, - но у каждого какой-нибудь «изьян». Этот - рук не моет; другой - рассказчик армянских анекдотов «с перцем», тре­ тий - широкая натура - после супа за­ куривает и снимает с шеи воротничок... Можно, конечно, внушить, чтобы прилично держались, но можно ли на внушенье положиться?..

После долгих обсуждений, были позваны пианист Яша М. - «Юноша скромный, ну и сыграет нам что-нибудь для развлечения», - какой-то офицер «военного вре­ мени», по профессии актёр, и, по определению Кикиши, «настоящий парень - не подведёт», и я. С озабоченным видом Кикиша переставлял мебель, вешал пор­ тьеры, готовясь задолго к торжеству...

 

 

* * *

 

Посредине стола - корзина азалий - огромная, рублей на двадцать пять. Кругом закуски, закуски, бутылки...

Семь вечера. Кикиша в визитке, свежевыбритый, благоухающий: только что от Моне. Вид у него озабоченный и какой-то шалый.

На тахте, во всём блеске прапорщицких мундиров сидят два офицера «во­ енного времени»: «настоящий парень» при­ вёл другого «настоящего парня», под своим поручительством. Вокруг стола, мягко, точно кот, ступая, ласково поглядывает на бутылки маленький, чёрненький, с пышным «консерваторским» бантом Яша. Все молчат. Торжественная тишина. Семь с четвертью. Звонок. Кикиша, весь дёрнувшись, бросается открывать...

Странная тишина. Куст азалий. Бутылки, закуски. Челюсти «настоящих парней» чавкают, лбы их понемногу краснеют. Пианист Яша, ласково улыбаясь, тянется к зубровке. Кикиша отчаянно морщит от волнения лоб и моргает... И на этом фоне бледная, чуть полная «петербургская дама»...

В её манерах - спокойная прелесть. В улыбке - приятное спокойствие. Всё в ней, от этой улыбки до лёгких, каких-то свежих духов, не таких, какими душатся «наши» дамы «богемные», - из дру­ гого мира. Ей лет тридцать - может быть, тридцать два. Так вот в кого влюблён «любовью бессмертной» мой «бульдог» романтический. Что ж, понимаю. Но я и не подозревал, насколько она из «другого мира». Ох, если бы знал, отсоветовал бы Кикише устраивать этот обед.

Она мило болтает, мило улыбается. Держится так, точно ничего естественнее для неё нет, как обедать в обществе вот таких «настоящих парней» за таким вот изобильным столом... Но...

Пианист Яша смотрит всё ласковей - с перцовки он перешёл на рябиновую. Лица прапорщиков из торжественно-каменных стали благодушно оживлёнными. Они ещё только чавкают, отвечая «да» и «нет», но уже лихо покручивают отрощен­ ные на фронте усы: по всему видно, сейчас заговорят... Нянька, раскрасневшись от плиты, принаряженная, в наколке, толкая дверь коленом, - руки заняты, - вносит блюдо и ставит на стол. Зразы по-поль­ ски и макароны в томате. В хлопотах о закуске Кикиша забыл о меню. Нянька постаралась на свой вкус. Кикиша густо багровеет:

- Варвара Павловна... Может быть, может быть, вы не любите это?..

- Напротив, очень люблю, - она улыбается.

- Дивное блюдо, - вмешивается первый прапорщик.

- Роскошь, - поддерживает второй.

- Амброзия, - ласково мурлычет пианист и проливает рюмку рябиновой.

- Это, господа, не консервы из обезьяны...

Языки развязываются с необыкновенной быстротой. 

Прапорщик-актёр тянется к своему приятелю - чокается. 

- Ваня, вместе вшей кормили... 

Тот отталкивает его стакан и тянет­ ся со своим к Варваре Павловне. 

- За милых женщин, прелестных женщин... 

И, оборвав пение, торжественно провозглашает:

«...Мы, идущие на смерть, приветствуем вас...» 

Варвара Павловна улыбается своей спокойной прелестной улыбкой. 

- Благодарю вас, Николай Васильевич, я не хочу больше вина. Но мне очень хорошо. Очень у вас нравится...

...Часов девять вечера. Пианист Яша сидит за пианино, раскачиваясь всем корпусом. Он высоко заносит палец, тычет в басы и, сияя, оборачивается: 

- Варвара Павловна, лев идёт на водопой. 

