Литературная учеба

  ЛУ №1/2009

  Рубрика "Классик"

Лев Скворцов

И.А. Крылов - баснописец

(стилистические заметки)

К 240-летию со дня рождения И.А. Крылова

Его притчи - достояние народное и составляют книгу мудрости... Поэт и мудрец слились в нём воедино.

Н.В. Гоголь

(Загорецкий:) Ох, басни - смерть моя!

Насмешки вечные над львами, над орлами!

Кто что ни говори,

Хоть и животные, а всё-таки цари.

А.С. Грибоедов

 

Само слово басня этимологически восходит к глаголу баяти (баять), как песня - к пети (петь). Буквальное старинное значение глагола баяти - это «рассказывать байку, описывать события, повествовать». Для басен разных стран и на­родов характерны афористичность языка, лирико-эпический строй повествования, притчевая нравоучительность (с моралью). Таковы самые древние басни, например, знаменитого раба Эзопа, которые, кстати говоря, были написаны прозой.

В истории русских басен, и прежде всего в творчестве И.А. Крылова, отражается судьба простого (низкого) и среднего стилей русского литературного языка конца XVIII - начала ΧΙΧ века, поэтому их роль в создании новой системы общерусского национального языка необычайно важна.

Как особый литературный жанр, басни имеют мно­гове­­ковую традицию. В Древней Греции басни Эзопа известны с VI века до н. э. В Древнем Риме жанр басен связан с именем Федра (I в. до н. э.), который не только за­ни­мался переделками эзоповских басен, но и сочинением своих оригинальных текстов. В Западной Европе известны баснописцы Лафонтен, Лессинг, Т. Мур и др. В России история жанра басен восходит к сочинениям Симеона Полоцкого, В. Тредиаковского и А. Кантемира, М. Ломоносова и А. Сумарокова, а также И. Хемницера, А. Измайлова, И. Дмитриева и др. Но подлинным создателем русской классической басни стал Иван Андреевич Крылов. Первые его басни появились в 1806 году в новом тогда журнале «Московский зритель» и сразу же обратили на себя внимание читателей. Это были «Дуб и Трость», «Разборчивая Невеста» и «Старик и трое Молодых». Издателю «Московского зрителя» князю П. Шаликову их рекомендовал И.И. Дмитриев, пожелавший «доставить и другим то удовольствие, которое они принесли ему». Крыловские басни стали появляться в журналах (и отдельными изданиями) достаточно регулярно и быстро завоевали популярность среди читателей.

Конечно, басни - прежде всего жанр дидактической литературы, и поэтому, например, мораль и сентенция составляют непременный её атрибут. И вместе с тем в басне (в отличие от притчи или аполога, создаваемых по конкретному поводу) есть и момент обобщения, типизации, и - что самое главное - живая зарисовка и живое драматическое действие, описанные с позиций и тонкой иронии, и грубоватого народного юмора (с опорой на повседневную речь), а также афористичность в духе национальных пословиц, поговорок, присловий и т. п.

Басня, как жанр, требовала не только естественности мыслей, «поэзии ума», но и живой изобразительности, картинности. Сближаясь с фольклором, она вместе с тем располагала всем арсеналом выразительных средств поэтического стихотворного языка.

Именно поэтому в поэтике басен Крылова осуществлялось органическое слияние устной народной речи и народной поэзии с достижениями литературно-языковой культуры начала XIX века.

Особенность и новизну крыловских басен современники видели в её народности и подлинной национальности. Говорили, например, что И.И. Дмитриев «ввёл басню во дворец», а И.А. Крылов «вывел её на площадь». Эта-то её «площадность» и вызывала поначалу упрёки современников - Жуковского, Дмитриева, Измайлова, Вяземского и др.

По самой своей сути басня всегда была наиболее демократическим и наиболее читаемым в народе жанром. В «Опровержении на критики» А.С. Пушкин, называя И.А. Крылова «во всех отношениях самым народным нашим поэтом», замечал справедливо: «Басни читают и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горничная, и дети».

