Литературная учеба

Рубрика "Писатель и время" 

Сергей Мнацаканян

Седьмой этаж

Из книги «Ретроман, или Роман-ретро» (заметки о дружбе, учёбе и творчестве)

Когда-то я учился на Высших литературных курсах Союза пи­сателей СССР[1]. Официально они назывались «курсами переподготовки писателей». Лекции нам читали блистательные. Любопытно, что те же самые преподаватели, высказывавшие в стенах ВЛК идеи, за которые их могли под белые, как говорится, ручки увести в соот­ветствующее заведение с Тверского бульвара или из кафе «Аист», что имело место быть на Большой Бронной, перейдя через двор в аудитории собственно Литературного института, говорили там впол­не безобидные вещи в своих вполне квалифицированных  лекциях. В некотором смысле наша страна была, да и во многом остаётся страной двойных стандартов.

Начальником ВЛК тогда был военный писатель Николай Андреевич Горбачёв. И ведь неплохой человек был, старательный проректор литинститута по ВЛК. По-своему заботился и опекал писателей, приехавших со всех концов страны повышать свой уровень в Москву.

Сегодня трудно поверить, но Высшие литературные курсы начала 80-х годов ХХ века были поистине островком творчества и воли в самом центре Москвы. Учиться на ВЛК приходили не молодые и только ещё начинающие литераторы, а уже известные писатели и поэты, которые издали свои книги, вступили в Союз писателей СССР и лишь после этого призадумались о дальнейшем самосовершенствовании. Потому что на Высшие курсы принимались только члены союза и только по рекомендациям своих первичных организаций.

Говоря о ВЛК, первым делом и добрым словом хочется вспомнить великолепных преподавателей. Многие из них, сами выдающиеся литераторы, любили своих семинаристов, которые отвечали им ответной любовью. Были курсы, которые не прогуливал ни один из нас.

Экономист Михаил Иванович Ишутин высказывал по тем временам абсолютно крамольные вещи. Он утверждал, что в СССР нет экономики как таковой и скоро страна превратится в страну мешочников. Он не знал, что у этого слова из давних лет скоро появится синоним и страна превратится в общество множества «челноков» и незначительного количества олигархов.

Замечательно читал свои спецкурсы старейший литературовед Зиновий Паперный - подпольная кличка Зяма. До сих пор помню, как он подчёркивал невероятно живописные детали из новелл Чехова. Конечно, эти детали создал Антон Павлович, но не всякий так живописно мог бы извлечь их из словесной ткани классика.

 Как громовержец всходил на кафедру Георгий Иванович Куницын. Вот у кого следовало бы поучиться темпераменту нынешним худосочным поэтам. Георгий Иванович боролся, как ни странно, за марксизм-ленинизм. Он громил тех, кто исказил цитаты из Маркса и Ленина... Нет, не зря его вычистили из ЦК КПСС! Правда, разрешили преподавать и бороться за чистоту советской идеологии в студенческих аудиториях. Особенно яростно обличал Куницын невежественных руководителей страны - за то, что они вводят в народный обиход искажённые цитаты «классиков», сокращают и используют их в своих сиюминутных целях. Из этих цитат мне запомнились две. Первая - высказывание о том, что «религия - это опиум для народа», оборванная на мысли, что в данное время нет ничего лучшего, что народу можно предложить. Вторая цитата  - тоже знаменитая - о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино». Однако, если строго следовать «классикам», оно являлось важнейшим лишь для обучения производственным процессам...

За стенами ВЛК ничего подобного не говорилось. В основном всего этого не знали, а кто знал - помалкивал.

Любили курсанты Владимира Павловича Смирнова, который ныне заведует в Литинституте кафедрой современной литературы. В те годы он вёл курс лекций по литературе русского зарубежья. Он знал предмет досконально и радовал курсантов своей педагогической «выправкой» - точностью формулировок и вхождением в подробности. Да и держался прекрасно - стройный, стремительный. С упоением рассказывал о Бунине, Георгии Федотове, других звёздах русской эмиграции. За глаза величали его «штабс-капитаном». Судя по всему, он знал про эту кликуху и не обижался на своих разгульных семинаристов.

