Литературная учеба

Рубрика "Наши публикации" 

Светлана Голова

Попытка к бытию

О поэте Андрее Голове  (1954-2008)

Непрестанное бытие - удел святых у престола Божия.

Предпринять попытку к бытию удаётся лишь немногим в нашем греш­ном и постоянно дробящемся мире. И эта попытка не может быть совершенной.

«Попытка к бытию» - так называется последний сборник, изданный Андреем Головым за свой счёт. В нём личное бытие совершается на языке различных времён и культур. На языке китайских свитков, самурайских мечей и скарба скарабея, где отыщешь и девушку-ложечку, и этрусский шлем, и цилиндрическую печать.

Голов говорил об онтологической сущности поэзии:

Творчество. Тяготенье твари к Творцу.

Исступлённо-покачивающееся тяготенье лунного блика

К соловьиной Селене. Склонность духа помочь лицу

Облачиться в обличье лика.

И, читая его стихи, оставалось лишь удивляться, зачем нужно совершать таинство «тяготения твари к Творцу» на языке атрибутов чуждых христианству культур и эпох. Думается, что в основе «протеизма» и восприимчивости к голосам чужих культур тут лежал не дар памяти, позволявший вжиться в чужое, как в своё, а широта русского духа, которую лучше было бы не сузить, а развернуть по оси - преобразить широту в протяжённость вертикали - от земли к небу, - в ту онтологическую вертикаль, к которой стремился поэт. Он подбирал мелодию к своей душе, пользуясь музыкальными системами других культур, ибо хорошо тепмерированного клавира ему было мало и учился воцерковлять язычествующие широты своей творческой устремленности к Творцу.  Кстати, из Баха он более всего ценил не «Das wohltemperierte Klavier», а Бранденбургские концерты. Любил Гайдна, Телемана, Вивальди и других - в число коих входит, конечно же, Моцарт. Но музыка, литература и живопись «второго» ряда часто была ему ближе и родней «вершин». Смиренное вслушивание в широту бытия научает любить неприметное. Хрестоматия - могильный памятник культуры, которая не терпит избирательности. Но такая позиция не исключает высокого духовного ценза на право называться культурой, поэтому очень многое из того, что наш век называл культурой, Андрей Голов таковым не считал.

Он был живым доказательством того, что эрудиция вере не помеха и что можно быть хорошим христианином, всматриваясь в напоминающие иероглифы тени бамбука на полотне собственного подсознания.

Но чем насыщеннее материальностью и вещностью онтологические чаяния духа, тем больше искушений и страданий ждёт человека на пути его духовного восхождения. Земля нам не дом, а гостиница. И чем восприимчивее душа к красоте мира, тем больнее язвит мир душу, стремящуюся придать нашей любви к дольнему устремленность и «тяготение» к горнему. Земля мстит желающим от нее оторваться.

Кажется, что его болезнь была платой за тонкое чутьё к «мистерии материи» - точнее противоядием от материальности, которой он стремился придать векторность онтологической вертикали.

А всё действительно начиналось с музыки. Он говорил, что чувство слова в нём проснулось благодаря сочной речи его бабушки - простой крестьянки с редким именем - Агапия - и старинной музыке. Синкопическая прихотливость мелодий становится богатством логаэдических размеров. Он не воспроизводил метры античных поэтов, его логаэды - это изломанный ритм сердца, учащегося у музыки, как смириться с изысканными сбоями и полюбить их. Он мечтал умереть от болезни сердца, ещё в молодости бившегося логаэдами.

Первой его любовью, воплощённой в логаэдически изысканной манере, стал русский XVIII век. Поэт упивается барочной сочностью переживаний людей той эпохи, но вместе с тем созерцает на лицах отсветы сиреневого (фиолетово-левкойного) цвета, который был для него цветом смерти:

На пороге могилы. Исступленьем

Согрешают юнцы и старики -

Но ложатся сиреневые тени

На знамена, на кубки, на штыки.

Любимым его цветом также был левкойный, который он особенно ценил в колокольчиках и анютиных глазках. Всегда останав­ли­вался над случайно выросшим у обочины городской дороги колокольчиком.

Артефакты эпохи XVIII века являлись для него не только ключом к лирическому постижению духа времени, но и самодостаточной ценностью. Табакерки, шинуазы, токарный станок Петра, парики XVIII века открывают возможность преображать и со­вер­шен­ствовать материальный мир, насыщая его красотой. Поэт часто жаловался, что не может выразить себя в одних словах. Пока позволяло здоровье, он делал чеканки, выжигал шкатулки, писал картины, плёл из проволоки деревца и обклеивал их янтарём и бирюзой. Мечтал сделать смальтовую икону, раздробив камешки или фарфор. А одну, живописную, - образ св. Григория Паламы - он успел создать.

В годы своего духовного подъёма он жил практически без отдыха. Переводил в день по половине авторского листа (20 000 знаков) с английского или немецкого языка (вышло 23 книги в издательстве «Росмэн», 28 - в «Эксмо», в «Водолее» - «Сильвия и Бруно» Л. Кэрролла, 11 путеводителей в «Polyglott - Дубль В»), вечерами писал или переводил стихи, читал книги. Руки для ремесла к тому времени уже ослабели. Поэтому вместо ремесла пришло увлечение кактусами, которые напоминали ему камни китайских садов. Но кактусы - это не ремесло, это сочувствие колючему живому, нуждающемуся в особой любви, как всё болезненное и жалящее. На предложение отдохнуть отвечал, что ему нужно много успеть.