Потом в дисканты: 

- Лев пьёт... 

Прапорщик-актёр бурно аплодирует. Его друг, покачиваясь, встаёт и спотыкаясь бредёт в соседнюю комнату. Трещат пружины дивана. Вздохи. Глухое бормотанье: «...мы, идущие на смерть...» 

Потом слышен храп... 

Кикиша бледен. Челюсти его страшно подпрыгивают. Варвара Павловна кладёт ему руку на плечо, 

- Ну что вы, право, мне очень нравится. Только я устала, пора домой. 

И она улыбается.

 

 

...По пустому Каменноостровскому, через чёрную Неву вдоль засыпанного снегом Марсового поля я везу Варвару Павловну домой. Она кутается в мех. Её бледное, чуть полное прелестное лицо грустно. Прощаясь у подъезда, она говорит: 

- Вы увидите Николая Васильевича завтра. Пожалуйста, скажите, что я осталась очень довольна... что всё это... пустяки. Успокойте его - он такой славный, милый.

* * *

В последний раз я видел Кикишу в ноябре или декабре 1917 года. Он пришёл ко мне неожиданно ночью, грязный, в солдатской шинели.

Похудел, щёки давно небриты. Жадно ест хлеб, жадно пьёт чай. Но в остальном - такой же. Лениво улыбаясь, рассказывает, как отстрели­вался от большевиков в юнкерском училище, как потом «едва выскочил», с двадцатью юнкерами ходил занимать «телефонную станцию»:

- Теперь тут организовываем одно дельце - Смольный взорвать. - Что? Почему ничего не выйдет? Дело простое...

И вдруг, между прочим, со смущённым вздохом:

- Я тут, между прочим, одно рондо сочинил. Хочешь послушать?

...Он ушёл рано утром, когда я ещё спал. Оставил старый жёлтый портфель и записку: «Зайду вечером попозже». Больше я его не видел...

В портфеле были - пачка воззваний на гектографе: «Грудью за Учредительное Собрание, против захватчиков власти»... и записная книжка. В книжке - адреса, старательно оттушёванный лев, похожий на барана, и на отдельном листке «Из афоризмов Николая Кузнецова».

Афоризмы были такие:

«Храбрый трижды позволит себя дёрнуть за нос, прежде чем дать в морду».

«Счастливые люди Блигкен и Робинзон⁴ - все знают их фамилии».

«Наказание за первородный грех - не смерть, а любовь».

«Водку следует запивать пивом».

II⁵

Я жил на Почтамтской, в самом конце, как раз против развалин дворца Фредерикса, сожжённого в первые дни «Февраля». Значит, только перейти на Николаевский мост и... Стоит ли брать извозчика? Да и денег на извозчика нет - разменены на немецкие марки...

Я вышел из ворот, потоптался с минуту на месте... (должно быть, пловцы через Ла-Манш так топчутся перед тем, как броситься в воду) -оглянулся последний раз на окна...

Сколько раз за советское время я «собирался» за границу. Все так собирались. То бежать в Финляндию, то «оптировать» литовское подданство, на которое имели «веские права» в виде открытки, полученной когда-то в Вильне, то ещё каким-то фантастическим способом. И вот в самом деле еду, только безо всякой фантастики: в кошельке проходный билет, в чемодане советский паспорт.

Мелкий дождь, набережная, дрянной немецкий пароходишка «Карбо II» (на обратном рейсе он попал в бурю и потонул), осмотр вещей, коробочка-каюта... Никакой фантастики: точно стоишь в очереди за пайком или ждёшь на вокзале пересадки - усыпительное томленье. Потом пароход медленно ползёт по Неве мимо складов и элеваторов, в лицо бьёт мокрый октябрьский ветер, и военный в непромокаемом плаще, делая под козырек, прикуривает от моей трубки. Это чекист, проверявший ви­ зы - он сойдёт в Кронштадте...

И только когда от Кронштадта остался лишь купол собора на ледяном сине-лиловом небе, сильней закачало, и гонг загудел, сзывая пассажиров к ужину, - точно блеснуло вдруг: «Кончено! Пять лет советского Петербурга для меня кончены»...

Да, кончены. И как обыденно, как благополучно: паспорт, визы, дождь, «Карбо II»!.. А сколько раз могло кончиться совсем по-другому; для скольких совсем по-другому кончилось...