 Семинар, посвящёный поэзии, вёл сухопарый и язвительный Лев Адольфович Озеров. Сам тонкий поэт классического направления, он прочитал ряд лекций, посвящённых искусству метафоры. И поверьте, хотя сам он метафорами излишне не увлекался, но толк в них понимал и с удовольствием цитировал бессмертные строки великих.

Курсанты по своему составу представляли полный срез советского общества. Талантливый поэт Борис Викторов приехал из Кишинёва. На последней парте сидел «наш человек из Дагестана». Один из курсантов прибыл на курсы из армянского Спитака - через несколько лет после окончания курсов мы переживали за наших друзей, перенёсших страшное землетрясение. Из Эстонии на курсы был командирован холодноватый критик с постоянной безмолвной усмешкой. А два безымянных прозаика из средней полосы, не успев расположиться в общежитии, ушли в запой. Запой длился до октября, после чего Николай Андреевич Горбачёв отчислил обоих неопохмелённых собратьев по литературе, обуянных вечной жаждой.

Ещё на курсах 1981-1983 годов учились писатель из Архангельска с двойной и супервыразительной фамилией Смирнов-Семёнов, прекрасный наш друг Бахытжан Канапьянов, недавний футболист-профи из Симферополя, а впоследствии генеральный директор Русского ПЕН-Клуба Саша Ткаченко и немало других талантливых и небезызвестных писателей, включая пять человек из так называемой группы идиш, которая готовила переводчиков с этого уже забываемого в России языка европейских евреев.

Среди курсантов был туркменский писатель Атагельды Караев. Прекрасный товарищ, тихий интеллигентный человек. Писал о природе, о степных барсах и овечьих стадах, в поли­тику на страницах своих повестей не лез - и его книги успешно продавались за рубеж всесильным ВААПом.

Однажды он на месяц позже вернулся после зимних каникул. Дело было в 1982 году. Н.А. Горбачёв забежал в аудиторию и потребовал объяснительную. Атагельды написал и передал. Через десять минут багровый от ярости Горбачёв снова ввалился в класс. Он говорил, задыхаясь от негодования:

- Что это вы мне принесли? Я просил объяснительную.

Невозмутимый Атагельды развел руками.

- Я и написал объяснительную...

Оказывается, наш друг и сокурсник написал её на родном туркменском языке.

- Я ещё не умею писать по-русски, - неубедительно сказал он в своё оправдание, - поэтому и приехал учиться.

Все очень смеялись. Николай Андреевич понял, что правды ему не найти, и благоразумно удалился. Но мы смеялись так оглушительно, что его ухода никто не заметил.

Однажды Атагельды прислал мне на Новый год две дыни. Я был очень благодарен за внимание, за гостинец, за память о наших добрых отношениях и распитых бутылках. Но вот только поезд прибывал числа тридцатого декабря в пять утра. Метро не ходит. На такси денег нет. Проклиная восточные дружеские прибамбасы, отправился я морозной ночью на Казанский вокзал. Это было поистине испытание дружбой!

Правда, дыни оказались вкусными.

А потом началась перестройка, печатать писателей перестали, и Атагельды ушёл в чабаны. Он взялся пасти пятитысячное стадо овец на зимних пастбищах, и с тех пор вестей от него больше не приходило.

То же самое произошло с монгольским поэтом, которого мы попросту звали Николаем. Фамилия его была Цоодол[2]. Однажды в какой-то забегаловке около Белорусского вокзала мы распивали поллитра и за этим вдохновенным занятием были застигнуты милицией. Несанкционированное распитие спиртных напитков строго преследовалось. Советская власть охраняла нас от пороков, боролась за нравственность будущих членов коммунистического общества. А в те годы - после смерти Брежнева под бдительным взором недолгого генсека Юрия Андропова - тем более!  Кроме того, любили милиционеры проверять московскую прописку. Юра Могутин из городка Вереи под Смоленском притих. Я посерьёзнел. А наш монгольский Николай Цоодол пришёл в ужас. Прощай, карьера, завтра монгольское посольство вышлет его на родину!..

