Литературная учеба

   ЛУ №1/2009

   Рубрика "Проза"

Сергей Овчинников

Пять женщин Владимира Вершилова

 

Всё-таки пять  - неуютное число. Пятое колесо, пятая собачья нога. Опять же пентаграмма. Словом, на какой из лучей не садись, для мягкого места одинаково колко. В арифметике тоже все цифры от единицы до девятки  - кроме, конечно, пяти - имеют положительный эзотерический либо сакральный смысл. А пятёрка... Ну что с неё возьмёшь? Как ни прилаживайся, всё неудобно.

Вершилов познакомился с Люсинэ так давно, что, казалось, пролетела вечность. В двадцать один вернулся из армии, учился на вечернем, днём работал. Из-за нехватки времени света белого не видел, а зарабатывал неплохо и года через два, после летней экзаменационной сессии, взял на заводе отпуск за свой счёт, чтобы отправиться на юг. Специально уехал один. Планов никаких не строил и мечтал об одном: отдохнуть! Через сутки на поезде был в Сочи и поутру, едва устроившись в пансионате, сбежал на пляж.

Черноморская вода покорила его бирюзовой прозрачностью и вкрадчивым шероховатым пением. Она оглаживала гальку и так плавно покачивалась перед глазами искупавшегося и упавшего на полотенце Владимира, что он задремал. Сон был влажным, приятным, наверное, из-за того, что солнце ещё не взлетело в зенит. А обгореть Вершилов не боялся: в армии под Чимкентом ещё не так палило, только его кожа оказалась устойчивой к ожогам.

Пляж наполнялся отдыхающими. Какая-то компания уже топталась поблизости, подбрасывая мяч. Гомон этих людей прогнал сон. И кстати! Едва Вершилов разлепил веки, как пришлось отреагировать на летевший в лицо волейбольный снаряд. От неожиданности махнул рукой так сильно, что мячик гулко ударил в спину девушки, сидевшей рядом за книгой. Она болезненно ахнула, но промолчала, бросив на Влади­ми­ра осуждающий взгляд  - он был огненно горяч и казался даже красивее больших, карих, миндалевидных глаз. А Вершилов растерялся. Ему одновременно хотелось извиниться перед девушкой и обругать волейболистов, которые будто бы не заметили случившегося. В итоге он промолчал и лишь минуту спустя, собравшись с духом, предложил, чтобы загладить неловкость:

 - Понимаете, я не нарочно... Давайте лучше в кафе сходим. Меня Володей зовут. Я угощаю.

Так начался самый продолжительный в его жизни роман. Пора бы его закончить, но уже прошло лет семнадцать. Каждый год Вершилов правдами и неправдами выкраивает месяц или пару недель, чтобы побывать в Сочи. Потому что там, в белом домике у моря, живёт женщина, которая любит и ждёт только его.

Стоит подойти к ней после расставания, и неизменно пылающий взгляд исполняется ожиданием счастья. Искры надежды разгораются в нём, и вскоре бушует настоящая страсть, из-за которой часы, проведённые Вершиловым с Люсинэ, превращаются в непрерывный танец распустившейся плоти. За годы Владимир вполне уверился в том, что эта женщина безраздельно принадлежит ему. В его отсутствие она худеет и дурнеет, заметно, как яркая смолоду армянская красота постепенно оставляет её, а увядание превращает в экзотического персонажа из сказки. Всегда-всегда, вновь увидев Люсинэ, Вершилов в первые мгновения невольно отстраняется, словно боясь неминуемой фиксации этих перемен, и прикасается к ней с некоторым содроганием, призвав на помощь воспоминание о том, какой невероятно изящной была Люсинэ тем летним днём в кафе.

Разговорились не сразу. Он вообще никогда не умел знакомиться с девушками и в этом вопросе полагался на случай. А тот, как постепенно выяснилось, очень благоволил Вершилову. Люсинэ тоже молчала, исподволь присматриваясь к славянскому парню, который относился к тому особому разряду «отдыхающих», что неизменно пользуются покровительством у жителей курортных городов. Беседа завязалась только за столиком, когда Вершилов заказал по два мороженых и кофе, а потом, будто спохватившись и не спросив у девушки, добавил к заказу ещё две рюмки коньяка «Ани». Она не сопротивлялась, и выпили молча. Наконец Владимира осенило:

 - А что вы читали?

 - Сначала детектив, а потом надоело, и я открыла Северянина.

 - Это что же, стихи?

 - Да, стихи.