Судьба оказалась милостивой ко мне. Но странно - я не чувствую к ней никакой благодарности. И никакой жалости к тем, что остались. И никакой радости.

* * *

Когда-то пушка с Петропавловской крепости означала полдень. И петербуржцы проверяли часы...

26 октября 1917 года, единственный выстрел возвестил - на всю Россию - Полночь.

И часы стали ненужными - время остановилось. С тех пор:

В чёрном бархате советской ночи

На мосту патруль стоит⁶.

Или, как сказал Пильняк: «Революция продолжается⁷».

- А в Грузии так тепло. Совсем весна!

1920 год. Снег, холод, фонари не горят.

Это Мандельштам говорит. Он только что приехал в Петербург из Грузии, где «совсем весна». Он долго пропадал из Петербурга, был в Москве, потом в Крыму, откуда его выслали в Грузию, где его едва не повесили. Потом какое-то невероятное, только с одним Мандельштамом возможное, путешествие через всю Россию, и, однажды, звонок у чёрного хода моей квартиры.

- Кто там?

Из-за двери пыхтение, какой-то то­ пот, шум, точно отряхивается выплывшая из воды собака...

- Это я.

- Кто я?

- Я... Мандельштам...

Конечно, он приехал в летнем пальто (ведь в Грузии «совсем весна») с какими-то облезлыми шёлковыми отворотами, особенно жалкими на десятиградусном морозе. Конечно, без копейки, простуженный, чихающий, кашляющий, не зна­ ющий, что ему делать. Первой его заботой после того, как он немного осмотрелся и отошёл, было достать себе «вид на жительство».

- Да успеешь завтра.

- Нет, нет. Иначе я буду беспокоиться, не спать. Пойдём сейчас в Совдеп или как его там...

- Но ведь надо тебе сначала достать какое-ни­ будь удостоверение личности.

- У меня есть. Вот.

И он вытаскивает из кармана смятую и разодран­ ную бумагу. - Вот.

«Командующий вооружёнными силами на юге России» значится в заголовке. «Удостоверение. Дано сие Мандельштаму Осипу Эмильевичу... Право жительства. Генерал X. ... Капи­ тан Y. ...»

- И с этим ты хотел идти в Совдеп?

Детская растерянная улыбка.

- А что? Разве бумажечка не годится?..

- Слушай, - говорю я. - Вот что. Я сейчас уйду. У меня дела. Можешь затопить печку - только не сожги дома, - вот хлеб, чай, на кухне примус - ты умеешь с ним обращаться? Не взорвётся он у тебя? «Бумажечку» - сожги сей час же, не дай Бог, кто-нибудь увидит. Я тебе достану какое-нибудь удостоверение в Доме Литераторов и во «Всемирной литературе». Сиди дома, если будут стучать - не открывай. Самое лучшее, я тебя на ключ запру, чтобы чего не вышло. Хорошо?

Он не отвечает. Он уже улёгся на диване, закрыл глаза, отбивая такт рукой, бормочет нараспев новые стихи:

В чёрном бархате советской ночи

На мосту патруль стоит.

- Так я тебя закрою на ключ?

- Пожалуйста, хоть на два.

Я спускаюсь по обледенелой и обобранной лестнице.

У ворот старуха-соседка, экономка, оставленная «при квартире» благоразумно «выбывшими» куда-то господами, за­ кутанная в тряпки, смотрит на красное, морозное солнце немигающими, вы­ линявшими глазами и плачет.

- Глафира Петровна, что с вами?

- Батюшка, барин. Беда какая... Ва... ва... Васенька...

Васенька - большой, жирный, пуши­ стый, рассудительный кот, единственная её привязанность на земле. Кот в самом деле славный. Я был с ним в дружбе - носил ему из Дома Литераторов селёдочные головки и хвосты - специально собирал.

- Что же случилось с вашим Вась­ кой?

Голова старухи начинает трястись. Она плачет уже навзрыд...

- Нет больше Васеньки... Сама виновата - не уберегла, не уберегла. Сожрал проклятый. Подстерёг, из ружья паф - и сожрал. Проклятый, краснокожий, чтоб ему, чтоб ему...

