Литературная учеба

         ЛУ №2/2009

       Рубрика "Наши публикации"

 

         Андрей Голов

       Стихотворения

         Вступительная статья С. Головой

         Из цикла «Понтийские мемории»

          I

Колесо колесницы обожает дробить путь

      На протяжённость своей буковой периферии,

А у возницы если о чём и болит грудь,

      Так только о конях, купленных в Александрии.

В пыльной харчевне, где хозяин-италик оглох

      От хрипа центурионов, в обед вам придётся тяжко

Без доброго сантуринского, ибо мочёный горох

      Относится к жареному - недурному - седлу барашка,

Как в цирке - плебей плотник к патрицию, чья стезя

      Полосою сенаторской пурпурствует средь позолоты,

То есть: спустить с лестницы без особых причин нельзя

      И соседствовать долго нет ни малейшей охоты.

И если б не свиток Горация да греческий погребок,

      Где погребают скуку в киликах Вакхова пира -

Пришлось бы писать в Рим,  чтоб на второй срок

      Подыскивали сюда другого дуумвира.

 

IV

Что до искусства, то здешние гончары

      Неплохо владеют формой, но нетверды в рисунке,

А женщины любят прясть или ткать ковры

      И разливать тесто в огнеупорные лунки.

Дряхлые старцы говорят, что некогда здесь

      Чтили Молоха и Мардука в буйствах весёлых,

Но наш Аполлон вышиб из них спесь

      И произвёл кифарой ревизию в местных глаголах,

Перечеркнув хрипловатый варварский императив

      Нынешним сослагательно-страдательным наклоненьем,

И потому их песен томительный примитив

      В изящных ушах отзывается раздраженьем:

Ни арсисов, ни цезуры после второй стопы,

      Ни чередования мор, чтимых в учёном мире.

Но - видел бы ты реакцию их бородатой толпы,

      Когда оборванец-странник, наигрывая на псалтири,

Пел, исступлённо пророча, что Искупитель - придёт

      И принесёт меч Давидов (конечно, на наши спины!)...

Пришлось его вздёрнуть на крест, чтоб не смущал народ,

      Тем паче, что скоро - перепись и сбор десятины.

 

V

Только теперь, когда душа почти исцелилась

      От беспокойного бремени плотского естества,

Можно любви предпочесть ларов спокойную милость

      И сделаться щедрым на систерции, чаши, слова.

А прежде дружба с кесаревым металлом

      Недурно нам скрашивала понтийское бытиё.

Славно, если колонна схожа с Геракловым фаллом,

      Хуже, если он слишком долго похож на неё.

Ибо, конечно, недаром всякой твари по паре  

      Создал бог Моисеев (помнишь Флавия? Он - иудей),

И в здешнем мозаичном уютном лупанаре

      Выбор бывал отменный - от не вполне людей

До истых богинь! Цена, разумеется, тоже

      В небеса упиралась стопкой денариев - но

Лучше ласкать философа и читать Назона на ложе,

      Чем умащённое какой-то лавандой бревно,

Которое под тобой поворочается два раза,

      Равнодушно подставит опухший рот,

Двоесмысленный, как плиниева фраза,

      И лишь в дверях на прощанье хихикнет и зевнёт.

 

VI

Хвала Посейдону! Из Остии прибыл неф,

      Обросший по пути обетами, стрелами, илом,

И я читаю в гавани, от радости опьянев,

      Письмо твоё, привезённое хитрым Памфилом -

Купцом-ассирийцем (ты должен помнить его

      По рваной ноздре и серьге с рубином в левом ухе).

Он также привёз мне амфору любимого твоего

      Фалернского - и слухи, конечно, слухи.

Ты, верно, слышал уже, что Луциллий пролез в сенат

      (Что, впрочем, не удивительно при его доходах с именья),

А квестор Децим Фабий подарил виллу и сад

      Мальчишке-копту, смазливому до отвращенья.

А у сестры его, Клавдии, муж-претор умён, но слаб

      В потехе амуровой - и от ревности скоро спятит,

Ибо Клавдия любит, когда ибериец-раб

      В термах её омывает... А впрочем - хватит.

Благодарю, что помнишь, дружбы любезный сын,

      Наш Колизеум (извини, здесь народ дикий:

Едва я присел на бочонок солёных маслин -

      А его уж укатывают и бранятся, как псы. Dixi.)

 

VII

Верю ли я? Конечно! Верю: снова придёт весна

      И новая грация за колени меня обнимет,

А отнюдь не в божественность эфесского болтуна,

      Коего солдатня прокричит императором в Риме.

А здесь диспуты о богах торчат у всех, как кол

      В горле - и отворяют и запирают двери.

Едва познакомишься с кем-нибудь, едва возляжешь за стол -

      Только и разговоров, что об истинной вере.

Есть здесь странная секта: учитель их был распят

      Синедрионом еврейским и проклят по синагогам.

Он плотник из Назарета - а они исступлённо кричат,

      Что он-де и был Единосущным Богом.

Они в основном рыбари: IXTYC видишь везде,

      И лучше их вслед за учителем отправить, пока не поздно.

Они просты, не книжники, не из тех, кто в мутной воде

      Любит ловить рыбку - а значит, дело серьёзно.

А наша с тобою вера - угощаться до хруста скул

      И ласково гладить спинки безусым мальчишкам.

Наша святая троица: Эпикур, Овидий, Лукулл.