По глубине и разнообразию отражения живой разговорной речи с басней могли соперничать в русской литературе начала XIX века только комедия и сатира. «Но у басни в этом отношении, - писал академик В.В. Виноградов, - было явное преимущество и перед сатирой, и перед комедией. В басне непосредственно и открыто звучал голос то повествующего, то поучающего, то обличающего и негодующего, то воспроизводящего чужую речь автора - среди голосов разных её персонажей. Басня - жанр подвижный и синкретический. Она сочетала в себе элементы и повести, и сказки, и очерка, и драматической сценки, и общественной сатиры, и личной эпиграммы. Особенно широко раздвинулись жанровые пределы басни в творчестве И.А. Крылова» (статья «Язык и стиль басен Крылова»).

В своё время об этом же говорил и В.Г. Белинский, отмечая, что крыловская басня сочетала в себе черты и повести, и комедии, и юмористического очерка, и злой сатиры (статья «Иван Андреевич Крылов»).

Надо заметить, что нарочитая простонародность басен Крылова не всегда получала понимание, особенно со стороны литераторов дворянско-аристократического круга. Им не нравилась «речь черни» в его стихах - все эти «не моги», «гуторя вздор», «кувырком», «клепать», «теперя», «прошибли слёзы», «ободрать, как липку», «глаза продрать», «прохватить до кости», «треснулся» и мн. др., которые и создают неповторимый народный колорит его басен, передавая сам дух русского языка и дух русского народа, склад его характера. Интересна в этом отношении полемика А.С. Пушкина с другом-поэтом князем П.А. Вяземским. Последний поначалу ставил басни И.И. Дмитриева гораздо выше басен Крылова, отмечая у него «неправильные» и «неживописные» выражения, говорил, что в уме его есть «что-то лакейское: лукавство, брань из-за угла, трусость перед господами, всё это перемешано вместе!» На это А.С. Пушкин в письме Вяземскому из Михайловского от 7 ноября 1825 года решительно возразил: «Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума. Я назвал его представителем духа русского народа - не ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. - В старину наш народ назывался смерд». Справедливости ради скажем, что в дальнейшем князь Вяземский значительно изменил свой взгляд на Крылова и его роль в русской литературе.

В статье «В чём же наконец существо русской поэзии и в чём её особенность» Н.В. Гоголь писал об удивительном умении Крылова живописно передавать «малейшие оттенки разговора, выдающие живьём душевные свойства тех, кто в нём участвует». В самом деле, качества драматического диалога доведены в крыловских баснях до высшего совершенства. Вспомним знакомые с детства строки: «- Соседушка1, мой свет! // Пожалуйста, покушай. // - Соседушка, я сыт по горло. - Нужды нет, // Ещё тарелочку»... и т.д. («Демьянова уха»). Или: «- Приятель, дорогой, здорово! Где ты был? // В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил». («Любопытный»). Отметим, что вся эта басня состоит с начала и до конца из диалога, включая знаменитую концовку: «- А видел ли слона?..» с недоумённо-удручённым ответом: «- Ну, братец, виноват: // Слона-то я и не приметил».

В басне «Волк и Кот» безвыходное положение серого разбойника понятно из его диалога с котом Васькой, у которого он ищет совета для спасения от охотников с собаками: «- Васенька, мой друг! скажи скорее, // Кто здесь из мужиков добрее, // Чтобы укрыть меня от злых моих врагов?.. // - Проси скорей Степана... // - Да у него я ободрал барана // - Ну, попытайся ж у Демьяна. // - Я у него унёс козлёнка. // - Беги ж, вон там живёт Трофим. // -...Он на меня с весны грозится за ягнёнка! // - ...Но авось тебя укроет Клим!  // - Ох, Вася, у него зарезал я телёнка! // - Что вижу, кум! Ты всем в деревне насолил», и значит - «Сам себя вини: // Что ты посеял - то и жни!»

Видимо, самый живой и вместе с тем психологически тонкий и точный диалог содержится в басне «Лжец». В ней восторженно-высокомерное описание заморских красот и чудес (в том числе гигантского огурца) в устах Лжеца постепенно сходит на нет под воздействием простоватых на вид, но убедительно-настойчивых реплик приятеля.

Лжец и хвастун («дворянин, а может быть, и князь») говорит: «- Что здесь у вас за край? // то холодно, то жарко... // Вот там-то прямо рай! // ...Никто там не садит, ни сеет, // А если б посмотрел, что там растёт и зреет! // Вот в Риме, например, я видел огурец: // Ах, мой творец!.. // Поверишь ли, ну, право, был он с гору».