Она помнила их неимоверно много и могла читать часами наизусть одного и того же и разных авторов. Вершилов слушал внимательно и напряжённо. Раньше ему представлялось, что поэзия  - это ерунда, что он её не любит, и поэтому частенько цитировал где-то услышанную фразу, вроде бы принадлежавшую Льву Толстому: «Писать стихи - всё равно что ходить вприсядку». А сам втихомолку от всех уже несколько лет «ходил вприсядку», пытаясь ощупью, почти не зная поэтических классиков и современников, найти в слове свою мелодию и ритм. И Люсинэ, сама того не разумея, вдруг раскрыла перед Владимиром так нужные ему азы русской словесности. Для неё, работавшей в библиотеке в отделе художественной литературы, это было легко и приятно. Её опрятный домик-хата, некогда выкупленный у выехавших в Питер украинцев, был полон запахом книг. И даже фамилия, аристократично сложенная из двух половинок, имела отношение к поэзии: Нарекаци-Энгибарян. О её возникновении Люсинэ рассказала Вершилову, что отец не чаял души в литературе и в молодости, получая паспорт, решил удлинить родовую фамилию в честь великого армянского поэта Григора Наре­каци. Конечно, это было самонадеянно, тем более что отец от роду не написал ни строки, но фамилия получилась что надо. Люсинэ рассмеялась, однако сразу нахмурилась и принялась декламировать из «Книги скорбных песнопений» Нарекаци: 

 

Я обращаю сбивчивую речь

К Тебе, Господь, не в суетности праздной,

А чтоб в огне отчаяния сжечь

Овладевающие мной соблазны.

 

Но не соблазном было для Вершилова это ежегодное паломничество в Сочи. Если угодно, он жертвовал часть себя ненасытной и всепоглощающей любви Люсинэ. А она отдавалась ему так, словно лишь в этом мужчине было её земное предназначение. Едва очутившись в руках Владимира, иссохшее в разлуке тело Люсинэ наливалось упругостью и силой, южные морщины разглаживались, формы округлялись, и тридцатипятилетняя женщина мгновенно превращалась в гибкую девушку. Теперь уже Вершилов не в состоянии был оторваться от неё и, вновь и вновь прикасаясь к тёплой коже, он лишь заклинал про себя «это безумие, это безумие...».  

В Сочи он чувствовал себя повелителем маленького восточного султаната, в котором все подданные слепо подчинены ему. Раз и навсегда под страхом ссоры Люсинэ запретила Вершилову что-то делать в доме без неё. И с ней тоже ничего не выходило, потому что Люсинэ всё брала на себя, одевая, выкармливая, лелея и обхаживая своего Володю. Наверное, нет на свете такой кары, которую она не готова была бы вынести ради него. Однажды ещё молодыми они вдвоём направились в горы к водопадам. На истоптанном туристами маршруте людей не было вовсе  - видимо, они перепугались обещанного шквала. Ветер же был скорее приятен, чем свиреп, и Владимир, ступая вслед Люсинэ, думал о том, как чудесен первозданный мир в отсутствие человека. Думал спокойно и протяжно, пока не сообразил, что уже давно не сводит глаз с покачивающихся впереди бёдер. Как обычно, их сближение было стремительным. В нём неподражаемо смешивались ярость и нежность, но на этот раз Люсинэ нервно трепетала в руках Вершилова, словно стараясь замереть. Ошибка обнаружилась после того, как они поднялись с земли. Под обнажённой спиной его женщины оказался матёрый, теперь уже в лепёшку распластанный куст горной ежевики. А Люсинэ, надев светлую маечку, на которой тут же проступили розоватые полосы, лишь улыбнулась и прижалась губами к щеке Вершилова. 

Удивляло то, что она не хотела детей. А он-то знал, что лет пятнадцать назад, если бы она забеременела, то никакая сила не заставила бы его уехать из этого сочного и благодатного города. Но именно тогда Люсинэ призналась:

 - Помнишь у Лескова «Макбет Мценского уезда»? Так вот я такая же. Мне не дети от тебя нужны! Мне ты нужен, только ты один.

Но приедается даже рахат-лукум. Через месяц Вершилов обязательно уезжает на север. Лишь раз, как обещание возвращаться к Люсинэ снова и снова, он оставил клочок бумаги со своими стихами:

 

Домик окнами на море

На скале под сводом пиний:

«Зайчики» в стеклянном взоре,

Вид из окон синий-синий.

 

Трудно сказать, как Люсинэ вынесла появление в жизни Вершилова другой женщины. А со Светланой Правоторовой у него не роман, а повесть, то есть семья.

