Литературная учеба

  ЛУ №1/2009

  Рубрика "Литература и современность"

Евгений Ламихов

Русская поэзия:  «великая держава» или  «расширяющаяся вселенная»?

 

Вдруг вспомнилось: «Поэзия - великая держава».

Этой формуле, этому определению «перевалило за пятьдесят» - впору было отмечать юбилей. Так у Евгения Евтушенко в книге стихов «Обещание» начинается одно из «программных» (какие полагалось иметь всякому автору) стихотворений. Так он писал тогда, в «оттепельном» 1956-м, - молодой, целеустремлённый, непреодолимо талантливый...

Тогда и всё Отечество наше было - на марше, Держава была на подъёме, страна была всерьёз и деловито устремлена - в Космос!

Мысленно перебираю имена и судьбы, примеряюсь к культурному значению и исторической роли, опять и опять возвращаюсь к вопросу: может быть, всё-таки тактичнее было бы обойтись без ка­те­горического возвеличивания, без подчёр­ки­вания особого до исключительности статуса на­шей поэ­тической земли обетованной? Ну хотя бы так, как это было в названии книги Льва Озерова: просто «Страна русской поэзии» (собрание статей, изданное Лит­институтом в 1996 году) - но там же, в тексте на шестой странице, есть и другая формулировка: «...чудодейственная Страна Русской Поэзии»! Не удержался автор в рамках нейтральной объективности, но не в случайном эмоциональном порыве так сказано было, а с отчётливым пониманием: предмет того заслуживает.

Будет уместным прислушаться и к мнению кого-то из «рядовых работников поэтического цеха» - здесь оказывается весьма кстати книжечка стихов Веты Григорян «Наедине с пространством», изданная в Москве Академией гуманитарных исследований в 2005 году библиофильским тиражом 100 экз. Для начала знакомства с творчеством поэтессы - небольшое стихотворение из этой книги:

Кумир мой - Пушкин,

Боратынский - брат,

Волошин - друг,

Нарекаци - недрёманная совесть,

А Лермонтов и Блок -

Мне душу разбудившие любови. 

Полагаю, ни у кого из читателей не возникнет даже тени сомнения в полной и осознанной причастности автора к русской поэзии, поскольку даже единственная «непривычная» фамилия в прозвучавшем высоком перечне совсем не случайна: переводы стихов Григора (Григория) Нарекаци (951-1003) были опубликованы Вале­­ри­ем Брюсовым в сборнике «Поэзия Армении с древнейших времён до наших дней» ещё в 1916 году. (В качестве напоминания о специфике поэтического одиночества заметим, как интересно у поэтессы сходится вынесенное в название «Наедине...» с ощутимым присутствием Пушкина, Боратынского и других - душу разбудивших.)

В авторском предисловии к сборнику (нужно сказать, что это шес­тая книга стихов Елизаветы Александровны Григорян, а книжный дебют состоялся в 1974 году, когда ей исполнилось сорок пять лет) есть такое признание: «По теперешним понятиям я не русский и не армянский поэт. Не русский, потому что не русская. Не армянский, потому что пишу по-русски. На широком подворье национальных литератур я себя чувствую неуютно. Но я знаю: существует страна Поэзия. Её знак - крылатый конь Пегас. Она не имеет земли, не имеет границ. <...> Язык - код, позволяющий вскрыть смысл, душу стихотворения. Но он и плоть, материал, элемент формы. Прекрасная страна Поэзия имеет свои законы и свою систему ценностей. <...> Она живая - эта страна. Она над нами и внутри нас. Явная и непроявленная. Она везде, где плоть и дух в нерасторжимом единстве. Она связывает людей Любовью и не терпит лжи». Не будем гадать, какими личными или социально-историческими причинами обусловлен тот факт, что Вета Григорян решила не числить себя ни среди поэтов русских, ни среди армянских, поскольку ссылка на «теперешние понятия» выглядит слишком неубедительной рядом с весьма трогательными рассуждениями о безграничной, живой и прекрасной страной Поэзии... Здесь важнее другое - уверенность поэтессы в том, что страна Поэзии абсолютно реальна и «будет существовать, пока жив на земле человек», как сказано в концовке предисловия.