На это приятель спокойно так возражает, мол, «чудеса рассеяны повсюду», и что они подходят сейчас к мосту, по которому ни один лжец никак «пройти не смеет; // До половины не дойдёт - // Провалится и в воду упадёт; // Но кто не лжёт, // Ступай по нём, пожалуй, хоть в карете».

Лжец встревоженно справляется: «- А какова у вас река?» и получает неутешительный ответ: «Да не мелка»..., за которым следует уточняющий вопрос приятеля: «Хоть римский огурец велик, нет спору в том, // Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?». Лжец слегка тушуется, идёт на попятную и несколько уменьшает размеры: «- Гора хоть не гора, но, право, будет с дом».

Между тем приятель продолжает гнуть свою линию: «- Поверить трудно! // Однако ж как ни чудно, // А всё чудён и мост, по коем мы пойдём, // Что он лжеца никак не подымает». И приводит такой убедительный факт: не далее, как «нынешней весной // С него обрушились (весь город это знает) // Два журналиста да портной»... Вот какие интересные символы воплощения вранья: лживые писаки и завиральный неумеха-кутюрье тех времён!

При этом приятель - опять-таки издевательски - уточняет: «- Бесспорно, огурец и с дом величиной - // Диковинка, коль это справедливо»...(Обратим внимание на последнюю уточняющую оговорочку!). Сильно испуганный Лжец ещё более пасует: «Не думай, что везде по-нашему хоромы; // Что там за домы: // В один двоим за нужду влезть, // И то ни стать, ни сесть!»

Приятель как бы не вполне с этим соглашается и говорит, что «огурец не грех за диво счесть, // В котором двум усесться можно»... И не без издёвки напоминает, что по мосту, к которому они приближаются, «лгун не сделает... пяти шагов, // Как тотчас в воду!». Опять добавляя масла в огонь: «Хоть римский твой и чуден огурец...». Окончательно струхнувший Лжец не выдерживает своих мучительных переживаний и просит приятеля: «Чем на мост нам идти, поищем лучше броду».

В этом живом, естественном диалоге обрисованы характеры каждого из говорящих и описана динамика меняющихся настроений Лжеца по мере продвижения его к опасному заколдованному мосту.

Думается, имея в виду эту живость диалогов у Крылова, убедительную естественность и выразительность их интонации, А.А. Бестужев-Марлинский замечал: «Читая его басни, не замечаешь даже, что они стопованы» (т.е. написаны рифмованными стихами), и что «это есть верх искусства».

Вольный ямб басен Крылова служит гибким орудием художественного изображения, касается ли это звуков - шелеста листьев, скрипа колёс телег, пения птиц и т. п., или характера поведения людей (разных возрастов и положений), а также животных, насекомых, предметов и мн. др. В.А. Жуковский в статье «О басне и баснях Крылова» писал, например, о басне «Пустынник и Медведь», что в ней стихи о назойливом полёте мухи «летают вместе с ней», что выражено наглядно в структуре стихотворных строк и в указаниях «маршрутов полёта»:

У друга на нос муха села.

Он друга обмахнул,

Взглянул,

А муха на щеке: согнал, а муха снова

У друга на носу,

И неотвязчивей час от часу...

Сравните с этим изображение знойного летнего дня и описание медленного движения в гору по песчаной колее нагруженной до предела повозки, где - как последний тяжёлый выдох - в конце предложения помещается единственный глагол (!), он же и сказуемое:

В июле, в самый зной, в полуденную пору,

Сыпучими песками, в гору,

С поклажей и с семьёй дворян,

Четвёркою рыдван

Тащился.

                                                  («Муха и Дорожные»)

Согласитесь: после медленного чтения этих cтихов по строчкам так и хочется сказать: «Уф!» и вытереть пот со лба. Такова волшебно-выразительная сила крыловской поэзии.

В другой известной басне «скачкообразный» синтаксис, разномерные стихотворные строки, экспрессивные эллиптические конструкции в духе народно-разговорной речи почти физически ощутимо передают губительно-быстрое движение с горы гружённого горшками воза - по глупой воле молодой, не в меру резвой и заносчивой лошадёнки:

Но только под гору она перевалилась,

Воз начал напирать, телега раскатилась;

Коня толкает в зад, коня кидает вбок;

Пустился конь со всех четырёх ног

На славу;

По камням, рытвинам, пошли толчки,

Скачки,

Левей, левей, и с возом - бух в канаву!

Прощай, хозяйские горшки!