Обошлось, однако! Я и Юра уговорили мента простить нас за неконституционное пьянство. В разгар покаяния о Цоодоле как-то забыли. А вскоре он стал работать инструктором монгольского ЦК. Проработал недолго. Очевидно, школа  литературного алкоголизма не пошла ему на пользу. Он, как передавали злые языки, запил. Из ЦК Цоодола изгнали, а тут отец подарил ему стадо овец и табун лошадей, и Цоодол тоже ушёл на зимние пастбища.

Чего только не происходило в стенах ВЛК и литературного общежития, которое в просторечье называлось «Зелёный дом».

Однажды и тоже, понятно, «с пьяных глаз» страшно подрались ныне покойный поэт Володя Шлёнский и прозаик из Оренбурга Пётр Краснов. И вот в самом разгаре драки Петя напрягся и, мёртвой хваткой вцепившись в длинное до пят новенькое кожаное пальто Шлёнского, начал раздирать эту проклятую импортную кожу с явной ненавистью  ко всему импортному и недоступному. И знаете ли, он разодрал это пальто в лоскуты! Уже не помню, чем закончилась тяжба по поводу уничтоженного пальто - то ли Володя плюнул на ущерб, то ли получил от Пети какие-то деньги «во измещение убытков», - но саму драку на седьмом этаже «Зелёного дома» вспоминаю как один из эпизодов советской классовой, внутренней непрекращающейся войны.

Ну, а потом Володя умер - одним из первых в нашем недавнем семинаре, а Краснов пожил-пожил в Москве, да и удалился в родные оренбургские степи. Правда, насколько я знаю, никаких стад на выпас не водил...

Хочу вкратце рассказать о смерти Володи Шлёнского. Он умер внезапно, за месяц до своего 41-летия, в самом конце июня 1986 года. В последнее время мы отдалились друг от друга, но уже года полтора назад старая дружба вновь призвала нас - мы стали чаще встречаться, задумывали какие-то совместные проекты... В конце 1985-го Володя наконец-то ухватил за хвост удачу - к нему пришёл первый крупный успех: Иосиф Кобзон спел под Новый год песню на его стихи «Танго послевоенное». На эстраде прозвучала и песня «Последний шанс». Володя двадцать лет писал песенные тексты и, казалось, был близок к тому, чтобы зазвучали многие его песни. В мае, незадолго до смерти, он побывал с писательской бригадой в Афганистане и рассказывал мне, как в нескольких метрах от него и Феликса Чуева разорвался фугасный снаряд, выпущенный моджахедами. Но умер он не на дальней войне. Он упал на обочине колхозного поля под Ульяновском. Обширный инфаркт. В комсомольской бригаде, с которой он выступал в тех краях, участвовал и один из его композиторов - ныне весьма известный Александр Журбин.

Очень спокоен и дружелюбен был белорус Иван Арабейко, с которым случилась забавная история в начале нашей учёбы, когда в сентябре 1981 года писателей ВЛК отправили повышать уровень обеспечения москвичей овощами и фруктами на Краснопресненскую овощную базу. Иван рассовал по карманам ватника, выданного для работы, несколько морковок и луковиц. На выходе его задержали и начали разбираться. Мы окружили пропускной пункт и заявили, что без Ивана базу не покинем. Приехал немолодой мент. Он быстро понял, в чём дело.

- Какие хищения? - сказал он бдительным контролёрам. - Это студент. Непонятно? Вы бы лучше за грузовиками следили...

Отпущенные на «свободу», мы направились в винный магазин. Тем более что закуской Иван нас обеспечил.

Иван Арабейко вызывал наше восхищение ещё и тем, что ежедневно в дни занятий пешком шёл из «Зелёного дома» - общежития Литературного института на улице Добролюбова - до  Тверского бульвара. И так два года! Я не знаю, что с ним сейчас, но помню этого интеллигентного и деликатного человека.

Недавно в поликлинике я встретил поэта и скульптора Юру Уварова, который приехал на ВЛК из Нижнего Новгорода. Володя Карпов был связан корнями с Якутией. А Коля Лугинов за годы, прошедшие после ВЛК, стал реальным классиком якутской литературы.

Проще говоря, в списочном составе семинаристов как в зеркале отражалось наше интернациональное общество, которое было пусть и не самым правильным, но абсолютно нормальным по сравнению с сегодняшней жизнью.