Но вернёмся к нашим размышлениям о «великодержавности» русской поэзии.           

Теперь мы слишком хорошо знаем по опыту уже не школьному-книжному, но по своему благоприобретённому житейскому: даже очень-очень великие державы имеют обыкновение рушиться. Тогда как Поэзия - была и остаётся. Хотя и не пребывает сама по себе, не существует в безвоздушном пространстве, не звучит в открытом космосе.

Борис Пастернак в «Охранной грамоте» - лет через 15 после знаменитейшего:

...И чем случайней, тем вернее

Слагаются стихи навзрыд, -

считает необходимым заметить: «Поэзия моего пониманья всё же протекает в истории и в сотрудничестве с действительной жизнью». И наши размышления о сути, роли и судьбах русской поэзии в минувшем столетии будут недопустимо поверхностными (и даже в чём-то лукавыми или недобросовестными), если мы будем пытаться рассматривать поэтическую проблематику в отрыве от «событийного материала» отечественной истории.

Как отмечал выдающийся философ А.С. Панарин (1940-2003) в книге «Реванш истории: российская стратегическая инициатива в XXI веке», при подведении итогов минувшего столетия и определении перспектив выхода к новому будущему важно учесть, что: «Вопрос о смысле XX века для русских - это вопрос о смысле страдания, которое именно в XX веке достигло своего пика и потрясло народ».

На протяжении прошлого столетия наша многострадальная страна пережила несколько переломных периодов и, кажется, давно бы впору «разорённым наследникам» говорить о катастрофической утрате ощущения связи времён. Однако мы всё ещё с благодарностью помним о достижениях культуры Серебряного века. Мы не потеряли уважительных представлений о нашей великой литературе и великолепной фольклорной традиции, мы преисполнены оптимизма: живая речь и поэтическое слово могут выдержать любые испытания. Но теперь, на заре нового тысячелетия, это утверждение - отнюдь не само собой разумеющееся, кое-что, как говорится, нужно уже доказывать и доказывать.

Здесь, на подступах к разговору о современной поэзии, почти вдруг (во мгновение по историческим меркам) оказавшейся под руинами огромной державы, начнём с очевидного: поэтическое пространство трансформируется, поэзия становится другой... Впрочем, она издавна многообразна, она всегда меняется, она изменялась и 30-40 лет назад.

Следует признать: читатели советской поры («образованные» в диалектически-материалистической системе мировоззрения) постепенно стали забывать, что в глубокой изначальной традиции поэзия была неотрывна от философии. Жёсткая логика всепроникающего марксизма-ленинизма должна была увести читателей от мыслей о том, что настоящая Поэзия - одна из древнейших форм существования философии (по-русски: любомудрия), один из способов приятия мира: опыт миропонимания и мироустройства.

Воспитание было предельно мифологизировано (если не сказать: мистифицировано), образование - донельзя идеологизировано (но не будем предаваться заблуждению, будто бы с идеологическим давлением покончено в 90-е годы: идеологии не исчезают - свято место пусто не бывает). Такое положение было давно и серьёзно подготовлено... Достаточно вспомнить: в начале ХХ столетия русские поэзия и философия развивались и переживали период расцвета синхронно и - многообещающе! Затем, после превращения войны империалистической в войну гражданскую, после крушения Российской Империи и, как ни странно это теперь звучит, во благо строительства нового мира - было сделано очень много для того, чтобы «реальная» политика подавила «умозрительную» философию, подчинила своим практическим «государственным» интересам - поэзию (бывшую «изящную словесность»).

Поэзия стала одним из методов идеологической работы с массами... (Даже известное заявление В. Маяковского «...с высот поэзии вступаю в коммунизм» выглядело крайне вызывающе на фоне общей усердной литературно-политической работы и, вероятно, не один год настораживало неусыпных блюстителей чистоты большевистской идеологии.)

Из этого «массового положения» со временем выявилось два важных последствия.

