Литературная учеба

Рубрика "Классик" 

Антонина Лазарева

О единстве красоты, добра и веры

К 200-летию со Дня рождения Николая Васильевича Гоголя

1.

В отечественной литературе внимание исследователей сосредоточено, как правило, на художественном творчестве Николая Васильевича Гоголя. Воззрения его анализировались не в их самобытности, не в их соединённости в особый строй сознания, а по контекстам. Гоголь-мыслитель[1] оказался за пределами систематического исследования.

В развитии гоголевского сознания нужно выделить три ступени: эстетическую, этическую и религиозную[2]. Хотя на всех трёх ступенях функционируют и пронизывают друг друга все перечисленные формы сознания: на эстетической - этическая и религиозная, на этической - эстетическая и религиозная, на религиозной - эстетическая и этическая, но на каждой ступени определяющей является одна, подчиняющая себе другие.

Самой характерной формой эстетического отношения Гоголя к действительности был смех. От непосредственного, простодушного смеха, преобладающего в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», до смеха, как бы застывающего в личине, под которой грусть, тоска, тяжкие раздумья (в «Петербургских повестях», «Ревизоре», «Мёртвых душах»); от дружеского и озорного, подтрунивающего и лукавого, до сатирического, горького и осуждающего «смеха сквозь слёзы», от развлекательного и житейски непосредственного до имеющего серьёзное общественное значение - такова в общих чертах тенденция развития гоголевского смеха в художественном творчестве. Юмор, обращённый вовне, писатель направляет внутрь, на самого себя. Индивидуально значимую, субъективную рефлексию (использование художником смеха против самого себя с целью «очищения души» и нравственного самосовер­шенствования) он стремится перевести в общезначимую объективную рефлексию, стремится обратить смех каждого и общества в целом на иско­ренение общих пороков ради духовного обновления человека и общества. Самовоспитание Гоголь осуществляет художественными средствами, в частности иронией над собой, путём объективирования в художественные образы собственных недостатков. Эволюция гоголевского юмора составляет компонент общего развития эстетического мировидения писателя. Это видение он распространял на области культуры, в которые, так или иначе, углублялся: на человеческую и естественную историю, педагогику, литературную критику и т. д. Поэтическое видение обусловливает также его понимание государства как «стройного оркестра». Эстетическая установка заключает в себе и критерий оценки исто­рических явлений, науки, самого искусства. Таким образом, эстетическое представляет у писателя не просто одну из предметных областей, но способ видения, мировоззренческий подход.

Гоголь стремится сознательно создавать себя как художника. Он убеждён, что предметом творческого переосмысления и преобразования должен стать сам субъект творчества. Художественное произведение для него почти утрачивало ценность, если воз­действовало только на эстетическую сторону чувствования. Искусство должно возвышать человека ради духовно-практической деятельности, призвано перерождать душу человека, а это может осуществить лишь тот художник, который основательно поработал над собственной душой. Определяющий момент новой, более высокой ступени творчества Гоголь усматривает уже в нравственном начале: в самовоспитании. В ранний период творчества он ставил во главу угла служение красоте: поэт творит прекрасное, а красота уже сама собой приведёт к добру. Но расчёт на стихийность её действия не оправдался. Появилась необходимость выверять красоту нравственным критерием.

В начале творческого пути моральность была для него следствием эстетического, а не определяющей установкой сознания. После представления на сцене «Ревизора» Гоголь обнаружил, что комедия имела художественный успех, к чему он был почти равнодушен; нравственное же воздействие её оказалось минимальным. Это привело его в отчаяние, ибо означало крах замысла и надежд по­влиять силой художественного слова на состояние нравов. Ситуация подтолкнула писателя к более чёткому выяснению автономии нравственной сферы жизни, к анализу её изнутри.

Предмет художественного познания и воспроизведения - жизнь - остаётся тем же, но анализируется с точки зрения долга, ответственности. Он выдвигает требование создавать уже не просто прекрасное, но нравственно прекрасное творение; оценивает художественное произведение в категориях добра, общественной полезности; поприще писателя подчиняет общему человеческому призванию, назначению человека как нравственного существа.

