Литературная учеба

         ЛУ №2/2009

Рубрика "Классик" 

 

Александр Титов

Тьма будущего

Эссе на тему «Петербургских повестей» Н.В. Гоголя

 

Формула Невского проспекта

Кто это вышагивает по тротуару мелкими стремительными шажками неудачника? Кто сторонится прохожих? Кто чиркает модными ботиночками по асфальту, кто мечтает найти формулу цивилизованного обогащения?.. Да это же господин Чичиков! Вновь разрешённое слово «господин» ему нравится, однако ходит он по улицам с опаской.

Одет солидно, шевелится на ветру пёстрый галстук, и кошелёк в кармане средних размеров. Взгляд его завистливо бежит по рекламам чужих бизнесов и дверям офисов, охраняемых усатыми будочниками, переодетыми в пятнистую форму.

Старорежимные «моральные нормы» не позволяют Чичикову ринуться в «крутой» бизнес. Впрочем, он опоздал, как всегда... Где бы ни появился г-н Чичиков со своими приторно-вежливыми манерами, его обязательно оттеснит новый «крутой» человек.

С огорчением смотрит на отражение своего круглого лица в витрине. Подмигивает сам себе: ничего-то я не успеваю взять-с... И вообще здесь неуютно-с... Почему его не допустили к проведению реформ? Кто вообще командует жизнью? Машинально крестится на шпиль Адмиралтейства.

Чичиков желает увидеть цивилизованного Костанжогло, но тот давно раскулачен, хотя и сумел выжить в качестве председателя колхоза.

Смотрит вслед Носу, садящемуся в иномарку. Завидует: Нос умеет чувствовать денежные запахи.

«Нет такой мафии, чтобы её нельзя было аккуратненько обмануть-с!» - утешает себя Чичиков. Но нет у него настоящих связей, о «крыше» приходится только мечтать.

В чулане своей квартиры он хранит в фанерных чемоданах списки душ ушедшего века. Кому они теперь нужны? Из чемоданов доносятся сдавленные стоны. Кому продать «старые» мёртвые души? Кто их купит?

Чичиков останавливается напротив поблёкшей картины, выставленной за стеклом магазина. Дама, снимающая чулок. Альфа и омега эротики. Местами с полотна отвалилась краска.

- Порнография! - бормочет на ходу старушка в жёлтой шляпе. Майка с иностранными буквами, веснушчатые плечи. Горбатая спина с позвонками. Майка полощется поверх шорт, доходящих до костлявых коленок.

Чичиков узнаёт красавицу на картинке, покачивает осуждающе головой: не изменились нравы человеческие!

Вокруг мечутся души, мечтающие получить нечто из золотого российского воздуха. Мир уплотнился, сцементировал всех «колониальными» товарами. Усатые будочники приветливо кланяются ростовщикам и торговцам, услужливо распахивают для них дверцы лимузинов.

Пузатенький робкий человек то и дело оглядывается: Петербург переполнен незнакомками. Серебристое дикое солнце будто вылепливает дамочек из прохладного воздуха, придавая их облику льдистый холодок недоступности. В уголках губ стынет гордость, свет нового царства. Невозможность, и обещание этой невозможности.

Морщинистые лица старых петербуржцев, освещённые изнутри блокадным светом. Их потёртые опрятные одежды.

В глазах молодёжи суперреализм, отвержение полутонов. Но это преходяще...

Петербург постепенно изживает сатанинские знаки: изображения чудовищ, пятен крови, голых тел. Чичиков приветствует моральное самоочищение Петербурга.

Гоголевский персонаж ощущает одиночество на современном Невском. Под слоем асфальта следы гениев, мечтателей, чиновников, вдавленные на ходу «игривым каблуком». Со всех сторон поверхностные городские взгляды. Колышется портретный петербургский воздух.

Почему же в царстве Гоголя  «всё дышит обманом»? Почему прекрасное сооружение - Невский проспект! - «лжёт во всякое время»? Почему «мириады карет валятся с мостов» в никуда, в пропасть истории?