Во-первых, по мере выхолащивания самой поэзии, исполняющей предписанные ей служебные обязанности (нечто вроде «представительной домработницы») во всё разрастающемся идеологическом хозяйстве КПСС, ввиду всё большей очевидности её худосочия - всё меньше и меньше обнаруживалось читательского интереса к показным прелестям этой самой «работницы» и всё настойчивее становилось стремление к чему-то другому (собственно, к настоящей, серьёзной, самодостаточной Поэзии, не забывшей своих «философических» оснований; а здесь - почти под рукой - были сокровища Серебряного века!).

Во-вторых, все разрушительные процессы, которые по тем или иным причинам оказывались уготованы судьбой самомý «идеологическому хозяйству», неизбежно должны были приводить и к патологическим изменениям в некогда живом и жизнеспособном организме поэтического творчества (упомянутой «работницы»). Более того, всякое явное или неявное разложение в сфере госидеологии неизбежно сопровождалось соответствующими подвижками в областях как будто «чисто поэтических»... Взаимозависимости были таковы, что в конце века вслед за крушением советской идеологии, казалось бы, дол­женствовал произойти - автоматически и необратимо - и полный крах русской поэзии... Аннигиляции не случилось, но патологии на долю Бронзового века выпало в таком переизбытке, что об этом нужно сказать чуть-чуть подробнее, не упуская из виду и вполне материальные жизненные обстоятельства.

Начать придётся с того, что несгибаемый Железный век не страдал сердечной слабостью и не скончался вдруг в лихое ненастное одночасье когда-то в указанном нами 1967 году. Фактически государственные приоритеты Железного века остаются преобладающими и непререкаемыми ещё лет двадцать (?!) - до сáмой громоГласности... (т. е.: как гром среди ясного неба грянувшей гласности). Но именно в этот период голос официальной поэзии перестал быть главным: переизбыток лицемерия и «недосказанности» делал широкодоступную поэзию неудобоваримой, бесконечные повторы переутомили, однообразные перепевы стали угнетать читателя.

Подвижки в сознании произошли, идеологический лёд тронулся.

Поэтический Век Бронзовый - это не только те десятилетия, когда нарастали существенные изменения умонастроений в самых широких массах образованных людей на всей территории Советского Союза. Это ещё и (напомним о материальной базе духовной жизни) эпоха от...  и до... время бурного технического прогресса - от общедоступной портативной пишущей машинки и ставшего привычным ксерокса до лазерного принтера и Интернета.

Печальные перспективы официальной литературы наметились уже тогда, когда закончилась бюрократическая монополия на машинопись, когда обыкновенные пишущие машинки постепенно превратились в предмет массового обихода... И нет ничего удивительного в том, что своеобразной одой самиздату или поэмой, воспевающей «вовсе не производственный, не механический, а скорее цикадный, орфический, вдохновенный, в каждом отдельном случае творческий, личностный», денно и нощно звучавший в те годы «стрекот пишущих машинок», стали некоторые страницы воспоминаний Владимира Алейникова, опубликованных в № 34 (6/1998) «Нового литературного обозрения». 

Поскольку для этого же периода характерно и повсеместное внедрение ксерокопирования, которым, несмотря на формальные строгости, многие пользовались отнюдь не в нормативно-установленном порядке, а для размножения вольного слова, отступление Железного века становилось неотвратимым.

Решающим фактором становилась динамика информационных потоков. Если на начальном (машинописном) этапе Бронзового века для ситуации было характерно появление небольших «информационных обвалов и оползней», то в 80-х годах распространение неконтролируемой (неподцензурной!) информации может быть названо «лавинообразным»... Удержать его в официальных рамках было уже невозможно. (Кстати, всеобщая колоссальная информационная лавина - не в ней ли - одна из важнейших причин крушения управленческих структур СССР? при абсолютной беспомощности властей - ни предотвратить, ни упорядочить, ни подчинить своим интересам таковую не удавалось.)

Впрочем, были и другие обстоятельства, по преимуществу идеологического характера.

Заметки на полях (историческая справка): Следует напомнить, что на 60-е годы пришёлся период решительного изменения направления развития «великой советской державы»: начало было положено ещё Хрущёвым, призвавшим к «мирному сосуществованию», но о том, что стало происходить при Брежневе, теперь - с достаточной определённостью - уже можно говорить как о начале распада. Житейская мудрость безошибочна: рыба начинала гнить с головы.