Автор «Петербургских повестей» принял следование долгу как безусловный нравственный императив, определяющий всякую человеческую деятельность, как высший закон, «которого не может стеснить или остановить никакая власть»[3], а между тем, куда ни обратишься, видно, что «виноват применитель», потому что редко кто «положил самому себе в непременный закон - служить земле своей, а не себе», помня, что «взял место» для счастья других[4]. В соответствии с этим представлением писатель пытается раскрыть структуру российского общества (фрагмент «О сословиях в государстве»). Первое лицо в государстве - монарх, он «господин» и «отец» своих подданных. Первая из ипостасей - деспотизм, своеволие, насилие, угнетение - это то, каким монарх бывает, это то, что противоречит его истинной сущности, согласно которой он «должен отречься от себя и от своей собственности, как монах, его пищей должно быть одно благо его - счастие всех до единого в государстве»[5].

Но ещё важнее для характеристики его позиции попытка отвести от себя упреки в «похвальной песне» правительству: «Я нигде не пел, - возражал Гоголь в письме Белинскому. - Я сказал только, что правительство состоит из нас же. Мы выслуживаемся и составляем правительство. Если же правительство огромная шайка воров, или, вы думаете, этого не знает никто из русских?»[6].

Другими словами, Гоголь рассматривает не правовую сторону обязанностей и значения государя, а нравственную. Если государь только высший чиновник в государстве, то между ним и народом, полагает писатель, устанавливаются превратные отношения. Народ представлен у Гоголя гражданами, но лишь постольку, поскольку они входят в сословия. Гражданин в государстве является таковым отчасти непосредственно, преимущественно же - через принадлежность к своему сословию. И в этом раскрывается подлинный смысл гоголевской идеи исполнения долга «на своём месте». Компонентом нравственного воспитания должно стать культивирование чувства причастности к определённому «месту». «В воспитанье человека... должны войти обязанности того сословия, к которому он принадлежит, чтобы он с самого начала почувствовал, что он гражданин и не без места в своём государстве»[7].

Сословное деление на помещиков и крестьян, отношение зависимости между ними Гоголь признаёт «разумным» и нравственным началом. Причину угнетённого состояния крестьян он усматривает не в социально-экономическом строе российского общества, а в забвении помещиками своего долга перед ними, обязанности заботиться не о своём, а об их благосостоянии. Он страстно верил в возможность и способность дворянства исполнить долг перед крестьянами. Писатель - сторонник воссоздания идеализированных «исконных» отношений помещика к крестьянам в противоположность отношениям «фальшивым», которые образовались во время «позорной беззаботности» господ о своих поместьях, переданных в руки «наёмников и управителей». Он выступает за отечески-покровительственные отношения и в чиновнической среде.

В шкале ценностей у Гоголя заключены моменты, трудно поддающиеся однозначному толкованию. Пафос духовного возрождения и национального обновления сочетается с идеей укрепления традиционных основ жизни. Его художественные произведения часто использовали для осуждения и отвержения тогдашних социальных порядков. Сам же он полагал, что люди, склонные их отвергать, не только не превзошли эти порядки в идее, но и не возвысились до них: осуждают принципы общественного устройства, ещё недостаточно освоив их, не поняв в существе. Замысел Гоголя состоял в том, чтобы возвратить всякую должность в её «законный круг», т. е. сообразовать «с первообразом её, который уже почти вышел у всех из головы»[8], «чтобы каждый на своем месте исполнял своё дело по совести, тогда и состояние общества исправится само собой»[9]. Он не питает иллюзий о правительстве, о чиновниках, о помещиках, но говорит о том, какими им надлежит быть.

Писатель задаётся вопросом: потому ли реальное положение дел в обществе не соответствует идее существующего порядка, что он перезрел, или потому, что люди не приложили достаточно усилий, чтобы осуществление его было сообразно сущности? Ответ Гоголя однозначен: нужно определить каждому, как быть ему на «собственном месте» и как на нём «исполнять» всё в соответствии с нравственным законом. Человеку нужно дорасти до собственной должности, и для этого необходимы величайшие нравственные усилия от каждого. При всей консервативности политического подхода к устройству общества его взгляд в известном смысле соответствует духу традиционных лозунгов крестьянских бунтов и восстаний в России - против плохого царя и плохих помещиков, за хорошего царя и хороших помещиков. Писатель бессознательно идеализирует распространенное чаяние: не заменить сущест­вующую государственную и общественно-политическую структуру, а улучшить её. Он хочет внешнее насилие преобразовать во внутреннее, практическую борьбу против социального гнёта обратить в борьбу против собственных недостатков. Социально-политические задачи он переводит в моральный план, общест­венные недуги делает болью души, гнев, направлявшийся вовне, обращает внутрь, превращая его в недовольство собой и в мучение совести. Ведь общество складывается из «единиц» (индивидов), поэтому необходимо, считает писатель, каждой «единице» испол­нить свою должность, т. е. осуществить своё особое назначение. Попытка развития такой концепции ведёт к неожиданному следствию - к глубинному преобразованию «земного гражданства» и сословно-бюрократического строя. Что это за монарх, который должен отречься от себя и от своей собственности? Что это за помещик, который должен нанимать крестьянина как «вольного», да ещё заботиться о его благополучии пуще, чем о своём? Что это за крепостной, которого помещик опекает как отец родной?