Тот, к кому это относится, - стоит совсем близко на перекрестке и всё слышит, конечно. Но вид у него невозмутимо-равнодушный, точно он и не видел никакого кота. Пуговицы начищены, штык блестит на солнце, на шапке красная звезда - постовой милиционер.

- Погоди, чёрт! Выжгу тебе глаза - будешь помнить моего котика!..

* * *

1920 год - и уже давно приобретена привычка и утомительная и приятная: всюду ходить пешком. Единственное средство сообщения - трамвай, отвратителен. Измученные и раздражённые люди сидят, лежат, висят друг на друге, ругань никогда не прекращается, тифозные вши свободно переползают из рукава в рукав, с воротника на воротник. «Случаи» разные тоже случаются постоянно в этих трамваях. То лопнула в давке, в самой человеческой каше, бутыль азотной кислоты, то полвагона провалилось, и вагон на полном ходу превратился в какую-то страшную кофейную мельницу. А ещё совсем недавно трамвай вдруг остановился: «Вылезай - все на снеговую повинность». Теперь это оставлено, но воспоминание ещё живо. Так что Бог с ним, с трамваем.

Ходить пешком, даже когда устанешь, скорее, приятно. Но всё-таки жаль, что Петербург такой большой город. Вот хотя бы сейчас: надо зайти на Бассейную, в Дом Литераторов, оттуда на Преображенскую, к Гумилёву - рассказать о прибытии Мандельштама и о необходимости его устроить, потом Моховая - гонорар за переводы, Мил­ли­он­ная - Дом Ученых, - продовольственная карточка. Впрочем, Милли­онная это уже «по дороге» - главное из моих сегодняшних дел - свидание с человеком, который может перевести через финскую границу. А живёт он... в Новой Деревне.

В корпусе у меня был товарищ Б.⁸ Особенно дружбы между нами не было: он был первым учеником, я... Словом, когда я, дважды оставшись на второй год, добрался наконец до выпуска, - этот Б. был уже офицером-гвардейцем: он и училище первым кончил. Но всё-таки я три года просидел с ним бок о бок. Б. был то, что называется тихоня, «девчонка», - голубоглазый, робкий, хорошенький... Во время войны, на Невском, мне лихо козырнул стройный, розовый капитан генерального штаба - и я, даже сразу не узнав его, на минуту вспомнил о существовании Б., чтобы снова забыть. И вот, столько лет спустя, на пустом, засыпанном снегом советском Каменноостровском, в сумерки новая встреча.

Я устал, замёрз, голоден - тороплюсь откуда-то домой. Навстречу мне человек в красноармейской шинели. У меня в зубах трубка. Человек подходит, вынимает папиросу: «разрешите прикурить».

Он хочет прикурить от трубки. Но я щёлкаю зажигалкой - трубка давно не курится. Зажигалка со «смесью», ярко вспыхивая, освещает его лицо.

- Б., - называю его по имени.

Он резко отшатывается, рука его проворно хватается за карман...

Через час мы сидим в его стран­ ной квартире. Я с удивлением дикаря пью великолепный Мартелль V.S.O.P.⁹, закусываю удивительными финскими бисквитами, с удивлением слышу с детства знакомый, теперь какой-то надтреснутый голос:

- Хорошо, что я сразу тебя узнал. По бровям. А то, в моём положении, раздумывать не приходится...

И, подливая мне коньяку, прибавля­ ет:

- У меня револьвер - славная штука. Специальный. Бьёт без шума - сжатым воздухом.

* * *

Квартира у Б. странная. В Новой Деревне - глухая улочка. Дощатый забор, наполовину растасканный на дро­ ва, - за ним недостроенная пятиэтажная громада. Надо пройти через эту постройку (нежилой холод, какие-то железные полосы под ногами, по бокам подвалы, засыпанные снегом; вверху, сквозь пролёты бетона, - звёзды). За постройкой несколько домиков - фасадами на пустырь. Домишки деревянные, покосившиеся. Кое-где в крыше дыра и окна без рам; кое-где, напротив, виден свет, белеют занавесочки, краснеют герани. В одном из таких сохранивших обитаемый вид домов живёт Б.

Скрипучая калитка, дворик в сугробах, чистенькая мещанская лестница, какая-то дверь, коридорчик, ещё дверь. И вдруг...