Страна (народная масса) должна была продолжать «с песней строить и жить», придерживаясь регламента и мифологии построения Коммунизма, тогда как в партийно-хозяйственном руководстве нарастало почти не скрываемое разочарование - всё больше и больше становилось тех, кто «своим умом» понял, что для всех сразу  Коммунизма не может получиться...

«После Хрущёва» по нарастающей синхронно идут две, казалось бы, взаимоисключающих общественно-политических «трансформации»... Снизу - в обществе - продолжается созидание, рост образовательного уровня, накопление культурного потенциала; в частности, формируется то массовое сообщество, о котором мы чуть позже будем говорить как о Союзе Читателей. Сверху - со стороны правящей верхушки - распространяются настроения по сути своей пораженческие, разрушительные: скептическое отношение к так называемому светлому будущему проявляется в постепенном отступлении от былых «бедняцких» принципов и приоритетов, от теоретически почитаемого «равенства-братства»; через «номенклатуру», через пресловутую «интеллигентскую прослойку» заинтересованно-заискивающее отношение к «фантастическим успехам» недоступного простонародью «загнивающего капитализма» успешно насаждается среди самых широких масс населения. (Отметим только известные вкусовые приоритеты самого Леонида Брежнева, но тем и ограничимся: такого рода «сигналы сверху» подчинёнными воспринимаются безоговорочно и с удовольствием.)

«Интеллигенция» вполне сочувствует происходящему, многозначительно улыбается и едко пошучивает по поводу «тлетворного влияния Запада», а ускоренно «окультуренное» население почти с гордостью распевает:

«Мы не сеем, не пашем, не строим, 

Мы гордимся общественным строем!»

Всё вместе складывается в картину: времена умеренно-благополучные, весьма застольные, хотя и застойные, а для кого-то и вовсе запойные... Как оказалось, если вернуться к нашей теме: лихолетье доморощенным поэтам, перелётная пора - потенциальным эмигрантам.

Последствия обнаружились на рубеже тысячелетий, и последствия впол­не глобального масштаба: страну прогуляли, пропили, разобрали по винтику, растащили по миру.                 

Хотелось бы подчеркнуть: в наших заметках основное внимание сосредоточено не на «публичном» (реально печатно-публикуемом) стихотворчестве, не на поэтике из официального ряда - всё-таки даже в самые застойные годы таковая издавалась в огромных количествах (внушительными тиражами) и была доступна читателям. Нас интересуют прежде всего характерные проявления и судьбы другой поэзии - той, которая формировалась рядом, развиваясь иногда - «параллельно», а когда-то и «поперёк» официозу. Впрочем, как ни странно это прозвучит: почти всегда «под присмотром» такового... хотя бы потому, что вступающее на поэтическую стезю племя младое рано или поздно приходило-таки к признанным мастерам, чтобы те - послушали, оценили, «порекомендовали», а там, глядишь, и посодействовали - не без этого. Всегда поэтика официально признанная подпитывалась энергией самодеятельного стихийного творчества масс, однако к концу ХХ столетия и в этом вполне естественном процессе обнаруживаются поучительные особенности. Парадоксальное наблюдение: теперь в дополнение к «официальной поэзии» совсем и категорически не нужна стала поэзия достойная, серьёзная, настоящая (как иногда говорят читатели) - не нужна была «старым мастерам» рядом со своим «утомлённым» творчеством - поэзия другая, конкурирующая, способная к решению самых важных мировоззренческих задач. Любое иное стихотворчество вполне можно было перетерпеть. То есть поэтика «злободневная», серая, непритязательная, но чуткая к доводам старших товарищей по цеху - стала вполне привычна и уместна (хотя никто из причастных к тому лиц ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе высказаться об этом прилюдно, напротив, везде и всегда на слуху были только «максимально высокие» требования к качеству стихов).

Хуже того, по причине всеобщего пребывания во времени застойно-запойном оказалась сверхактуально востребована поэтика разрушения, унижения и уничтожения... Застольной эпохе сродни пришлось именно такое стихотворчество, особенно после того, как бесконечно великий и могучий Советский Союз оказался вовлечён в гибельную воронку афганской войны.