Гоголь - противник насильственных социальных действий, его программа преобразований мирная и рассчитана на инициативу каждого. Идею крепостничества он доводит до крайности и настаивает на закрепощении человека не принуждением извне, но по собственному согласию, настаивает на сознательном самозакрепощении и предаваться этому рекомендует с радостью и любовью. Человек должен стать сам себе крепостник. Но эта самая последняя форма закабаления - насилия внутреннего и духовного - есть вместе с тем начало власти человека над собой, начало внутренней свободы и самостоятельности. Следующий этап - борьба человека с крепостником в самом себе, со своей крепостнической и - оборотная сторона того же - холуйской натурой.

Апелляция к сознанию каждого человека независимо от его социального положения, к самосознанию, к деятельности на общую пользу, к усовершенствованию себя в своём деле, внимание к общей (помимо сословной) природе человека, призыв к духовному, человеческому, национальному возрождению и к всеобщей активности, обращённой на единую цель, на осуществление гуманистических идеалов, - всё это составляет круг устремлений и идей раннебуржуазной эпохи. Категориями патриархально-романтической идеологии Гоголь пользуется в целях освещения и критики буржуазных отношений, а категориями антифеодальной буржуазно-просветительской (самостоятельность личности, гражданственность, просвещённость, разум) - для истолкования феодальных отношений и возведения их к «высшему совершенству».

Гоголевская трактовка «идеального» государства как мира «должного», субъективно ориентированная на укрепление основ феодально-крепостнического строя, объективно заключала в себе тенденцию к разрушению его.

В гоголевской концепции нравственного преобразования индивидов и общества в целом большую роль играет просвети­тельский энтузиазм. Взгляд, согласно которому общество разделяется на просветителей и просвещённых, писатель пытается преодолеть и демократизировать тем, что одну из сторон этой разделённости доводит до крайности: все должны быть учениками на своём жизненном пути. Гоголь хочет устремить всех - и просвещаемых, и просвещённых - на путь самопросвещения, и не столько интеллектуального, сколько нравственного; просветить значит воздвигнуть душу к добрым поступкам, а в более широком плане - «высветлить» человека в целом, а не в одном уме. Преодолением односторонности и однонаправленности просвещения представляется ему взаимопросвещение, братская взаимопомощь в соученичестве и самопознании.

2.

Этико-просветительское видение писатель распространяет на историю русской литературы. Анализируя творчество комических писателей и свои усилия в этом литературном направлении, Гоголь приходит к идее возможности и необходимости преодолеть негативное в его собственной сфере. Положительный идеал, полагает он, должен быть порождён в той самой действительности, что представлена в «Ревизоре» и в первом томе «Мёртвых душ», т.е. богатырь духа должен явиться не откуда-то со стороны, а возник­нуть из того же мира моральных уродов. Поиск и усилия писателя по созданию положительного образа привели к тому, что он нашёл определённый коррелят положительному литературному герою - в Христе. Библейский образ Христа постепенно начинает превращаться у него в прообраз и аналог не религиозного, но светского положительного героя, земного и человечного. Страдание за человечество, принятое на себя Спасителем, ассоциируется у писателя со столь любимой им идеей служения людям. Он хочет художественно претворить идеал - возвышенное самопожертвование - не расставаясь при этом со своим героем-пошляком, с приобретателем Чичиковым.

Заветная мечта Чичикова - основать своё имение, сельцо Пав­ловс­кое. Стать зажиточным - вот в чём заключается пафос его обновления, вот отчего заворожён он мыслью о «хорошем хозяине», это и есть его «другая дорога». Но с точки зрения духовного обнов­ления, отправным пунктом которого стала для Гоголя «встреча со Христом», должно представляться, по крайней мере на первых порах, что в идеале благополучия мало чего величественного и героического, - такого, что могло бы составить причастность или дополнение к высокому идеалу самоотвержения, самоотречения. Писатель попытался показать возможность праведной хозяйственной активности, считая, что от большей или меньшей степени «моральности» в хозяйственной активности индивида и госу­дарс­т­ва, семьи и народа зависит духовное здоровье всякого общества, а от моральности и духовного здоровья индивида и общества зависит слаженность хозяйственного организма.