 В толчее московских знакомых Светлана зажглась маленьким светлячком на самой периферии вершиловского зрения, но очень быстро выросла прямо перед глазами. Вообще-то её настырность несколько раздражала Владимира, однако он научился мириться с ней. Вначале создавалось впечатление, что Светлана в любой ситуации чётко знает, чего хочет. Потом, что она действует по наитию, двигаясь по каким-то особенным, ведомым только ей тропкам повседневности. Наконец, Вершилов решил, что эта женщина, не задумываясь, следует тем законам, которые ей диктует природа. 

Раньше у Светы уже был муж  - отец Нины. По слухам, мужичок неказистый и бестолковый. Впрочем, информация из прошлого Светланы не особенно заботит Вершилова. А, судя по фотографиям, жил с ней уютный на вид, рыхловатый мужчина с трогательной грустью в серых глазах, которую вполне унаследовала его дочь. Кто был инициатором развода? Непременно Светлана. Почему они расстались? Точно из-за пустяка, раздутого Светланой до размеров вселенского катаклизма, когда она решила, что этот человек её не устраивает. И со свойственной ей энергией принялась выдумывать себе новую семью. Это было в её характере  - постоянно что-то выдумывать и занимать себя чем-то в меру полезным.

Вершилов тоже стал её выдумкой. Вернее, он был сам по себе, но Света нафантазировала, что он чуть не идеал, а потом поэтапно разочаровывалась в этом, по сути, нелепом предположении, из чего рождалась масса неприятностей и конфликтов. Но так и не разочаровалась. Сам Владимир и раньше был убеждён, что они не пара, и всё же согласился на встречи со Светланой, был с ней вежлив и приветлив, из малодушия предполагая, что отношения незаметно рассосутся.

Не рассосались. Светлана первая предложила себя, и после настойчиво названивала, если Вершилов надолго исчезал с горизонта. У неё вечно были наготове стандартные идеи насчёт где встретиться и куда сходить. Владимир отвечал «почему бы и нет», хотя ленился и отлично понимал, что такие встречи  - лишь трата времени, которая ни уму, ни сердцу. Но отношения были удобны. Они вроде бы ни к чему не обязывали, пока однажды Правоторова не сказала, что ждёт ребёнка.

Ребёнок... Это означало, что дальше всё будет, как у всех. Втайне Вершилов хотел этого и одновременно боялся, не считая себя приспособленным к размеренному семейному сосуществованию. Его не то чтобы тянуло на сторону, его тянуло неизвестно куда. И привязка к одному месту и одним людям означало одно  - меньше времени, меньше возможностей, меньше свободы. А так Света не хуже большинства: симпатичная, всегда готовая поболтать ни о чём, смешливая и необыкновенно домовитая.

Случается, Владимир откровенно любуется ею. Вечерами, когда дети уже спят или где-то гостюют, она приоткрывает дверь душной ванной, и Вершилов из кухни, используя двойное отражение в створке шкафа и стеклянной кухонной двери, наблюдает, как Света старательно ухаживает за своим телом:

 - Водичка, водичка, умой моё личико!

Она едва ли догадывается об этом подглядывании и ведёт себя без жеманства, но естественно и деловито, сохраняя сосредоточенное выражение на лице. Светлана всё делает с этим выражением: стирает, убирается, готовит, занимается с детьми. И в ванной перед зеркалом она упрямо-насуплена, словно за ответственной работой. Втирает в кожу кремы, подолгу расчёсывает русые волосы, которые по обыкновению собирает в пучок, а теперь неторопливо раскладывает по плечам, готовясь к ночному рандеву с мужем. Она всегда и везде, даже в самых неожиданных местах, бывала отзывчивой на его ласки, но хранила эмоции при себе, и Вершилов сквозь эту сдержанность не научился распознавать, хорошо ли Светлане с ним или близость остаётся для неё такой же работой, как и прочее в жизни.

 - Моя лошадка!  - Он назвал её так случайно и в шутку, но прозвище прижилось и впрямь стало любовным. Когда Света впервые услышала это обращённое к ней словосочетание, сосредоточенное выражение исчезло и появилось глуповатое недоумение, которое также внезапно превратилось в довольную улыбку  - с кончиком языка между едва разжатыми рядами ослепительно ровных зубов, окончившуюся еле слышным смехом. Ей понравилось быть лошадкой. Она и есть лошадка, готовая тянуть тележку со своими заботами и в гору, и по бездорожью; хотя по ровному шоссе было бы ни в пример лучше.  