...Розовато-голубой смирнский ковёр¹⁰, с пушистым ворсом, в который по щиколотку уходит нога, китайские занавеси, аршинные севрские¹¹ вазы, хрусталь, позолота, шёлк. Рядом столовая - тоже ковры, итальянское резное дерево, чеканное серебро. В буфете вино, консервы, бисквиты. В спальне - за шёлковой портьерой ниша: блещут никелированные краны. Стоит только зажечь спиртовой «шоф-бэн», и в белую ванну нальётся кипяток...

И всё это - в Петербурге советском, нищем, голодном, в 1920 году. Да ещё в Новой Деревне - среди пусты­ рей и огородов...

- Я тридцать шесть раз переходил границу. Что? Контрабандист? Нет, дорогой мой, - я офицер русской армии и этого не забываю. Я служу делу спасения России. И не напрасно, надеюсь...

Он хочет налить мне ещё коньяку. Но у меня и так, с непривычки, кружится голова. Я отказываюсь. Он наливает себе большую рюмку, выпивает залпом и опять наливает.

- Живёшь ты, во всяком случае, недурно.

- Ещё бы я жил плохо. В том, что я так живу, в этом коньяке, ванной, в шёлковом белье, которое я ношу под своими лохмотьями, конечно, заключён некоторый риск. Благоразумней мне было бы ютиться в каморке, питаться воблой. Я так и делал сначала. Но... не могу. Когда проделаешь путешествие, как я проделываю - вёрст десять по колени в снегу, с документами, кото­ рые, если попадутся в лапы краснокожих, - крышка не мне одному, сотне людей, всему делу - хочется отдохнуть. На той стороне, в Финляндии, я заезжаю в дорогой отель. Но здесь не в Асторию же мне ехать...

Он снова пьёт и смеётся глухим, неприятным смехом:

-А устроился я, право, неплохо. Не хуже, чем Гришка Зиновьев¹².

Я его рассматриваю. Да, это Б., мой корпусный товарищ. Б. - тихоня, «девчонка», первый ученик. В сущности, и изменился мало. Только в голубом взгляде теперь что-то оловянное, остановившееся, какая-то тяжесть. И в голове тоже что-то оловянное, тоже тяжесть...

- Большевики меня ищут отчаянно. Голова моя дорого оценена. Только - вряд ли найдут.

Ещё, залпом, рюмка коньяку:

- Но уж если попадусь - несдобровать. Ремни из кожи будут резать.

Ещё рюмка:

- Сколько я их перебил собственноручно и счёт потерял. И прежде - в Крыму, да и здесь. На прошлой неделе ещё двух часовых снял. Так, из баловства, - они меня и не видели. Отличная штука - сжатый воздух...

И, отворачивая рукава френча:

- Извини, пожалуйста, привык - ничего не могу поделать. Одну секунду...

Пальцы слегка дрожат. Иголка шприца впивается в худую руку у локтя...

- Морфий?..

- Он самый.

- Но ведь вредно очень?

- Не вреднее большевиков, ей Богу.

И он смеётся...

Прощаясь со мной, Б. предупредил: «Ко мне сюда не ходи. Если в самом деле захочешь перебираться в Финляндию - к твоим услугам. Найти меня просто». Он сказал адрес одного советского учреждения. Такой-то этаж, такая-то комната. «Спроси машинистку Марию Васильевну - а ей скажи, что хочешь видеть "дедушку". Она мне передаст. Только имени моего ни ей, ни кому не упоминай. Забудь его. Далее помнить моё имя опасно. Хотя бы сегодня - не узнай я тебя по бровям...»

Через год, когда я твёрдо решил бежать за границу, я разыскал указанное Б. учреждение, поднялся куда надо. Но на вопрос о Марии Васильевне мне сказали, что она давно бросила службу и живёт в Москве. Я дважды ей писал, но ответа не было. В день, когда как с неба свалился ко мне Мандельштам, я решил пренебречь запрещением Б. Можно было бы, по случаю приезда друга, и отложить, но я не хотел откладывать - это был четверг, «счастливый день». Я добрался до Новой Деревни, без труда отыскал пустырь и дом Б., с легкомыслием, которому нет имени, но которое было свойственно, кажется, всем в те дни, - я поднялся по деревянной лестнице. Через дверь была протянута верёвочка, по краям припечатанная двумя большими бурыми печатями с серпом, молотом и надписью: «Чрезвычайная комиссия по борьбе...»