На ВЛК было немало интересных курсов, но стихотворцам особенно близок был творческий семинар, который совместно вели критик Станислав Лесневский и поэт Александр Межиров. Я неплохо знал обоих. Лесневского как яростного борца за спасение блоковского Шахматово. А Межиров был одной из легенд современной поэзии - фронтовик, игрок, бильярдист, создатель многочисленных мифов о себе и своём окружении.

Межиров был страстным курильщиком, и однажды мы скинулись и подарили ему на день рождения осенью 1982 года красивую пепельницу из какого-то  полудрагоценного камня - то ли оникса, то ли нефрита.

Отношения, которые завязались на курсах, сохранились на десятилетия.

Когда на поэтическом семинаре обсуждали алмаатинца Бахытжана Канапьянова, его все хвалили, и я из какого-то дурацкого чувства противоречия подверг его стихи критике. Разнёс, что называется, в пух и прах. Мне даже стало стыдно моего критического пыла. Но скоро мы объяснились и подружились. А с Сашей Ткаченко получилось так. Он выставил на обсуждение свою странную дисгармоничную и частично непонятную поэму «Моль» и на него накинулась половина поэтического семинара, выражая непонимание и неодобрение. Тут я напрягся и горячо поддержал его «нелинейное» произведение.

Наши дружеские отношения не прервались и после ВЛК. Саша остался в Москве. Бахытжан время от времени появлялся в столице. Мы часто здесь встречались по разным поводам и просто так - безо всякого повода!

Вот одна из незабываемых наших встреч. Это было в постсоветское время. В 1997 году, насколько помню - в феврале, Бахытжан привёз в Москву изданную им книгу Ткаченко «Подземный мост». Привёз весь тираж - пятьсот экземпляров. Это был знак дружбы, которую не смогло прервать даже крушение единой страны. Выход книги отметили в одном из буфетов гостиницы «Россия». Пройдёт ещё немного времени - и кто вспомнит, что была такая - самая большая в Москве гостиница, в которой в каком-то заштатном буфете пили за дружбу, за стихи, за будущее три поэта. Наотмечались так, что утром перезванивались и выясняли, кто из нас ещё дышит.

Саша за эти годы стал известным поэтом, правозащитником, начал писать яркую прозу. К сожалению, жизнь не щадит никого - в декабре 2007 года прекрасный человек Александр Ткаченко неожиданно умер - сердце не выдержало нагрузок.

Прозаик Валерий Мартынов из Воронежа ушёл из жизни в 90-е годы, а Андрей Крыжановский - сатирик из Киева - умер ещё рань­­ше. Писатель-юморист, он шутил, что именно по определению жанра -  сатирик-юморист! - его выбрали секретарём парторганизации ВЛК.

Приезжие писатели жили на седьмом этаже знаменитого общежития Литературного института - «Зелёного дома» на улице Яблочкова.

Здесь ходили легенды о том, как время от времени кто-то из студентов планировал из окон пятого или шестого этажа на ветки деревьев скверика под окнами общежития. Иногда эти полёты «во сне и наяву» заканчивались трагически, иногда в совершивших удачную «посадку» вдруг пробуждались, по сути, бездонные творческие силы.

А курсанты ВЛК сами так себя и называли - «вээлкашники», и что-то интеллигентно-алкашеское звучало в этой аббревиатуре...

Я назвал так свои заметки - «Седьмой этаж» не только потому, что  курсанты ВЛК занимали  самый верхний этаж студенческого общежития, но в первую очередь потому, что наши курсы и были символическим - «седьмым», самым высоким этажом литературной учёбы, какую даже трудно было вообразить в те непростые советские времена. Это была настоящая Академия мастерства и познания.

К слову, в разные годы на ВЛК учились Виктор Астафьев и Чингиз Айтматов, Владимир Костров, Василь Быков и многие другие советские классики, которые тоже охотно припадали к ключу Иппокрены, почему-то истекавшему в то время хмельной влагой соцреализма!

Ну а если всерьёз, это была чудесная школа жизни и творчества, заключённая в два незабываемых года, когда дети разных народов, как братья, встречались в центре Москвы на семинарах корифеев литературоведения, эстетики, экономики и творчества.