Война возникла как будто из ничего и почему-то сразу начиналась как никакая... Вспомним, что она не была освободительная, не была за светлые идеалы, не была ради защиты жизненно важных интересов Отечества... У кого-то хватало фантазии говорить об исполнении интернационального долга. Но было достаточно очевидно: долг - это мифология, трагические потери - это действительность.

Война, год за годом калечившая утратами жизни миллионов лю­дей, фактически не была «допущена» в поэзию, величие духа наших солдат не находило воплощения и поддержки в поэтическом слове. О Второй мировой, о Великой Отечественной говорить было можно и нужно, и эта тема оставалась едва ли не главным «пробным камнем» для поэтов всех поколений, но к афганской беде сразу и надолго было совсем другое отношение. Так складывалось, что эта война была никому не нужна. (Но самое странное, что она вовсе не нужна была правящей верхушке страны, за исключением, может быть, генералитета и какой-то части ВПК. От прекращения войны формально выигры­вали все, но кое-кому причитались и особо почётные лавры «цивилизованного миротворчества», чем и воспользовался вскоре М. Горбачёв.)

По методу случайной выборки раскрываю 33-й выпуск альманаха «Поэзия» (М.: Изд. «Молодая гвардия», 1982 г.) и в первых же строках вступительного раздела читаю: «Миллионами исчисляется количество жертв второй мировой войны. И до сих пор ещё не зажили старые раны солдат <...>», - и становится понятно, что военная тема не только не обойдена вниманием составителей, но принята ими в качестве одной из главных для этого сборника. Очень важно, что Отечественная (пусть сказано: «вторая мировая» - без патетики, без заглавных букв) - не забыта, что отзвуки её слышны не только в стихах ветеранов, но и в творчестве сравнительно молодых авторов. Однако теперь, через два десятилетия ещё и после Афгана, с особой горечью замечается, что во всём выпуске нет ни строчки, даже - при беглом взгляде - ни намёка на военные действия у наших южных рубежей, на ту современную войну, которая стала фактически почти судьбоносной для СССР.                      

Ещё раз проверяю себя по издательской аннотации, где написано: «Номер открывает специальный раздел "Поэзия в борьбе за мир", куда вошли ответы на анкету альманаха и стихи известных советских поэтов Л. Мартынова, С. Наровчатова, Я. Смелякова, Е. Евтушенко, Р. Рождественского, Н. Матвеевой, Р. Казаковой». И возвращаюсь мысленно в тот год 1982-й... Страна (государство) ещё не вернулась с войны Отечественной: регалии, награды, почести, борьба за мир, в первых рядах которой вполне преуспевающие известные поэты. Страна (народ) живёт непростым сегодняшним днём, пытаясь разглядеть: какое же  лицо у войны теперешней, настоящей? Народ - отдельно - от государства, от «партийного авангарда», от «высокого руководства»... И поэзия (во всяком случае - то официально-поощряемое стихосложение, которое стотысячным тиражом было представлено в альманахе) - отдельно от народа, возвышенно-самодостаточная, застывшая в исторической коме.

Заметки на полях: Горький опыт истории: война, которой нет, абсурдна - она не может быть победоносной, она не станет триумфальной, она не будет даже мало-мальски оправданной - такой, которую нужно перетерпеть, преодолеть, как боль, перенести, как заслуженное наказание... На войну, которой нет, не провожают с песнями, на неё не стремятся заряженные героизмом подростки... У нечасто поминаемого «ограниченного контингента» нет ни блистательного настоящего, ни достойного будущего.

Чтобы найти какие-то ориентиры - для сравнения, из прошлого - открываю изданную в 1938 г. книжку Сергея Михалкова «Мои стихи». Почти сразу, на пятой странице книги (вроде бы домашней, семейной - посвящённой жене Наташе и сыну Андрею), - стихотворение с заглавием как будто из совсем другой эпохи: «Стихи о войне», следующее - «Красноармеец Петров», чуть дальше - общеизвестная «Песня о трёх товарищах», начинающаяся словами:

Жили три друга-товарища

В маленьком городе Эн.

Были три друга-товарища

Взяты фашистами в плен. 