                                                                  («Обоз»)

В последней строке так и слышится глухой стук и лязг - разбитой вдребезги глиняной посуды.

Выразительные примеры звукописи, изображения звуков и описания самого звучания находим во многих крыловских баснях.

Хрюканье свиньи:

Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор,

Я не приметила богатства никакого:

Всё только лишь навоз да сор;

А, кажется, уж, не жалея рыла,

Я там изрыла

Весь задний двор»...

                                                                  («Свинья»)

Выделенные сочетания ра, рю, ор, ри, ры и др. говорят сами за себя.

Мычание вола:

В свой ряд смиренный вол им так мычит: «И мы

Грешны. Тому лет пять, когда зимой кормы

Нам были худы,

На грех меня лукавый натолкнул:

Ни от кого себе найти не могши ссуды,

Из стога у попа я клок сенца стянул»...

                                                  («Мор зверей»)

Здесь имитация мычания передаётся звукосочетаниями мы, му, мо, ны, ну и т. п.

Петушиный «кокот»:

Навозну кучу разрывая,

Петух нашёл жемчужное зерно

И говорит: «Куда оно?

Какая вещь пустая!

Не глупо ль, что его высоко так ценят?»...

                                  («Петух и Жемчужное зерно»)

«Кокотание» петуха изображается и обыгрывается сочетаниями ку, ка, ко, го и др.

Трели соловья (по общему признанию, вершина поэтического описания соловьиного пения):

Тут Соловей являть своё искусство стал:

Защёлкал, засвистал

На тысячу ладов, тянул, переливался;

То нежно он ослабевал

И томной вдалеке свирелью отдавался,

То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался...

                                                  («Осёл и Соловей»)

В этом описании содержится семь разнокорневых глаголов; из них четыре возвратных и лишь один (!) бесприставочный. Важно обратить внимание на распространение этих глаголов наречиями и наречно-сравнительными конструкциями: на тысячу ладов, нежно, томной свирелью, мелкой дробью...

Приведём также ставшее едва ли не хрестоматийным словесно-звуковое изображение буквального падения на болотное правление («упасть», а не «сесть») нового Царя - осинового чурбана:

...Летит к ним с шумом Царь с небес,

И плотно так он треснулся на царство,

Что ходенем пошло болотно государство.

                                  («Лягушки, просящие Царя»)

Здесь однократный глагол треснуться (с наречием плотно) экспрессивно передаёт тяжёлое падение чурбана, а следующая затем 13-стопная строка своим звуковым строем наглядно и «озвученно» описывает последствия такого падения в зыбкую болотную трясину.

И там же примечателен звукоряд, передающий громкое и разноголосное кваканье испуганных лягушек:

Со всех лягушки ног

В испуге пометались,

Кто как успел, куда кто мог.

В баснях Крылова весьма обычны отсылки к общеизвестному, общепринятому, традиционному - в пределах национального мировоззрения и миропредставления, - передающие особую складку народного опыта или народной мудрости. См. некоторые из многих примеров:

Что волки жадны, всякий знает...

                                                  («Волк и Журавль»)

Охотно мы дарим,

Что нам не надобно самим.

(«Волк и Лисица»)

На укоризну мы Фортуне тароваты.

                                                  («Фортуна в гостях»)

Как часто говорят в делах: ещё успею...

                                                  («Охотник»)

Но просвещением зовём.

Мы часто роскоши прельщенье

                                                  («Червонец»)

Случается нередко нам

                                                  («Ларчик»)

Напрасно про бесов болтают,

Что справедливости совсем они не знают.

                                                  («Клеветник и Змея»)

Такой же обобщённой типизации служат у Крылова вводящие в басни конст­рук­ции - «представления» персонажей с местоимением «какой-то» - в значении: «некий, обычный, каких много, рядовой, которого легко представить читателю или слушателю». См. обычные у Крылова-баснописца зачины:

«Какой-то муравей был силы непомерной» («Муравей»); «Какой-то домовой стерёг богатый клад» («Скупой»); «Какой-то птицелов весною наловил по рощам соловьёв» («Соловьи»); «В каком-то доме был Скворец» («Котёнок и Скворец»); «Какой-то в древности вельможа» («Вельможа»); «В каком-то капище был деревянный бог» («Оракул»); «Какой-то молодец купил огромный дом» («Механик»); «Какой-то рыцарь в старину» («Рыцарь»); «Какой-то Лев большой охотник был до кур» («Лиса-строитель»); «Шалун какой-то тень свою хотел поймать» («Тень и Человек») и мн. др. Сравн. с этим: «мужик, простак, каких везде немало» («Червонец») и т. п.