Гоголевские притчи ясны, но персонажи расплывчаты, в них евангельская размытость, бесформенность томящейся души.

Зачем две вороны на Невском?.. До сих пор загадочен свет ночного Невского. А ещё уличный фонарь, заливший сюртук Гоголя «вонючим своим маслом».

И всё же Невский!.. Развевайся вдали, плащ красавицы! Валитесь, кони, с моста! Вперёд, вперёд!..

 

Гримасы портрета

С помощью одной лишь буквы Гоголь увернулся от слова «чёрт», не допустив его в фамилию молодого простака, которого он скорее презирает, чем жалеет. «Чара» - очарование, приближение к сатане, заигрывание с ним. Чартков - это мир, переполненный желаниями.

Происхождение Чарткова неясно. Провинциал, вроде юного Гоголя, приехавший искать счастья в северной столице, первый разрушитель «чистого» искусства.

И всё же Чартков и ему подобные не в силах осмыслить реальность. Даже недавняя, «социалистическая», плохо поддавалась их торопливым мазкам. Гоголевский же Чартков мечтал выразить самого себя и одновременно жаждал успеха в обществе. Результат раздвоения вылился в драму. Блеск мишурного искусства начал застить глаза творцу и его заказчикам.

Чартковы не могут писать в «стол», у них мало завершённых творений. Ещё труднее, наверное, творить в иррациональном, словно бы не существующем Петербурге. Зато весь прочий мир в сравнении с ним кажется провинцией.

Чартковы по натуре своей не бунтари, тем не менее трагизм их судеб является перегноем для взрастания всяческих «измов». А красный цвет с лёгкой руки Чарткова становится доминирующим в пейзаже.

Гоголевский художник поначалу посмеивается над тогдашним «массовым искусством», картины, выставленные в лавке, кажутся ему уродливыми. Он гордится тем, что его рука пишет сама, без внутреннего побуждения. В пальцах таится самостоятельное, не подвластное сердцу напряжение, автономный стиль, полумеханическая дикая мысль. Талант Чарткова постепенно переходит именно в руку, в ремесло. А там и до «академика» рукой подать, если работать «привычной замашкой»! Расплачиваться приходится, как всегда, гибелью души. Муза превращается в кару, в тщательно скрываемую болезнь.

Разглядывая портрет ростовщика, художник ощущает «странно-неприятное» чувство. Взгляд демона проникает не только сквозь холстину, которой его завесил Чартков, но и устремлён в будущее, к полному своему торжеству.

Реклама в «ходячей» газете, которую дал Чартков, по возвышенности слога не уступает нынешним «раскруткам». Гоголевский портретист не почувствовал перебора в эпитетах и глубоко скрытой иронии. Объявление о новоиспёченном самом себе Чартков прочёл «с нескрываемым удовольствием».

Рука его совершает «грациозные» замашки кистью, сам он почти мгновенно перевоплощается в «мусьё Чарткова». «Мусьё» у Гоголя, конечно, выше «человека», т. е. просто слуги. Что-то вроде гувернёра.

Дама-заказчица, посетившая Чарткова, не лишена понятия об искусстве. Ведь она обегала с лорнетом все художественные галереи Италии, знает какого-то «мсьё Ноля», восхищается его картинами. Она требует от молодого живописца «простоты, простоты чтобы было больше». Такая знатная реалистка!

Восхищаясь портретами мужичков на фоне пасущихся стад, тогдашняя аристократия интуитивно пыталась быть ближе к народу, старалась художественными заклинаниями смягчить сословные различия.

Бдительная мамаша-цензор не позволила изобразить прыщик на портрете своей семнадцатилетней дочери, не позволила «тронуть немножечко жёлтенькой краской».

В самый удачливый период жизни «мусьё» Чартков напоминает Хлестакова, мечты которого частично реализовались. Он толстеет, становится «почётным и заслуженным» академиком. Его рассуждения напоминают изречения советских мэтров от искусства на тему: «талант - это труд».