Далее - безоговорочная «советская детская классика», незабвенные «Дя­дя Стёпа», «Мы с приятелем» (стих посвящён Игорю Ильинскому) рядом с «А что у вас?», но в предпоследнем стихотворении «Проводы» (Из Л. Квитко) читаем:

Вырастет парень

В лихого бойца,

Будет похож

На танкиста-отца.

Если фашисты

На нас налетят,

Сын мой и внук мой

Страну защитят.

Такой вот «соцреалистическое» свойство предвоенной поэзии - «опережающее отражение»: до начала Второй мировой - полтора года, до Великой Отечественной - почти три с половиной, но стихи уже полнятся приметами военного времени. Страна должна была готовиться к войне. Поэзия не могла оставаться в стороне. Судьбы страны, поэзии и народа были неразрывны. Известен и результат: Отечество удалось защитить, державное величие неопровержимо подтверждено и упрочено Великой Победой над фашизмом.

Для поэтов, волею судьбы ставших «действительными современниками» войны в Афганистане, из самого факта синхронности этим событиям следовал ряд серьёзных жизненных и творческих проблем. Это относится не только к тем молодым людям, кто принимал непосредственное участие в боевых операциях, но и к их сверстникам призывного возраста, а также и ко многим другим «гражданским лицам», на первый взгляд абсолютно непричастным к той военной страде. Важная часть их жизни, связанная с преодолением тягот, страданий и ужасов настоящей войны, оказалась чем-то не просто неинтересным и бесполезным государству, но, как правило, вовсе исключалась из упоминания как нечто почти противопоказанное и несовместимое с реалиями «развитого социализма». Уделом любых впечатлений, переживаний, мнений, настроений (особенно - протестных) могла быть только «зона молчания», у каких-либо «художественных произве­дений» на эту «больную» тему практически не было шансов на публикацию. Поэтам приличествовало благоразумно отмалчиваться.  

Отметим, что именно в завершающей трети XX века нарастает реальная угроза самоуничтожения русской поэзии. Последнее становится опасным, когда поэт и читатель не сообщаются, когда поэты полагают возможным своё функционирование отдельно от публики (как это принято считать нормой у большинства так называемых авангардистов и реформаторов)... Признаем честно, поэзия без достаточно большого числа читателей фактически перестаёт быть (воспользуемся непривычной лексикой) легальной, а, оказавшись в таком статусе, вряд ли избежит прекращения (без обмена творческой энергией, без обновления генофонда - как выжить?). Ведь небрежение массовым читателем - это уже лицемерие, которое никак не может выручить поэта, ибо не спасает от крайней напасти - от безвестности. Когда и былая известность порой не гарантирует от забвенья. 

Вспомним прискорбную «практику» этого периода: почти весь Бронзовый век русской поэзии прошёл-миновал на нелегальном положении - что от него осталось-досталось потомкам? Магнитофонные записи - сколько их уже погибло? Записи, которые и крутить-то теперь не на чем... А машинописный и ксерокопированный самиздат в дальних ящиках столов (много ли такового фактически хранилось и было сбережено в удобочитаемом виде?)  - где ныне его самозабвенные читатели и распространители, каковы их успехи в борьбе с новейшей цензурой - экономической?

Учтём ли - убелённые сединами, в начале другого века, этот урок-укор?

Для выхода на уровень ПОЭЗИИ (или хотя бы - Поэзии) стихотворцу необходимо с полной отчётливостью осознавать своё общественно-значимое место во всеобщем мироустройстве и ми­ро­поряд­ке. Это, наверное, и есть самое трудное, самое тягостное для сочинителей - личностей стихийных и малоорганизованных (во всяком случае большинство из них именно так себя и «выставляют», «выказывают») - уже потому, что так всё-таки проще, фактически - по пути наименьшего сопротивления и с наименьшей ответственностью; так ведь и было почти всегда, поскольку для «плодотворного творчества» обязательно находился (сразу или в результате неких изысканий) персонифицированный заказчик, который по широкоизвестному навязчивому «рыночному» утверждению «всегда прав». В русской поэзии категорическая переориентация на народный интерес, на общенародное признание началась и закрепилась - от Пушкина. Ответным стало общенародное приятие и утверждение его гениальности. Западной культуре восприятие этой стороны его дарования было изначально чуждо, для Запада Пушкин и доныне - «не гений» или хотя бы «не совсем гений». Далее нужно было бы сказать о Некрасове, напомнить: ...лиру посвятил народу своему - это уже всерьёз и надолго... и наилучшим свидетельством тому служит даже факт посвящения Андреем Белым второй книги стихов - памяти Некрасова.