Жить с ней непросто. Хлопотливость жены нередко перехлёстывает через край, и порой Владимиру откровенно не хочется возвращаться домой, потому что побыть наедине с собой опять не удастся. Он где-то вычитал, что мужчине после дел и нервного напряжения необходимо немного посидеть, полежать, прийти в себя, то есть «поговорить со своими гормонами» и привести их в порядок. По опыту он знал то же самое, но доходчиво объяснить этого Светлане не умел. Да она и не захотела бы понять. Едва муж объявляется на пороге, она озадачивает поручениями, а когда они бывают-таки исполнены, и Вершилов, повздыхав, укладывается с газетой на диван, неуёмная женщина снова не оставляет его в покое, напоминая о хозяйственных планах, покупках и поездках. В тысячный раз Вершилов слушает, что в универмаге за три квартала от дома нежирный творог стоит на тридцать копеек дешевле за килограмм, чем в супермаркете за углом. Что поблизости открылся магазин «Тульские обои» и можно присмотреть что-нибудь весёленькое для ремонта. Что через месяц у тестя день рождения:

 - Не забудь, пожалуйста, поздравить! Ты же знаешь, как папа к тебе относится. Ему будет приятно. Не забудешь? Я ведь напомню!

Она напоминает ещё раз пятнадцать в течение месяца, так что вырабатывается условный рефлекс, и на пароль «не забудь» Вершилов отзывается:

 - Двадцать четвёртого поздравлю обязательно.

Но тут же звучит:

 - Ты никогда меня не дослушаешь! Ну при чём тут папа?!

Дети по-своему одолевают Вершилова. Нина, которая честно признала его за родного отца, в детстве любила сидеть рядом на диване так, чтобы вершиловская рука охватывала её плечи, и рисовать, положив альбом на колени, пока Владимир вслух читал сказку. Младший Антошка приставал с машинками, и следом за ними непременно требовалось изъелозить всю квартиру. Потом дети подросли. Теперь они больше времени проводят вне дома, но по-прежнему приходится решать их проблемы в школе, в поликлинике, в... да мало ли где. А что-то приключается постоянно по случайности, шалости или недоразумению. По ходу жизни. Поэтому за делами жизнь самого Вершилова, особенно её внутренняя, спрятанная под насущным спудом часть, оказывается отложенной на завтра или вовсе позабытой.                   

 Пожалуй, лучшее, что бывало со Светланой,  - это походы вдвоём в кино или театр. Тогда можно подолгу молчать, а потом односложно отвечать на пространно-тривиальные замечания жены об увиденном. Да ещё запоминаются семейные отлучки на природу, чтобы побродить по грибы или посидеть с удочкой. Только жена и дети торопят минуты и там: быстро устают, начинают ныть о комарах и муравьях, проситься в Москву. Тогда Вершилов устраивает для них пикник у костра с непременным шашлыком, затем сытых и успокоенных везёт на «Шкоде» домой.

В их квартире чисто, уютно и богато. Света умеет принять и накормить гостей, радушна и ненавязчива с ними. Друзья не раз в сердцах признавались, что «белой» завистью завидуют Вершилову: мол, «твоя  - о-го-го, а моя...». На что он поддакивал, стараясь ненароком не обидеть и не раскрыться. Притом нечаянно посматривал на жену, пытаясь разгадать, как она умудряется быть такой разной. Светлана слишком непостоянна и многолика, чтобы испытывать к ней какое-то одно чувство. И это мучительно.   

А вот внутреннего единения нет. Такого, чтобы с женой было хорошо даже тогда, когда всё остальное не складывается и валится из рук. В их отношениях попеременно то нарастают, то угасают напряжения, и эта порожняя борьба изматывает силы, рождает ощущение безнадёги. Не возникло общих интересов за пределами семьи и дома. Одолело мещанство. Нет ни намёка на некое творческое развитие, о котором тоскует Вершилов. Творить что-то в мечтах, то есть попусту фантазировать, Владимиру давно наскучило  - не мальчик всё-таки. А планы бывали у него, и ещё хотелось прекрасного и необычного. И он научился отыскивать нечто за пределами семейной жизни, но для этого всё чаще и чаще приходилось отлучаться в тугое и насыщенное мыслями одиночество.