Далее зависть, желчь, горячка, смерть. Не умирайте, «мусьё» Чартков! Вы, несмотря ни на что, всем нужны. К кому же поедет господин Нос, чтобы быть изображённым в позе Наполеона?

«Но есть минуты, тёмные минуты...»

 

Нос и ничто

Заседает, как и в прошлые времена, в различных президиумах, потеет, вытирает платком оконечник верхнего тела, заменяющий лысину: думательный  и одновременно загадочный предмет аморфного существа.

Прежде шумел со всех трибун: никакой вам гласности!.. Теперь разговор другой: «Изъясняйтесь удовлетворительнее...» Нос никогда ничего не понимает. Ему нет нужды понимать, что на самом деле происходит вокруг него. Ходит в своём чине, как в облаке.

Сам он картофелеобразного вида, живая опухоль. Изобрёл гениальное словечко с пчелино-ласковым звучанием - «взятка».

Нос анонимен, но власть его огромна, хотя он чаще всего подвизается в тени. За свои деяния, как правило, никогда не отвечает. На смену верхнего начальника реагирует бодро и деловито.

Ковалёв, набравшись смелости, говорит ему: «Ведь вы мой собственный нос».

А Носу не хочется быть носом с маленькой буквы, он всегда впереди  хозяина.

Главный принцип Носа - не замечать окружающую преступность.

Иногда Носа можно увидеть в церкви, где он молится с «выражением чрезвычайной набожности». Пустыня лица. Свеча дрожит в рыхлой ладони.

Рано или поздно Ковалёвы, собравшись толпой, говорят ему: «Вы должны знать своё место». И дружно свергают памятник, поставленный Носу ещё при жизни. Но другой Носишко уже принюхивается к опустевшему постаменту.

Хищных отростков у Носа не наблюдается, а всё равно страшен. Бунта народного не боится, потому как сделан из мягкого вещества, и всегда успевает перелепиться в новую подходящую форму. А изменяться он умеет ловко: то высунется в счастливую даль, то впихивает себя в какое-нибудь убежище - пересидеть времена.

Если царь - отражение высшей власти, то нос - символ бессмысленности человеческих деяний.

Просматривая бумаги, Нос ворчит: откуда берутся эти Поприщины, Ковалёвы, Башмачкины и прочая ненужная масса?

Будущее для него всегда ясно и определённо, разложено по циркулярам, спущенным по инстанциям из департамента. Нос спокойно поглядывает в небо, сопит вечным сапом, будто спит на ходу. Иногда отдаёт невыполнимые указания, но и не спрашивает об их исполнении. Все делают вид, что слушают его, старательно кланяются. Любая эпоха подлаживается под его существование.

Нюх к общественной жизни - главное его качество. В затруднительных случаях всегда можно исчезнуть в «рижском» направлении. Бог с ним, с его личным памятником - пусть ломают.

Обоняет современный воздух, втягивает его в себя, словно в люк шахты. Архитектурный аромат Петербурга пьянит всё его пористое существо.

Ворчит: сегодня каждый Акакий Акакиевич норовит сунуться в разные недосягаемые общественные места. Мелких людей перестали туда пускать в связи с переизбытком проблем.

Гордится тем, что бессмертен. «Даже если не было бы Гоголя, я был бы сам по себе всегда!» Зимой предпочитает отдыхать на островах Карибского моря. Вид белого снега ему неприятен.

Ещё в тургеневские времена Нос доказал профессорам-естественникам, что души как таковой нет. Без души можно вполне обойтись служебным порядком.

Нос смеялся над дочерями помещиков, которые сбегали в Петербург, чтобы определиться в нигилистки. Равнодушно взирал на юную плесень общества, на «коммуны» и «фаланги». Ведь главное, полагает он, вовремя подписать нужные документы, и все проблемы решены!

Ковалёв недоумевает: почему Нос по объёму больше и толще него? Ведь тот всего лишь часть его тела, хотя и непонятно для чего предназначенная - разве что для чихания... Как тот смог втереться в высокие сферы, куда мелкого чиновника не допускают?