И совсем не надуманной оказывается проблема: а что же от Бронзового века останется «в сухом остатке»? И вопрос о том, а был ли кто-то лучшим среди наидостойнейших - среди поэтов завершающей трети ХХ века? - не случаен, не «высосан из реликтовой чернильницы», но вполне назрел. Буквально:

Так кто же король

Бронзового века

Русской поэзии?

Это не наш «литературоведческий» вымысел, это цитата - одно из «Русских трёхстиший» выпускника Литинститута Александра Кезина (из книги «Узоры на стекле», изданной в 2006 году в Саратове тиражом 300 экз.), так, значит, не перевелись ещё на Руси стихотворцы, коим не чужды заботы про «бронзы многопудье» да «мраморную слизь»... 

Как раз теперь и здесь, на одном из самых крутых виражей наших неформальных заметок о Русской Поэзии, мы можем позволить себе утверждение, которое многими будет восприниматься как провокационное или вовсе абсолютно абсурдное... - Единственным подлинно Великим поэтом Бронзового века (т. е. завершающей трети ХХ столетия) был и остался непревзойдённый одессит Михаил Жванецкий! Он был столь безупречен в великолепии своём, что ему даже не требовалось привлекать ритм и рифму для «подкрепления» творений своих - достаточно было декламации как таковой!

Когда-то в «Охранной грамоте» Борис Пастернак говорил об исключительном значении этого качества (или: этой линии поэзии), вспоминая Маяковского, Шершеневича и Большакова: «У них были красивые голоса. Позднейшая декламационная линия поэзии пошла отсюда». Нужно ли напоминать об успехе этой линии на протяжении многих десятилетий?

Конечно, справедливости ради нужно признать, что утверждается прежде всего величие в своём жанре, в своём «ареале» поэтического пространства, но не будем отрицать и другого: Жванецкий не просто «открыл направление» в публичной поэтике - он фактически «открыл все кингстоны» (многопалубного колосса однопартийной идеологии и советской государственности), да так окончательно открыл, что никакого айсберга для этого «псевдотитаника» уже не понадобилось.

(О том, что столь «высоченный» приоритет Жванецкого - не произвол литературоведческой бестолковости, не бред заблудившегося в трёх соснах Книгоящера, не прихоть и не глупая шутка - свидетельствует хотя бы такой факт: в 2001 году М.Ж. присуждена ПРЕМИЯ Президента Российской Федерации - чем отмеченный нами автор был «по государеву усмотрению» поставлен в один ряд с Дмитрием Лихачёвым и Виктором Розовым.)

Показательно, что М.Ж. был ни в коем случае не одинок, рядом нашлось достаточно много других «деятелей культуры», готовых ломать, крушить, пробивать бреши и открывать эти самые люки. На них был спрос, в них была потребность (в значительной мере сохраняющаяся и посейчас).

Пока мы размышляли о превратностях великодержавной судьбы, пока переживали по поводу крушения империи, появились на свет стихи, имеющие почти непосредственное отношение к обсуждаемому предмету... Сохраним для памяти несколько строк из стихотворения Владимира Шемшученко (р. 1956), опубликованного в журнале  «Литературная учёба» № 4/2006:

Империя не может умереть!

Я знаю, что душа не умирает...

<...>

Имперский дух неистребим в народе,

Империя не может умереть!

Сохраним хотя бы для того, чтобы время от времени мысленно возвращаться к смысловой цепочке: империя - поэзия - душа - дух... - цепочке драгоценной, надёжно скрепляемой уверенностью автора в том, что душа не умирает.

Но, может быть, всё-таки - не держава, а вселенная?

Об этом - в другой раз.

 

< Предыдущая		Следующая >