Такого рода «представления» могут дополняться приложениями. Например: «Какой-то Повар, грамотей» в басне «Кот и Повар». Приложение к повару - «грамотей» - далеко не случайно. По мере развёртывания текста становится понятным, что грамотей этот - доморощенный философ и ритор, а попросту краснобай и болтун, который, упиваясь своим красноречием, забывает о делах и обязанностях, тратит «речи по-пустому» там, где «нужно власть употребить». Слова-«сигна­лы» в тексте говорят об этом:

«-Ах ты, обжора! ах, злодей, - // Тут Ваську Повар укоряет, - // Не стыдно ль стен тебе, не только что людей? // (А Васька всё-таки курчонка убирает.) // Как! быв честным Котом до этих пор... // А ты... ахти, какой позор! // Теперя все соседи скажут... // Он порча, он чума, он язва здешних мест! // (А Васька слушает, да ест.)» И далее: «Тут ритор мой, дав волю слов теченью, // Не находил конца нравоученью». Отсюда закономерен печальный финал: «И что ж? Пока он пел, // Кот Васька всё жаркое съел». Вот к чему приводит пустая болтовня.

Показательно (и значимо) «представление» главной героини Стрекозы через приложение «попрыгунья» в басне «Стрекоза и Муравей»:

Попрыгунья Стрекоза

Лето красное пропела...

Уже из этого короткого контекста понятно, что речь в басне идёт о поющей и прыгающей цикаде (кузнечике, кобылке), а не о привычной нам стрекозке-коромысле, летающей над водой и не поющей, в отличие от кузнечика или сверчка. Вот и в широком контексте басни говорится именно о прыгающем, ползающем в траве и поющем насекомом: «как под каждым ей листком // был готов и стол и дом»; «стре­коза уж не поёт»; «к муравью ползёт она»; «в мягких муравах у нас» (т. е. в травах); «песни, резвость всякий час» (т.е. пение и пляски, скачки); «лето целое всё пела»... и т. п. С закономерной концовкой: «Ты всё пела? это дело: // Так поди же попляши!». В злой заключительной реплике трудяги-Муравья содержится едва скрытый каламбур, игра словами: петь - плясать - скакать (в народной речи лихие тан­цы издавна зовутся скачками - в отличие от плавных хороводов).

Напомним, что «Стрекоза и Муравей»  это перевод басни Лафонтена «La Cigal et la Fourni»; её переводили до Крылова Хемницер и Сумароков (у последнего она называется «Стреказа» - по глаголу стрекать, т. е. «прыгать, скакать».

По-своему любопытны в крыловских баснях нередкие прямые обращения к читателю, придающие повествованию характер доверительной беседы и невольно «смягчающие» необходимые в любой басне мораль и нравоучение.

Например: «- Анюточка, мой друг! // Я для тебя и для твоих подруг // Придумал басенку» («Ягнёнок»); «- Пастух! Тебе теперь я молвлю речь» («Дикие козы»); «- Отцы и матери! вам басни сей урок» («Кукушка и Горлинка»); «- Читатель, басни сей мысль самая простая: // Что равенство в любви и дружбе вещь святая» («Котёл и Горшок»); «- Читатель, не дивись!  // Кто добр поистине, не распложая слова, // В мол­чанье тот добро творит» («Добрая Лисица»); «- Читатель! Верно, нет сомненья, // Что не одобришь ты конёва рассужденья» («Крестьянин и Лошадь»); «- Читатель, будь ты сам судьёю, // Кто ж в этом виноват» («Фортуна в гостях») и др.

Иногда такие обращения к предполагаемым читателям-оппонентам перерастают в настоящий полемический диалог с ними, когда автор говорит и за себя, и за нас (как бы призывая в свидетели), т. е. одним с нами языком и выражая общие здравые мысли.

Например, в басне «Крестьянин и Собака»:

У мужика, большого эконома,

Хозяина зажиточного дома,

Собака нанялась и двор стеречь,

И хлебы печь,

И, сверх того, полоть и поливать рассаду.

«- Какой же выдумал он вздор, -

Читатель говорит, - тут нет ни складу,

Ни ладу.