К любому явлению подходит как цензор, часто в ноздрях его пробулькивает нечто лирическое. Иногда в нём вспыхивает реформатор, и тогда он, будто плугом, перепахивает старинные улицы. На его невразумительном пухлом лице постоянный оттенок патриотизма.

Как и у большинства природных цензоров, ноздри у него широкие, размером с ведро, чёрные от употребления нюхательного табака. Специальная крышка, чтобы табак не сырел от испарений Балта.

Листает древние книги и ужасно огорчается, не обнаруживая своего имени. Даже Гоголя, который один только про него написал, не уважает. Причины неуважения глубоко личные.

Из окна кареты смотрит на озабоченные лица: горькое промелькнувшее человечество! Втягивает влажный ветер полным унюхом, и всё равно не ощущает самого себя как историческую личность!

Перекрестился на купол собора. Жест крещения как петля гистерезиса. Просит благословения у бога на приватизацию пустоты. За ничтожные деньги он получит в собственность полновесный ад.

 

Поприщин смотрит телевизор

«Всё обман, всё мечта!» - тонкий палец, пожелтевший от нюхательного табака, магическим образом тянется к кнопке телевизора. На экране фантастический фильм, рисунок неба, шипучие звёзды. Поприщин завоевал право на грусть, он первый вольный человек империи!

С лестничной площадки доносятся «спиртуозные» запахи, перечёркивающие изящность мысли. Образы экрана то прелестны, то ужасны. «Облитый золотом швейцар» - главный мертвец Петербурга.

Поприщин сходит с ума ради умягчения своего сердца. Вот передают репортаж о нехорошем событии, телекамера фиксирует трупы. Молодой репортер с ехидной улыбкой вдохновенно излагает факты. Поприщин щёлкает пультом: вновь течение Невы, колеблющиеся отражения зданий, масса автомобилей мчится вдоль набережной. Будто кареты в старые времена - спешат, спешат.

Внутри самого себя Поприщин совершенно свободен. Это не свобода раба, но гнев тайный, лирический, с величественными всепрощающими оттенками.

И в то же время боится спросить себя: кто я такой? Это ведёт к сумасшествию. Окружающая жизнь постепенно превращается в клип, в ускоренный просмотр лиц, событий, предметов. Не вырваться из кошмарного «сегодня». Мечта ужасна. Не потому, что недостижима, а потому, что заранее вызывает отчаяние. Она сравнима с нарастающим рёвом толпы.

Опять боевик, пистолеты во весь экран. Бесконечные трупы. Поприщин закрывает глаза. Больной дух его звёздно сверкает.

Оскорблён «неправильным» ходом истории. В космос, к звёздам! Но и там его не слышит родная матушка. Поприщин хочет быть именно королём испанским, а не российским императором! Не патриот.

Передают демонстрацию модных нарядов. Некоторые девушки даже прекраснее дочери начальника. Но в них нет тайны, лишь внешняя холодность. Цель - не показ одежды, но демонстрация айсберга женской души. «Взгляд раба нежит красавицу, как тёплый ветер розу».

Мир открыт, компактен, льётся с экрана в комнату.

Переключил программу: бард с гитарой. Что-то своё, личное, под переборы струн. Никогда интимное не станет искусством. Это даже Поприщину понятно.

На улице репортёр берёт интервью у Чичикова: «Мёртвые души должны производить продукцию-с!..»

Мелькнуло на экране лицо Акакия Акакиевича, похожее на колбу, наполненную радиоактивным веществом. Из щелей глаз льётся излучение.

 «Нераскрученный» Поприщин. Никто, кроме Гоголя, не заметил его амбиций! Первое бесцензурное сердце, готовое к невыходу в общий мир, способное остаться за кулисами жизни. Духовная деятельность, осознавшая себя абсурдом.

Настоящее не хочет вмещаться в прямоугольник экрана. В кино невидима душа - в этом главный недостаток плёнки. Задача режиссёра - выдумать «сложное», втиснуть его в кадр.