      Впрочем, паштет соловьиный - это, пожалуй, слишком.

 

IX

Когда подступает старость - её дыханье

      Напоминает заморозок или сизифов труд.

И надо писать мемории, ибо знанье

      Подробностей - иссякает, как треснувший сосуд.

А впрочем, ворох деталей не надобен старческой шее

      (Бесконечные цифры - только обуза для книг),

Ибо иканье имён надоедает быстрее,

      Чем постельные пряности и скрип победных калиг.

И потому не важно, как называется крепость,

      Где я хвораю глазами, впрягшись в ярмо старика,

Ибо история - восхитительная нелепость,

      Забрызганная семенем Юпитера и Быка.

Но если ты откроешь мои неспешные главы,

      Особенно - пятую, ту, где цветет миндаль,

И смешливые девочки бросают венки славы

      На щиты легионов, истоптавших сирийскую даль,

И если ты выпьешь хмель страстей и викторий

      Из книги моей, велеречиво немой,

Как из рогатой раковины, в коей клокочет море

      И паруса хлопают, и мечется голос мой -

Значит, мои рассказы время не переиначит,

      Как Пятикнижие - гностики, как римское право - наш суд,

Значит, ты не лишен чувства изящного. Значит,

      Я напрасно смеялся, именуя дневник - «мой труд».

Из цикла "Назарянин: духовное стихословие на строки четвероевангелия"

XI

              Многие же постилали

              одежды свои по дороге.

                                   Марк, 11:3

Многие хлеб преломили и замерли на пороге,

И от хвороб и услад на час оторвали плоть.

      Многие постилали одежды свои по дороге

И восклицали: - Благословен Господь!

Теснились пышные мантии и ветошь - заплата к заплате -

А Он не только воздетой дланью Своей -

Даже тенью, даже копытом осляти

  Не прикоснулся к ней.

 

Книжники разбредались по строчкам хроник и логий,

Лишь бы не думать, что сердце без веры мертво.

      Многие постилали одежды свои по дороге

И собирали пыль, задетую тенью Его.

Но ни крупинки на них не пристало и не осталось:

Слишком много гордыни виссоном вплелось в хитон,

Слишком много скверны вцепилось в талес -

  И это отринул Он.

 

Клонились римские боги. Пилат сутулился в тоге,

Час приближался - и парки обрывали и пряли нить.

      Многие постилали одежды свои по дороге,

Но лишь немногие душу удостоились постелить.       

И Он проехал сквозь вайи и величальные клики,

Благословляющей милостью размыкая уста.

И люди дивились свету в очах Его и на лике -

  А это был свет Креста.

 

СТАРЫЕ  МАСТЕРА

      Старые мастера. Праздничный звон подков,

Пышная чехарда золота и железа.

      Робкий просвет весны в строчках патериков:

Не уступи греху, истовая аскеза!

      Старец, что задремал в мирной тени олив,

Властный оскал руин римского монумента;

      Лодочка и скала, вплавленная в залив -

Сладкие миражи горького кватроченто.

      В щедрых садах дриад вновь виноград поспел,

Чашей в своей руке сменит перо вития.

      Тяжесть туник и риз, и бестелесность тел -

Разве не твой завет, строгая Византия?

      В окнах палаццо свет перед зарёй погас,

Девичий сон хранит ласковый хлад постели,

      Но у холстов уже ловят рассветный час

Славные мастера Джотто и Боттичелли.

      Праотец Авраам, славой встречая дождь,

Овцы своя пасёт под балдахином лета;

      Урию смерть зовёт, и иудейский вождь

Прямо в ассириян целит из арбалета.

      Дряхлый Иероним посохом отстранит

Бесам наперекор сладкие искушенья,

      И у резных хребтов пасмурных пирамид

Сына Марии ждёт славный удел спасенья.

      Ждут его синедрион, крест и Пилатов суд -

И в Гефсиманский сад с учениками вровень

      Старые мастера следом за Ним придут

И принесут тебе тела Его и крови,

      И отстранят свечой сумерки красоты,

И подадут холсты, словно подносы в храме,

      Чтобы вкусил и ты, чтобы испил и ты

Света, что был и есть в мире и над мирами.

 

КИТАЙСКИЙ  ВЕЧЕР

Итак, китайский вечер. Веера,

Забрызганные пеной водопада,

Вращаются особенно азартно

Вокруг оси смеющегося взгляда

Прелестницы, что кисточку ресниц

Наполовину обмакнула в ночь,

Другою половинкой расписав

Улыбками лицо цзюньцзы. Светильник

Советует приблизиться к нему

И, сочетав законным браком тени

Плеча и лютни на узорных ширмах,

Неторопливо попросить её

Назвать поочередно всех любимых

Небрежного Ду Фу - ведь это он

Забыл её на яшмовом столе.   

Седая грусть нефритовых ступеней

Соскучилась по шёлковым подолам

И серой тенью филина присела

На первую ступеньку. Колокольцы

Бродячего монаха помогают

Уснувшим стражникам не получить

По пяткам сотню палок. Медный чайник

Огнём и временем пытает воду.

Гортанный треск мускатного ореха

Работает глашатаем: сегодня

Он говорит, что в соусе из сои

Изволит плавать белая фасоль

И розовые крабики. Вино

Впускает в чашу звёзды и луну

И спорит с ними о влиянье сна

На журавля, который запустил

Свой клюв в кувшин - и улетать не хочет.

Обсудить...

< Предыдущая		Следующая >