Среди этих людей Вершилов оказался ненамеренно. Вдруг встретил знакомого на выставке в Центральном доме художника. А тот по доброте пригласил выпить и завёл Владимира в потаённый, треугольной формы буфетик, разместившийся сразу за экспозиционными стенами. Там уже сидели с десяток мужчин и женщин, курили, пили красное и водочку, переговаривались вполголоса. Выяснилось, что художники, скульпторы, декораторы. Свободная публика, которая жила по особым законам, а за их соблюдением следила и властвовала над пёстрым кружком Василиса с революционной фамилией Уборевич.

Тем вечером Владимир был пьян. Воодушевлённый новыми разговорами, он разгорячился и, взяв слово, вместо тоста прочёл стишок собственного сочинения. Его сдержанно похвалили за смелый взгляд на поэзию, но главное, Вершилов приглянулся Василисе, что обеспечило место при её небольшом дворе. Иногда мерещилось, что он забирает силу фаворита, однако быстро понял, что в чести у Василисы могут быть сразу несколько человек. Тем не менее Вершилов побывал у неё в гостях, и теперь наведывается туда довольно часто, но обязательно перед этим по телефону выспрашивает разрешения приехать. Иногда получает отказ и совершенно без ревности понимает, почему его не приняли.

В домашней обстановке Василиса предпочитает беседы tet-a-tet. Своё обставленное и насыщенное безделушками жилище она именует «гнёздышком», а Вершилов так и не научился разбирать, где же в интерьерной мишуре настоящее искусство. Ведь Уборевич безапелляционно и щедро умеет раздавать ярлыки всему, что имеет. А имеет она только лучшее. Чувство превосходства над миром и людьми, пожалуй, есть её главная черта. Василиса по определению права в любой фразе и совершенна в любом жесте. Сидя с ногами в широком кресле, она слегка выставляет из-под дорогого халата словно точёные из слоновой кости колени, держит на отлёте локоток с мундштуком и тонкой сигареткой, говорит что-то негромко и весомо. «Серебряный век», - не раз про себя иронизировал Вершилов, впрочем, не осуждая этой наигранности. Он любит её слушать  - больше, чем говорить. Василисины фразы круглы, разумны, аргументированы. Едва ли Владимир когда-либо знал десятую часть об искусстве и творчестве из того, о чём неспешно разглагольствует Уборевич. Словесная вязь опутывает его, возникает иллюзия интеллектуального подъёма, испытав который, Вершилов отчего-то потом долго и сладко спит. Не сразу он понял, что собственно творцом Василиса быть не научилась. Вроде бы в юности она посещала и музыкальные, и художественные школы, верховодила сверстниками, обаяла педагогов изяществом мыслей и внешних черт, но... Талантов в ней не обнаружилось. Кроме одного  - быть вдохновенным критиком и ценителем того, что умели делать другие. Этим она снискала популярность и даже лидерство в одном из богемных собраний, где собирались адепты с художественным взглядом на мир, по преимуществу живописцы. С ней можно в ненапряжённом молчании пройтись по столичным бульварам или зависнуть в кафе, где Василиса между переменой блюд, изысканно улыбнувшись, вдруг то ли польстит, то ли попрекнёт:

 - Дорогой, ты сегодня очаровательно небрежен в одежде!

А следом без перехода, но с апломбом обратится к официантке:

 - Милочка, разве можно подавать такие бокалы! У меня в студии пепельницы чище!

Удача, что Владимир достаточно толстокож, чтобы не тушеваться, а незаметно посмеиваться над подобными «променадами» Василисы.  

Легко уступая слабостям, она любит играть в неприступность, по­этому имеет добропорядочную славу, перед которой теряются ретивые поклонники. Вершилов не избежал их участи. Уже войдя в число приближённых, он испытал двойственное чувство: помесь желания и боязни. Чувство сильное, затмевающее понимание того, что такие отношения бесперспективны, ускользающе эфемерны и томительны. Но Василиса в любовной игре легка, изобретательна и виртуозна. Она точно знает, как единым словом или прикосновением взбудоражить мужчину. Её воздушная подвижность доставляет удовольствие и удовлетворение, ...иногда перерастая в необъяснимую агрессию, в ураганную жажду насилия и страдания. Этой крайности Вершилов бежит, весьма разочаровывая Василису своим не слишком «продвинутым» взглядом на отношения между мужчиной и женщиной. Однако они надолго не расстаются. Из разговоров, флирта и недомолвок ненароком родилась дружба, которой оба дорожат. Вершилов с упоением слушает пространные, логически чёткие и авторитетные монологи Василисы. Она же заинтересованно следует нечасто озвученным, но гибким размышлениям Владимира о творчестве, порой восхищается его стихийной философией. Постепенно Вершилов заучил, кто есть кто в классическом и современном изобразительном искусстве. Василиса же однажды витиевато призналась Владимиру:

 - Знаешь, с тобой я будто бы заново открываю для себя мир простых людей. Ведь их не очень-то заботит суть вещей. Это даже счастье, что они чураются эстетики и книжной этики в отношении поступков и понятий, при этом глубоко понимая исконную целесообразность предметов и явлений. Но мне всё-таки кажется, что личности вроде нас нужны больше  - для придания бытию идейного смысла!