Среди лета может повалить снег - белый и дикий, как в незапамятные времена. Растает, стечёт грязной водицей. Обозреватель цитирует статистику: цифирки, вопросики, ответики... Зазря прошелестели над планетой миллиарды фактов!

На экране нестареющий Тряпичкин: «Надо вывернуть искусство этакой дьявольщинкой!». Он снимает новый фильм ужасов, хочет переплюнуть американцев. Его задача: «Создать такое кино, чтобы всем зрителям тотчас захотелось покончить с собой». Почему же убийство - главная тема искусства? На этот вопрос даже Тряпичкин не может ответить.

Но здесь Петербург! Здесь индивидуальный дух переходит во внешнее открытое состояние. Здесь народ в минуты просветления видит своего ангела: кто это летит по небу - не Поприщин ли?

По другому каналу реклама: безносая торговка продаёт апельсины на Воскресенском мосту. «Воскресение безносых!» Щелчок - и опять в студии седой юноша Тряпичкин. Во все времена он в почёте.

Если Акакий Акакиевич входит в ненависть постепенно, то Поприщин вмиг осёдлывает мечту. «Сейчас и немедленно!» Когда всё видишь наяву, иерархия жизни опрокидывается.

В закатном небе Петербурга вновь и вновь проносится призрак Поприщина - первого воистину вольного человека. Он мчится над стрелой Невского, над шипящими звёздами, и белая ночь, словно рентген, просвечивает его скелет древней киселеобразной рыбы, бесконечно приспосабливающейся к возможностям счастья: не властно время над ненавистью.

...Поприщин, вздохнув, выключает телевизор. Ему надо сходить в булочную, купить слойку к чаю.

 

Башмачкин и Петербург

Отец Акакия Акакиевича - Акакий Иванович. Кем он был? Сие неизвестно.

Мать - маленькая, кубастая - не от полноты еды, а от несчастий, которые в ней застряли.

Будущие беды Ленинграда отразились в личике запуганного Акакия Акакиевича. Богу не молился, но вёл себя прилежно.

Материнская угроза: отдам тебя, негодник, немцу!.. Ешь тюрю и молчи!

Боялся, что немец будет из пушек по городу палить, а стёклышко отлетит, щёчку поранит.

Подрос: маленький, ротастый, тонкогубый. Старательный, однако. Старушки внимательно на него смотрели: уж не Христос ли к нам пробирается в образе чухонского отрока?

Город в туманах, плывёт корабль спящих.

Прошли века, и объявился А.А. в наших днях: гримаса лица, не изменившегося за столетия, гневно выпирающие скулы, голос его растворился в рёве толпы, телекамера натыкается на точку его взгляда.

Он уже не в шинели, а в серой, с красными полосками, синтетической куртке, купленной на барахолке. На голове диссидентский берет 60-х. Успел побывать «сгустком демократии», но быстро в ней разочаровался.

А.А. Башмачкин самый мёртвый из всех мертвецов Гоголя. Он - физиологически мучающийся мертвец, обретший в разгар демократии дар голоса, носитель «общешинельной» идеологии.

Настолько замкнут, что даже Гоголь не до конца показал его нутро. Ныне образ А.А. слегка развернулся, приоткрылся, стал визуально доступным. Века российской истории сделали его характер невыносимым для окружающих. Он - личность толпы, тёмноугольная душа. Ненавидит от имени народа всех и вся. Да и сам народ не очень ему нравится: позволяет обворовывать себя, помыкать собой, безынициативен.

Видит пьяных Петровичей, бредущих в разные стороны, и не желающих объединяться:

- Они в данный момент просто без чувств-с! Оно и понятно - бывшие крепостные-с!..

Пишет статьи, по стилю напоминающие прокламации. Почерк неизменно красивый. Кипение смоляной души выливается на «фасонную» бумагу завитушчатыми буквами.

«Невозможность человека!» - приходит к выводу уличный философ. Гордость искривляет губы, змеящиеся меж впалых щёк.