Лишь на Каменноостровском я вздохнул свободнее. Выбрал счастливый денёк! Впрочем, и впрямь счастливый: приди я день или два назад, может быть, ещё не была снята засада...

Дома я нашёл Мандельштама, стоящего в страшном чаду на кухне. Он выспался, проголодался и, пошарив, нашёл мешок с луком, который и начал жарить без масла на чугунной сковороде. Размахивая руками, он с торжеством объявил, что опасения мои были напрасны: примус не взорвался, дом не сгорел. «Только» - чад, пролитая вода, разбитая тарелка, одеяло, прожжённое папиросой, гора окурков - свидетельствовали, что Мандельштам провёл в квартире несколько часов.

Составление и примечания С.Р. Федякина

Обсудить...

1   Впервые в цикле «Невский проспект»: Последние новости. 1927. 4 июля. № 2294. Позже очерк был перепечатан под названием «Романтический бульдог. О самоубийстве пролетарского поэта Николая Кузнецова»: Сегодня. 1933. № 85. 26 марта.

2   Кузнецов Николай Адрианович (1904-1924) - поэт. В очерке Иванов дал своему герою отчество «Васильевич». Возрастом герой Иванова тоже явно превосходит «пролетарского поэта» Кузнецова. Вероятно, степень вымысла в настоящем очерке весьма высока. Официальные сведения о нём (сын ткача, рабочий, комсомолец) заметно разнятся от тех, которые приводит Георгий Иванов. Но характеристика из «Литературной энциклопедии» (М., 1929-1939. Т. 5. Ст. 703) позволяет установить, что самоубийство именно этого пролетарского поэта вызвало к жизни воспоминания Иванова: «...Отрыв писателя от заводской и комсомольской среды, соприкосновение с богемой, материальная необеспеченность - всё это обусловило острый кризис, приведший К. к катастрофе». Образ «Кокоши Кузнецова» появился и в рассказе «Жизель» (Иллюстрированная Россия. 1929. № 2), в основе которого лежал автобиографический материал. Здесь ему дана характеристика: «весёлый скандалист, профессиональный бездельник, никому не ведомый художник и знаменитый игрок на бильярде» (Иванов Г.В. Собр. Соч. в 3 т. Т. 2. М.: Согласие, 1994. С. 212).

3   Ауслендер Сергей Абрамович (1886-1943) - прозаик, драматург, племянник М. Кузмина.

4   «Счастливые люди Блигкен и Робинзон - все знают их фамилии». - Блигкен Иосиф (1852 - 1903) и Робинсон Макс (1849 - 1906) - граждане США, организовавшие в Петербурге известную кондитерскую фирму «Блигкен и Робинсон».

5   Впервые в цикле «Невский проспект»: Последние новости. 1927. 3 окт. № 2385. Небольшой фрагмент, где описывается прибытие Мандельштама из Грузии в несколько иной редакции появился до того в цикле «...»: Дни. 1926. 4 апр. № 972.

6   «В чёрном бархате советской ночи...» - цитируются две строки из разных строф стихотворения О. Мандельштама «В Петербурге мы сойдёмся снова...» (1920).

7   ...как сказал Пильняк: «Революция продолжается». - Слова из рассказа Пильняка (наст. фам. Вогау) Бориса Андреевича (1894-1938) «Метель» (1922).

8   В корпусе у меня был товарищ Б. - Этому товарищу позже Г. Иванов посвятит очерк «Мёртвая голова» (см. Сегодня. 9 и 11 окт. 1932. № 280 и  282. Перепечатано: Иванов Г.В. Собр. Соч. в 3 т. Т. 3. М.: Согласие, 1994).

9   Мартелль V.S.O.P. - сорт коньяка.

10   ...смирнский ковёр... - Смирна (ныне Измир) - город в Турции, который славился своими коврами.

11   ...севрские вазы... - т. е. старинные вазы Севрского фарфорового завода в Севре, который находится недалеко от Парижа.

12   Не хуже, чем Гришка Зиновьев... - Зиновьев Григорий Евсеевич (наст. имя - Радомысльский Овсей-Гершен Аронович, 1883-1936), один из вождей РКП(б), в 1918 г. - председатель Петроградского комитета революционной обороны и председатель Совнаркома Петрограда.

< Предыдущая		Следующая >