Двухгодичная школа закончилась подарком: в начале лета нам вручили не только дипломы. Наш курс традиционно получил право (и деньги на это!) несколько дней провести в Ленинграде, как в те годы назывался нынешний Санкт-Петербург. Эти дни - уж и не помню точно, пять или шесть? - мы провели не без шума, но и не без пользы. Побывали - некоторые впервые - в Эрмитаже и Русском музее, не переставая восхищаться несметными сокровищами, собранными за столетия русской истории. Съездили в Петергоф, где долго бродили от фонтана к фонтану. В тот год открылся после долгой реставрации самый державный фонтан - «Самсон». Он блистал на всю округу свеженькой позолотой. Были ещё и фонтанчики-ловушки: достаточно было наступить на замаскированную тропой педаль, как объяснил врунишка-гид, и на вас обрушивалась струя воды... Кто-то из смельчаков шагнул - и его действительно окатило россыпью брызг. Конечно, к литературе это не имеет отношения, но запомнилось в связи с дружеской поездкой. Кроме того, мы прошли через десяток питерских ресторанчиков. Один из них находился на парусном судне, пришвартованном к набережной. Не помню его названия, но помню, что чуть было не подрались с соседями по заведению.

Шёл 1983 год. Мы все понимали, что начинаются новые времена. Тем более что год назад наш курс вместе со студентами Литинститута выводили на траурную церемонию прощания с генсеком Леонидом Брежневым. Цепь провожающих тянулась от Маяковки до кинотеатра «Россия», где сворачивала налево, а потом выходила на Пушкинскую. На гранитной ограде возле кинотеатра лежал забытый кем-то пакет с подковой копчёной колбасы. И что бы вы думали? - настоявшись в очереди, мы разрезали её и слопали во славу нашей социалистической родины! Процессия была скорбная, но в общем-то никто не плакал - жизнь шла своим чередом.

То, что жизнь резко меняется, стало особенно понятно, когда мы совершили экскурсию на виллу «Александрина» - трёхэтажный особняк, подаренный царём Николаем Вторым своей жене. Это было хорошо отреставрированное строение с роскошным фарфором в шкафах первого этажа, жильём для царских детей на втором и кабинетом императора на третьем. Этот третий этаж чем-то напоминал капитанский мостик. Туда вели железные корабельные ступени. На столе - реальные предметы из обихода царской семьи. Принадлежавший самодержцу барометр и прочие штукенции. Запомнился бронзовый бюст Бенкендорфа. Всё это было в новинку для нас, вполне советских людей, и жена Валерия Мартынова Зина взволнованно и даже с недоумением спросила: «Зачем тогда всё это надо было делать? - имея в виду Октябрьскую революцию 1917 года. - Чтобы сегодня восстанавливать?..»

Понятно, что её возмутило. Дело шло к реставрации, но не монархии, конечно, а в каком-то смысле дореволюционного, неиделогического  уклада жизни. Через восемь лет в 1991 году произошла, в сущности, буржуазная революция...

Было это двадцать пять лет назад, а всё, что связано с ВЛК, с товарищами по семинару, с поездкой в старый советский Питер, - незабываемо. Сегодня я с волнением вспоминаю то - вроде бы недавнее - время: два года учёбы в старом флигеле Литинститута, где размещались Высшие литературные курсы.

И с сожалением обрываю свои воспоминания...

Обсудить...

[1] В декабре прошлого года исполнилось 75 лет Литературному институту им. А.М. Горького и 55 лет - организованным при нём Высшим литературным курсам. На протяжении всех этих лет основная задача ВЛК - дать профессиональные, а также общие филологические знания одарённым и перспективным авторам. Как правило, это литераторы, не имеющие специального образования или же с образованием негуманитарного профиля. Слушателями ВЛК в разные годы были поэты, прозаики, драматурги, критики, чьи имена по праву вошли в сокровищницу отечественной литературы: Даниил Андреев, Виктор Астафьев, Алексей Прасолов, Чингиз Айтматов, Николай Тряпкин, Евгений Носов, Юрий Левитанский, Новелла Матвеева, Николай Доризо и многие другие. -Примеч. ред.

[2] Настоящее имя «Николая» Цоодола - Денгетийн. -Примеч. ред.