Такие отношения несложно скрывать от Светланы, находящей радость именно в «исконной целесообразности». Она едва ли подозревает, что Вершилов, отлучаясь якобы по делам, запросто навещает Василису, чтобы не только поговорить. А того, что произошло с Машей Устряловой, умолчать не удалось. Собственно, обошлось без имён  - только констатация факта.

Ситуация выросла из ничего во время одной из продолжительных ссор. Жена завелась, воспользовалась тем, что шли осенние школьные каникулы, и уехала с детьми к родителям. Вершилову стало муторно. Вот тогда Маша буквально подвернулась, а по правде сказать, на её месте могла появиться любая. С Машей у Вершилова было шапочное знакомство по работе: ну, стройненькая девочка с синими глазёнками и без претензий. Он твёрдо знал, что Устрялова питает к нему симпатию  - такое всегда чувствуется даже на расстоянии, а тут всё-таки приходилось перемолвиться словами хотя бы за чаем в обеденный перерыв. Говорила она незначимо, общими предложениями, за которыми не угадать ни образа жизни, ни склада ума. Маша лишь пересказывала, что встречалась с подругами, выпили по рюмке наливки и расчувствовались, вспоминая, как вместе учились, или, например, вчера ездила с сестрой на рынок, купила сапожки на зиму. Кивать на это и отвечать в унисон было скучновато, но не тяжело. Планов на Машу Вершилов не имел и даже поперхнулся от неожиданности, когда Устрялова без очевидного повода предложила:

 - Вов, ты вечером занят? А то давай пива возьмём и ко мне!

И для чего он согласился?.. Беседа за столом не клеилась, поэтому налегали на «Балтику». Оно быстро кончилось, и Вершилов, снова сходив в магазин, вместе с пивом принёс водки. Под «ерша» отношения наладились. За репликами уже будто бы угадывалось потаённое и недосказанное, только, убей бог, не поймёшь что. Глаза увлажнились, и наметилось духовное родство на алкогольной почве. Маша посетовала, что не выходит у неё с мужиками, «вот и с тобой вряд ли». Владимир переварил и приврал, что собрался разводиться с женой. Устрялова оживилась и начала объяснять, отчего все бабы стервы. Вышло оттого, что все мужики сволочи. Вершилов усмехнулся и решил, что пора. Удивило, что Маша как-то болезненно отнеслась к его домогательствам. Казалось бы, сама позвала! И тогда неясно, на что рассчитывала? Наконец получилось. Лишь в постели Маша в последний раз робко пожаловалась:

 - Я боюсь...

Чтобы успокоить, он показал ей презерватив.

 - Тогда можно...

Она, сжавшись в комочек, стонала и по-детски всхлипывала. А ему понравилось: упругое, спортивное тельце само подстраивалось под его энергичные движения.

Маша уснула сразу. Вершилов ещё с полчаса смотрел в потолок, печалился обязательному утреннему похмелью и... жалел Устрялову. Действительно, ничего у них не выйдет  - так, баловство одно.

После этой ночи года на полтора у них завёлся определённый ритуал:

 - Ты вечером занят?

 - Давай на следующей неделе.

 - Тогда в среду.

 - Нет, лучше во вторник.

 - О'кей!

Вскоре Вершилов сообразил, что он не единственный ходок к Устряловой,  - эх, Мария!  - но это его вполне устраивало. Пытливый взгляд Владимира не раз отмечал следы мужского присутствия в её безалаберной квартирке, а однажды произошла накладка, и Вершилов больше часа угрюмо просидел напротив кряжистого мужика с наколкой на правом кулаке. От того неуловимо тянуло земельной сыростью. Все трое много пили, никто не хмелел, в воздухе нависла тяжесть. Маша ненадолго отлучилась в комнату, и тогда мужик сказал:

 - Ладно, братан, твой верх. Я зла не держу.