Постепенно совершался исход из увлечения ремеслом, XVIII веком, Китаем и Японией. Андрей Голов всё более становился православным поэтом. Одно из последних стихотворений в прозе, посвящённое Японии, написано в форме акафиста. Впрочем, любовь к Востоку не оставила его. О Китае он говорил, что в нём красота заменила Бога. И учился у китайцев радости в скудости и любованию камнями и цветами.

«Мистерия материи» постепенно превращается в литургию, в которой животные сослужат человеку и помогают ему спасти вечную душу. Мир артефактов вытесняется «ковчегом твари бессловесной». Космос, ценный своим прошлым, культурными памятниками и историей, становится живым дыханием, разлитым во вселенной и славящим Бога. В стихотворении «Сверчок» сослужение твари человеку описано очень трогательно:

Тварь своим протягновенным треском

Христова работника избудит

Из тонцего сна, из погрешенья,

И, сев на его худую ризу,

Так на Страшном судище и предстанет,

Вереща на манер шестаго гласа.

Как ценность творчества человека измеряется силой тяготения его ко Творцу, так тварь бессловесная совершает свой творческий акт в сослужении человеку. В результате поэтическое пространство оказывается согрето ласковым присутствием бельков, ёжиков, пинг­винов и т. д.

А затем становится немыслимой и вселенская литургия человека с тварью бессловесной - теперь онтологическая вертикаль касается земли лишь в храме. Так язычествовавшая и постепенно преобразившаяся широта становится залогом устойчивости онтологической вертикали:

И птахи за окнами, поёживаясь до дрожи,

Поглядывали из несвитого гнезда

На мир, который не токмо творить не может,

А ничего не стоит без Христа.

Лики святых и «иконное умозрение» становятся последним пуантом его духовного пути. Удивляло, что он, обладавший столь благодатной памятью, уверял, что не помнит своих стихов наизусть. По земным меркам это было не совсем так - при необходимости он цитировал свои стихи. Но это было правдой в высшем смысле слова. Он совершал именно духовное восхождение и не должен был соотносить настоящее с изысканно зафиксированным в стихах прошлым. Собственное творчество не было для него «запасом на чёрный день», к которому можно вернуться, чтобы подкрепить духовные силы.

В редкие периоды молчания он не перечитывал написанного и, если будет на то воля Божия, готов был перестать писать стихи совсем, не испытывая при этом комплекса богооставленности и ущербности. В такие времена он говорил сначала, что утратил чувство сопротивления материала - формальная и реалийная сложность стиха перестала быть сложностью, и он не мог найти форму, энергетика которой соответствовала бы энергетике его мысли. Но затем оказалось, что предельной энергетикой обладает простота - Евангельская простота. Её невозможно стилизовать, в ней чувствуется всякая фальшь и малейшее неверное движение души и мысли. Трепетно ценил детскую простоту. С формальной точки зрения его стихи последних лет не столь изысканны, но в них несравненно больше теплоты и нежности к миру.

Впоследствии он говорил, что духовное делание обесценивает творчество. У него появились чётки - но использовал он их очень редко. Я не видела, как он молится, - но чувствовала. Как чувствовали и те, кто просил его молитв. Сокровенная духовная жизнь стала перевешивать жизнь, видимую глазом. Он всегда читал мне свои стихи сразу, как они бывали написаны. Но теперь, просматривая «компьютерные архивы», я нашла несколько стихотворений необычайной духовной глубины и молитвенной проникновенности, которые он никому никогда не читал - даже мне. Стихи стали сродни тайне исповеди.

Но если вы откроете том его стихотворений, вы не увидите этого напряженного духовного восхождения. Его воля состояла в том, чтобы печатать стихи не в хронологическом порядке, а составлять тематические циклы - и даже внутри циклов стихотворения представлены отнюдь не в порядке их создания.

Сборники его стихов скорее отдалённо соответствуют эстетике клейм на иконах. В центре лик - а по кругу сцены из жития, предстающие взору одновременно. Так хронология втекает в большой хронотоп времени, избавляясь от оков обязательности и последовательности.

В лирическом преодолении хронологии запечатлелась готовность души войти в вечность. Я верю, дух его предвечно бдит, лишь плоть столь немощна, что спит, но тоже чает воскресенья и помина.

А. Голов. Стихотворения

От редакции

Андрей Михайлович Голов (1954-2008). Поэт, переводчик. По окончании госкурсов иностранных языков два с лишним десятилетия работал на оборонном заводе, переводя научно-техническую литературу, и - для себя, в стол, - писал стихи. Сотрудничая с разными издательствами, перевёл десятки книг по самым разнообразным темам: от культурологии до мистической беллетристики и от путеводителей до образовательной историко-познавательной литературы для юношества. Член Союза писателей. Член Союза литераторов. Автор поэтических сборников «Прикосновение» (1988), «Водосвятье» (1990), «Бред памяти» (1995), «На берегу времени» (1997). Участник антологий «Строфы века» (1995) и «Строфы века-2» (1998). Подборки стихотворений печатались в коллективных сборниках «Москва... Как много в этом звуке», «Турнир», «Дебют», «Год 2000 от Рождества Христова». Многочисленные публикации в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Огонёк», «Юность», «Стрелец», «Арион», в альманахе «Поэзия» и др.

«Биография складывается из фактов и событий, а в отсутствие таковых - из книжной и подсознательной памяти об эпохах и людях, населявших их. Ко мне (в силу ряда проблем, в основном - медицинского плана) более относится второй вариант. Впрочем, изобилие фактов и событий внешнего плана - это не обязательно гарантия творческой состоятельности, а скудость или отсутствие таковых - едва ли повод для укора, ибо биография телесной оболочки обрывается с жизнью, а биография духовная (хотелось бы верить) переступает порог смерти» (А. Голов. Вместо биографии).

Обсудить...