Пускай бы стеречи уж двор;

Да видано ль, чтоб где собаки хлеб пекали

Или рассаду поливали?»

Читатель! Я бы был неправ кругом,

Когда сказал бы: «да», - да дело здесь не в том,

А в том, что наш Барбос за всё за это взялся,

И вымолвил себе он плату за троих...

                                                                      И т. д.

Стоит ещё привести развёрнутое полемическое начало басни «Плотичка», где автор иронизирует и над самим собою, над своей якобы старческой болтливостью:

Хоть я и не пророк,

Но, видя мотылька, что он вкруг свечки вьётся,

Пророчество почти всегда мне удаётся:

Что крылышки сожжёт мой мотылёк.

Вот, милый друг, тебе сравненье и урок:

Он и для взрослого хорош, и для ребёнка.

«- Ужли вся басня тут?» - ты спросишь; погоди,

Нет, это только побасёнка,

А басня будет впереди,

И к ней я наперёд скажу нравоученье.

Вот вижу новое в глазах твоих сомненье:

Сначала краткости, теперь уж ты

Боишься длинноты.

Что ж делать, милый друг: возьми терпенье!

Я сам того ж боюсь.

Но как же быть? Теперь я старше становлюсь:

Погода к осени дождливей,

А люди к старости болтливей...

Позволь мне басенкой себя ты позабавить...

                                                                                    И т. д.

Говоря о синтаксисе басен И.А. Крылова, их народном складе, нельзя не упомянуть своеобразные уточнения и «оговорки» (нередко в скобках), особенно интересные там, где в тексте книжные или архаические элементы сталкиваются с живыми, разговорными. Например:

В Восточной стороне какой-то был Брамин,

Хоть на словах и тёплой веры,

Но не таков своим житьём

(Есть и в Браминах лицемеры);

Да это в сторону, а дело только в том,

Что в братстве он своём

Один был правила такого...

                                                  («Напраслина»)

Какой-то в древности Вельможа

С богато убранного ложа

Отправился в страну, где царствует Плутон,

Сказать простее, - умер он.

                                                  («Вельможа»)

Случилось некогда мне быть в шумливом мире;

Сказать ясней, мне быть случилося в трактире...

                                                  («Стыдливый Игрок»)

Замечательны у Крылова в баснях пейзажные зарисовки русской природы, заставляющие вспомнить описания времён года у Пушкина в «Евгении Онегине». Вот, например, картина типично русской зимы, с реалиями русского быта:

...Опять отколь взялись морозы,

По снегу хрупкому скрыпят обозы,

Из труб столбами дым, в оконницах стекло

Узорами заволокло.

От стужи малого прошибли слёзы...

                                                  («Мот и Ласточка»)

По поводу этих стихов исследователи отмечали: перед нашими глазами настоящая русская зима, а ведь образцом для Крылова послужила басня Эзопа! «Так великий писатель, - говорит академик А.С. Орлов, - неподражаемо верными словами сложил всего в пяти строках целую картину, национальность которой ощущается прямо и не требует пояснений» (статья «О языке басен Крылова»).

В словесную ткань басен Крылова органично (и сюжетно значимо) вошли многие пословицы и поговорки русского народа. Но, с другой стороны, многие собственно крыловские афористические выражения сами стали пословицами и поговорками. Не будем долго перечислять всем известные крылатые слова типа «У сильного всегда бессильный виноват»; «А ларчик просто открывался»; «Услужливый дурак опаснее врага»; «И щуку бросили в реку» и многие другие. Приведём менее известные, но не менее яркие, афористичные и мудрые: «Кого нам хвалит враг, в том проку, верно, нет»; «Невежи судят точно так: // В чём толку не найдут, то всё у них пустяк»; «Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют»; «А где пастух дурак, там и собаки дуры»; «Важнейшая наука для царей: // 3нать свойства своего народа // И выгоды земли своей»; «На младших не найдёшь управы там, // Где делятся они со старшим пополам»; «Скупой теряет всё, желая всё достать»; «Пой лучше хорошо щеглёнком, // Чем дурно соловьём»; «Одни поддельные цветы дождя боятся»; «По шкурке, так и быть, возьмите, // А больше их не троньте волоском»; «Про взятки Климычу читают, // А он украдкою кивает на Петра»; «Хоть ты и в новой коже, // да сердце у тебя всё то же»; «Ведь я не здешнего прихода»; «Лев бы и хорош, да всё зло­деи волки»; «Как много из пустого // На свете делают преступного и злого»; «Быть сильным хорошо, быть умным лучше вдвое» и др.