Он поднялся, крепко стукнул Вершилова по плечу и ушёл в коридор обуваться. Странные у Устряловой друзья! Да и она стала по-иному раскрываться перед Владимиром. Всё чаще в её сбивчивой речи проскакивали жаргонные словечки и мат  - это Маша перестала стесняться. Теперь она почти не таила, что привечает мужчин специфического свойства, у которых для ближнего по застолью всегда найдётся сопливая исповедь либо дежурный удар под дых. Это было противненько и всё же несло в себе какую-то что ли романтику. Сам Вершилов подчас, поддавшись околокриминальному обаянию Марии, ощущал внутри беспричинную волчью злобу. Тогда он бил кулаком по столу, едва сдерживал жгучие, обидчивые слёзы и городил глупости. Потом чуть не в приказном порядке брал Устрялову и всё же не умел быть неласковым, и понимал это по тому, как, отхныкавшись и отстонавшись, льнула к нему Маша.

Что-то подобное должно было произойти. При очередной встрече Мария напилась и, нарываясь на скандал, пыталась трясти Вершилова за грудки. Несла непотребное и договорилась до несуразицы:

 - Если ты за базар отвечаешь, то должен за базар отвечать!

Непонятно, к чему это было сказано. Стоило уйти. Он махнул рюмку перцовки и двинулся к двери, но Устрялова повисла на руке:

 - Вовочка, не надо! Побудь ещё! Мне плохо!

Ночью презерватив лопнул. Дней через пять, глотнув пива, Вершилов почувствовал нестерпимую резь в паху. Скоренько побежал к врачу, тот сделал укол и успокоил, мол, бояться нечего, только рекомендовал месяцок воздерживаться от половых связей, а затем выполнить подробный анализ для уверенности, что заразы, кроме триппера, нет.

На счастье жена не заболела. Но такое не очень-то скроешь, поэтому долго не разговаривали. Однако Светлана что-то скумекала и потом бывала особенно нежна с Вершиловым. К Устряловой, конечно, он больше не ходит. Лишь иногда набирает телефонный номер и слушает её «Алло, алло, да чёрт бы тебя подрал!» Наверное, ему чего-то не хватает. Беды, что ли, боли, неустроенности...

Именно в Ирине Оченчировой Вершилов увидел то, что искал в женщине под стать себе: силу. Но не тупое мышечное могущество  - где уж в существе ростом под метр шестьдесят!  - и не безжалостное волевое упорство, а набор многих и многих человечных и человеческих качеств, которые влекут людей, заставляя доверять друг другу. Увидел и испугался: Ирина оказалась сильнее его. 

Он и не собирался уезжать из Москвы. Но раздался звонок по мобильному, и старый приятель, с которым сто лет не слышались, внезапно предложил махнуть с компанией на охоту. На две недели то ли на Лену, то ли на Енисей.

 - Да я не охотник! Хотя...

Вершилову действительно хотелось новизны, а куда ехать  - было в принципе всё равно.

До Красноярска летели впятером. Четверо при громоздких рюкзаках и с зачехлёнными ружьями, поэтому их долго обслуживали в аэропорту, фиксируя охотничьи билеты и огнестрельные припасы в багаже. Может, и вообще не приняли бы на борт, кабы один из попутчиков не был известной величиной в лётном деле: позвонил куда надо и... У Вершилова была только спортивная сумка, в которую он накидал минимум из того, что по его представлению могло пригодиться на охоте, коль скоро охотиться он не собирался. Да и друг успоко­ил, что прикупать ничего не надо, при необходимости всё найдётся на месте. 

От Красноярска с остановкой в посёлке Агинское отправились на вертолёте к истокам реки Кан, на кордон с примечательным названием Верхний Шиш. Пока летели, было занятно смотреть сквозь иллюминатор на поросшие тайгой отроги каких-то гор. На кордоне тоже был пейзаж: на немалой поляне метрах в двухстах от реки стояло несколько добротных, на века срубленных свежих и старых изб, которые занимала большая егерская семья из трёх мужиков, четырёх баб и шести ребятишек.

Из вертолёта Вершилов сделал несколько шагов по направлению к домам, вобрал в себя воздух, потянулся и, не удержавшись, выдохнул:

 - Лепота!

Плохо только то, что мошкары на любой вкус.

 - И куда же я попал?

 - Да на самые северные Саяны,  - немедленно ответил женский голос.  - Вон, к югу аккурат Восточный Саян будет. Хребет такой. А меня Ирой зовут. Надолго к нам?