- Они хотят, чтобы их называли господами! - кричит он на всю улицу. - Им, понимаешь, надоело быть просто «товарищами»...

Отсутствие мечты, неготовность к ней - постоянное душевное состояние «бледного чиновного люда». Неосознанная готовность к новому справедливому строю, который защитит от климата и болезней.

Вот пройдёт нынешний мировой кризис, и сумеречное сознание А.А. будет выдумывать идею, объединяющую «просвещённый капитализьм» и поздний «добрый социализьм».

Не признаёт слова «выгода», а слово «родина» напоминает ему о «значительных» лицах, невыгодной службе и маленьком окладе.

Лошадей обходит стороной. Мерещатся петербургские морды, толкавшие его на Невском. Ох уж эта вечная лошадиная морда на его плече! Лошади надоели ему в течение многовековой жизни: лошадь-ветер, лошадь-война...

Угодив в высший свет (порой случается и такое!), А.А. мгновенно меняется: поучает, изрекает, снисходительно улыбается. Этакая ненадёжная демократическая улыбочка: дескать, я хочу, чтобы всем вам было хорошо. Но сие не от меня зависит.

Улыбочка то и дело переходит в гримасу отчаяния - А.А. не способен к ярким идеям и смелому управлению. Став начальником, прекращает борьбу за отмену привилегий.

Сделавшись на время «значительным лицом», тычет персонального шофёра кулаком в спину, называя его Колькой или Ванькой. Но в глубине души он на любой должности по-прежнему остаётся стихийным демократом и народолюбом.

Нет тёплой шинели, значит, «долой искусство»! А.А. знает сердцевину мира. Она - центр оси в карете «значительного лица»! Математическая, в принципе мёртвая, невращающаяся точка.

Когда-то А.А. различал душу каждой отдельной буковки. Процесс начертания знаков был для него блаженством. Изгибы отдельных букв напоминали о таинствах женского тела. Старательная, подрагивающая ладонь писца. Текст - неясный, туманный, как смысл закона или государства. Чернила бездумно стекают с аккуратно заточенного пера на шероховатую белизну бумаги.

- Я устал от искусства! - ворчит А.А. - Его слишком много было в России.

Ощущает в душе своей нечто морское. Волны Финского залива вызывают дрожь во всем теле. Холодок мысленно совершаемого путешествия. Неровный «кусковой» ветер, напоминающий о надломе природы. Туманный Балт астматически и восторженно качает неудачника всех времён.

Видит панночку, застывшую на заднем сиденье авто. Чёрные волосы сверкают, как синтетические.

Иногда он вспоминает о шинели. Таинственная, тёплая. Для А.А. шинель - суррогат обнимающей доброй Родины.

Квартирная хозяйка его успокаивает:

- Ничего, А.А-ч, пережили социализьм, переживём и демократизьм!.. Вас ещё пригласят в службу!

Он любит её подразнить:

- Марфа Акиндеевна, а знаете ли вы, что скоро атомная война?

- Бог с вами, А.А-ч! - Женщина крестится на угол с иконами. От газовой плиты доносится запах щей. - Покушайте лучше щичков, авось перестанете говорить нехорошее про человечество.

А.А. хлебает щи алюминиевой ложкой. Аппетита почти нет, мысли разные одолевают. Отсутствие аппетита - признак анархии и нигилизма.

Хозяйка, подперев щёку, смотрит на него: она не боится атомной бомбы, ей страшны расплодившиеся бандиты.

Изредка А.А. выбирается за город на электричке. Собирает грибы, пахнущие старыми петербургскими временами.

«Если земля принадлежит Богу, то почему я должен гнить в ней? - размышляет он, вороша сухую листву. - Лучше я буду жить всегда!»

И живёт. Грозит палкой воронам, крылья которых отблёскивают вечностью.

Жалеет засохшую крапиву: отчего ты, матушка, такая грустная?