О выразительности языка И.А. Крылова, в связи с использованием в его баснях пословиц и поговорок, академик И.И. Срезневский писал так: «Можно отделить в языке Крылова множество пословиц и поговорок, и взятых им у народа, и данных им народу, ничем одна от других не отличных, если не знать, что та или другая из них была в ходу и до Крылова, а та или другая пошли в ход только после Крылова... Тем-то и велик Крылов в выразительности языка, что для него богатства русской речи не были чужим добром, а были достоянием его души» (статья «Чтение о языке Крылова», 1869).

Конечно, басни Крылова и социальны, и гражданственны, и едко-сатиричны, но, конечно, они прежде всего высоко поэтичны. На «историческую основу» басен Крылова указывал Н.В. Гоголь. Действительно, многие из его басен написаны по поводу конкретных общественно-политических событий и касались хорошо известных лиц. Однако их поэзия и метафорическая символика носят такое обобщенно-философское или нравственное начало, что свою актуальность они сохраняют во многом и в наши дни. Поэзия всегда обобщает. В своих лучших баснях И.А. Крылов - непревзойденный народный, национальный русский поэт. «Даже осёл, - замечает Н.В. Гоголь, - несмотря на свою принадлежность к климату других земель, явился у него русским человеком. <...> Словом, всюду у него Русь и пахнет Русью» («Выбранные места из переписки с друзьями»).

И.А. Крылов в рамках исторически ограниченного жанра басен ещё до А.С. Пушкина наметил приёмы объединения живой народной речи с литературно-книжной, поэтической традицией. По верной мысли В.Г. Белинского, в баснях Крылова заключена «вся житейская мудрость, плод практической опытности, и свой собственный, и завещанный отцами из рода в род. И всё это выражено в таких оригинально-русских, не передаваемых ни на какой другой язык в мире образах и оборотах; всё это представляет собой такое неисчерпаемое богатство идиом, русизмов, составляющих народную физиономию языка, его оригинальные средства и самобытное, самородное богатство - что сам Пушкин не полон без Крылова в этом отношении... Басни Крылова будут читаться до тех пор, пока русское слово не перестанет быть живою речью живого народа» (статья «Сочинения Александра Пушкина»).

А.С. Пушкин называл Крылова «неподражаемым нашим поэтом» и при этом «истинно народным поэтом», выразившим самый характер русских людей, главное отличие которого состоит «в весёлом лукавстве ума, насмешливости и живописном способе выражения» (статья «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова»).

В дни, когда отмечалось 60-летие литературной деятельности великого русского баснописца, П.А. Вяземский обратился к нему с обширным стихотворным приветствием «На радость полувековую...», где первым из современников назвал его «дедушкой Крыловым». Слова «Здравствуй, дедушка Крылов!» составляли своеобразный рефрен этого дружеского послания.

В стихах П.А. Вяземского есть такая замечательная строфа, в которой, кроме всего, остроумно обыгрываются антонимы: басня - быль:

Забавой он людей исправил,

Сметая с них пороков пыль;

Он баснями себя прославил,

И слава эта - наша быль.

И не забудут этой были,

Пока по-русски говорят:

Её давно мы затвердили,

Её и внуки затвердят.

Думается, что в глубокой справедливости этих строк, написанных сто семьдесят лет назад, сомневаться нам не приходится и теперь.

Литература:

А.С. Пушкин. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова.

В.Г. Белинский. Иван Андреевич Крылов.

Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями (гл. XXXI. В чём же наконец существо русской поэзии и в чём её особенность).

А.А. Потебня. Из лекций по теории словесности. Басня, пословица, поговорка. 3-е изд., Харьков, 1930.

Л.С. Выготский. Психология искусства (гл. V и гл. VI). М., 1965.

В.В. Виноградов. Язык и стиль басен Крылова. - в кн.: В.В. Виноградов. Избранные труды. Язык и стиль русских писателей. От Карамзина до Гоголя. М., 1990.

А.С. Орлов. Язык русских писателей. М.-Л., 1948.

Н.Л. Степанов. Мастерство Крылова-баснописца. М., 1956.

Р.С. Кимягарова. Словарь языка басен Крылова. М., 2006.

< Предыдущая		Следующая >