Устроились в гостевом срубе. День знакомились и отмечали приезд. День готовили снаряжение. На третий шестеро мужчин двумя группами отправились на изюбря. Старый егерь, проводив гостей и сыновей, потирал распухшую от ревматизма лодыжку и ворчал, что сам не с ними. Вершилов тоже никуда не пошёл. Думал помочь по хозяйству женщинам, но они ловчее управлялись без него, и Владимир решил побродить вдоль берегов Кана, не углубляясь в тайгу, чтобы не заблудиться. Гулял в своё удовольствие, а потом с Верхним Шишом по рации связались из Агинского. Оказалось, что забыли из «вертушки» выгрузить ветеринарную вакцину и по ошибке отправили на кордон  - ящик с ампулами уже четыре дня стоял в сенях егерского дома  - борт выслать не могут и просят прислать лекарство по воде.

Егерь плюнул с досады и кликнул дочь:

 - Ирка, собирай моторку! Идти надо. Вон, Володю с собой возьми. Что, Владимир, сходишь? Девке одной на реке несподручно.

С непривычки было страшновато: мелководная река с каменистыми, россыпью берегами спешит через безлюдную тайгу. Только моторка по течению равномерно рокочет над тишиной. Но, притерпевшись, Вершилов попытался балагурить. Ира хихикнула. Она, кажется, догадалась о его неуверенности. Ах, зацепило за живое: что ж он не мужик, раз горожанин! И когда приставали к берегу для ночлега, Вершилов лихо и неловко скакнул на валуны. Поскользнулся, ударился головой и, уже теряя сознание, сообразил, что упал на глубокое место.

От холода память ненадолго вернулась к Вершилову. Чувствовал, как кто-то возится рядом, стаскивая с него мокрую одежду, запихивая его непослушные руки и ноги в просторный спальный мешок. Рядом заполыхал костёр, но тепла не хватало. Владимир в беспамятстве замерзал. Потом в мешок влез кто-то голый, горячий и стало знойно. Тело Вершилова хотело ожить, обнять покрепче этот жар, но сил не было, и инстинкты постепенно уснули.

Владимир очнулся в мешке один, с головной болью. Над кедрами поднялось солнце, хотелось есть. В нескольких метрах от него, подняв руки над головой и будто загорая, стояла Ирина. Вся белая, только рыжие с золотом волосы по спине. Она повернулась:

 - Ну, ожил, бедолага? Как же ты так? Насилу из воды вытянула!

Подошла, наклонилась низко. Нисколько не стесняясь ни своей, ни вершиловской наготы, расстегнула молнию на мешке, и сразу стало зябко:

 - Вставай-ка умываться! Скоро завтракать и идти надо.

Глядя на её скуластое с примесью туземной крови лицо, он только и ответил:

 - Зрачки у тебя... Изумрудные...

Оставшиеся дни на кордоне Вершилову не было покоя. Он думал сразу обо всём и ни о чём, пытаясь найти какое-то важное решение, которое крутилось в голове, но неуклонно ускользало.

Что, в самом деле, бросить всё там далеко и остаться тут, в Саянах, с этой сильной девчонкой! Нарожать с ней белобрысых и лобастых малышей! Самому научиться хаживать по тайге с ружьишком, с топором обращаться, да вот с мотором на лодке! Забыть про мелкие хлопоты, про столичную погоню за ненужным, про пустое бахвальство о несущественных успехах в компании с приятелями. Про Антона с Ниной. Про мать и родственников. Про своих женщин, которые где-то там, наверное, надеются на него... Странное чувство Вершилов испытывал всегда, если в силу обстоятельств предпочитал общение с одним человеком общению с другим. Оно было сродни предательству. А разве не предаёшь человека, коль скоро прямо сейчас мог бы находиться рядом с ним, беседовать о чём-то, болеть общим делом, и вместо этого выбираешь другого или третьего? Как вообще выбирать, когда эти люди в твоём сознании пусть и неодинаково дороги, зато одинаково достойны любви и дружеского участия? Или действительно бросить их и найти себе новых, забыть прошлое и выстроить непохожее настоящее, переиначив жизнь в возрасте под сорок? Ведь не старый ещё...

Вершилов, сидя на бревне, смотрит, как Ирина и её мать подтаскивают к вертолёту объёмный, мягкий, перетянутый узлом баул, как старый егерь пререкается с пилотом, как дети и две собаки носятся вокруг отдыхающей перед полётом машины, и со стороны домов идут с рюкзаками охотники. Подле стоит его спортивная сумка, а там  - справа и слева, спереди и сзади  - тайга, и прямо перед глазами кружит над ней едва различимая хищная птица.

 

Александр Яковлев. Остальное - приложится? Разбор

< Предыдущая		Следующая >