Вдалеке шпили, ощетинившиеся против серых туч, вокруг бывшего чиновника грустная окраинная цивилизация. Какая-то тётка когда-то откусила ухо у заседателя. А.А. смешны старые жалобы. Глупости, терзавшие империю, исчезли, уступив место новым чудачествам. Петербург отдыхает от державоцентричности, «парует».

Зрачки бессмертного чиновника расширены, ужас прежнего крепостничества вдруг вновь прикасается к лицу его. Немые души, призраки, склонившиеся над сохами, бороздят расплывчатую идеологию. Людишки притёрлись друг к другу, жернова истории размололи зерно в муку. Мёртвые души глядят из перепаханных глыб: тебе от нас никуда не уйти! Ты помнишь нас?

А.А. кивает. Он помнит. Невостребованный товар, сгоревшие сердца.

Никому ничего не достанется.

 

Окно в себя

Загадочный, влекущий Петербург... Ключевой град России. Созвучие образов «Петрополь-Константинополь». История в нём показалась, дала себя увидеть. Крепость страны, прикреплённая к Божьему небу подгнившими канатами крепостного права.

Революции прошлого века, словно чудовища, выпили чистейшую кровь первозданного Петербурга. Он высох, побледнел, лишившись своих идеалов. Нет больше единого человеческого муравейника, нет великих «спасительных» теорий, зато вот он! - настоящий созижденный Петербург. Здесь опять много серебристых оттенков, жёлто-серых теней.

Неужели в этом городе, словно бы нарисованном мягкими акварельными красками, произошло так называемое великое противостояние двух враждебных классов? Неужели оно, как тяжёлая болезнь, навсегда перечеркнуло изящность и смысл великой столицы?

Петербург умеет использовать талант одиночества. Здесь когда-то появилась безымянная личность, отзывавшаяся на обращение: «Эй, человек!»

Новый выстраданный Петербург, побывавший Ленинградом. Забылся конфликт «отцов и детей». Снова пестрота в умонастроениях, ожидание перемен.

Петербург любим, чтим, и оттого не увядает его идея. Он - грандиозная состоявшаяся судьба.

Когда-то перед взором Гоголя предстали Башмачкины, Поприщины, Носы. Гоголь первым заметил подхихикивающий забавный ужас тогда ещё нового мира, оставляющий повсюду лики, имена, метки.

Прежнего гоголевского Петербурга уже нет. Разбился, как тонкостенная ваза, на драгоценные осколки воспоминаний, запахи старинных переулков. Будто в течение столетий питался он небесной стихией, и вдруг этот живительный поток, льющийся сверху, иссяк.

И всё же он остаётся зеркалом России.

Город, словно бы поставленный ради искусства и загадки истории. Даже в разгар дня его окружает тьма будущего. А с будущим пока ещё никто не в силах сразиться. История, стремительно провлачившаяся со всеми своими царями, генсеками, словно бы отлетела в пустоту. История уморилась. Усталость пятнами света ложится на петербургские улицы, дрожит в золотом отблеске Невы. Вековая пыль рассеивает беспощадный свет северного солнца.

В пышных архитектурных узорах, в лепной вязке схоронились до времени микробы российской вольности. В воздухе сумеречных набережных повисает забытая строгость.  Шелестят сухие архивные слова: «тягло», «воля»...

Странные пустоты открываются вдруг в сердцевине города. Вот-вот, кажется, объявится поле, на котором был ограблен А.А. Встают на пути переулки-колодцы, переулки-гробы. Стук трамвая будто с неба валится.

Тучей выдвинулись из «чухонского» тумана бакенбарды, принадлежащие кому-то. Прохладная тень под аркой генштаба, дрожь солнечных бликов на отполированной брусчатке. Сияние с площади бьёт в глаза. Солоноватый воздух бывшей империи.

Действительность, сознающая себя абсурдом, начинает постепенно съёживаться. Сумерки, царящие в отношениях между людьми, превращаются в белую ночь, навевают мечты о «прекрасной жизни».

Обсудить...

< Предыдущая		Следующая >