Нетрудно представить гоголевское понимание праведной хозяйственной активности: трудиться в поте лица своего, возделывать землю не для себя, не для выгоды, а для жизни по закону Божию. На этом зиждется равновесие, соответствие малого хозяйства каждого с душевным хозяйством его, - оба они упорядочиваются во имя «хозяйства небесного». Начала хозяйственной этики автора «Выбранных мест» близки к протестантской, и он сам однажды отметил, что пришел ко Христу скорее протестантским путем, чем католическим, но нельзя не видеть, что направление, которое он придает этике хозяйственной жизни, резко расходится с протестантским индивидуализмом. Это направление можно обозначить как общее дело. «Работать не для себя, а для Бога» есть призыв к борьбе против социально-экономического инди­видуализма, который дробит единство общей жизни, обособляет и атомизирует людей, порождая «небратские» отно­шения. В.В. Зеньковский в идее служения Богу через правильное и рациональное хозяйствование усмотрел «самую суть утопии Гоголя». Весь процесс хозяйствования берётся в отношении к Богу - вот в чём кроется непознанный радикализм религиозно-социальной мысли писателя. Развиваемая им под конец жизни мысль, что все люди «подёнщики» у Бога, ведёт к признанию того, что (как формулирует Зеньковский) «нет никакой "собственности" (ибо всё принадлежит Богу), нет и не должно быть места для утилитарного или эпикурейского подхода к хозяйствованию»[10]. Христианская этика как нельзя лучше отвечает именно такому умонастроению и даже сама его порождает посредством идеи о братстве людей, в которой отвергается принцип «каждый за себя», принцип экономического индивидуализма. В христианском устроении общей жизни «праведное хозяйствование» - вовсе не случайный элемент. В этом све­те мечта Чичикова стать «хорошим хозяином» не кажется обыденной, обывательской, заурядной. В претворении хо­зяйст­венной активности в «праведное хозяйствование» заключена «основная и первая задача христианс­кого преображения жизни»[11].

Итак, в сфере художественного творчества Гоголь перешёл к постановке нравственных проблем, в области морали пытался решать вопросы и задачи литературного творчества. Художественное и нравственное взаимодополняли друг друга и оказывались взаимоопределяющими. Ещё на этапе, когда в творчестве его превалировало эстетическое представление о мире, он пытался ставить в виде «маяка» религиозное усмотрение основ эстетической целостности, но тогда это было «заданием», а не исходным пунктом и способом подхода. Религиозная вера «нечувствительно» руководила писателем в его этических исканиях. То обстоятельство, что он открыто для всех стал выявлять свои недостатки и трудиться над искоренением их, и призывал других к тому же, было не случайностью, а обострённым чувствованием того положения, что человек греховен и не всегда сознаёт свою греховность. А вера учила человека пристально вглядываться в себя и не обольщаться видимой непорочностью. Писатель укрепился в этом христианском взгляде. В отличие от Чаадаева, который с объективностью внеш­него наб­людателя воздал России её   греховность, сам оставаясь как бы поодаль, только судящей и осуждающей стороной, Гоголь почувствовал себя сопричастным всем порокам и недостаткам как истый христианин, опрокинул все грехи прежде всего на себя, взвалил на себя вину и ответственность за российские неурядицы. Он вознадеялся, что и каждый услышит в себе этот упрёк, и все вместе устремятся «к свету». У него постепенно оформляется обобщённая точка зрения, с которой он стал рассматривать и художественное творчество, и нравственную деятельность как стороны некоторого единства, установив его в религии. В детстве Гоголь воспринял от набожной матери веру в Бога, сотворившего мир и управляющего им. В молодости во всех своих действиях, неудачах, болезнях он видел проявление воли Божьей. И всё же в 30-е годы писатель был традиционно верующим человеком, религиозность которого не играла определяющей роли в его миропонимании. Нет надобности объяснять перемещение в центр внимания Гоголя помыслов о Боге «внезапным поворотом» к религии. «Резкого перелома» в его жизни не было - была эволюция. Только с первой половины 40-х годов можно говорить о религиозном, в тесном смысле слова, периоде жизни Гоголя. Началась серьёзная внут­ренняя перестройка, связанная с возвы­ше­нием миросозер­цания на новую ступень. Появились близкие к экстазу переживания, восторженное видение мира, полного Божьей благодати, ощущение, что сам Бог руководит его жизнью. «Стояние перед Богом» становилось у писателя внутренней потребностью.

3.

В начале 40-х годов Гоголь углубляется в религиозные размышления не только из потребности укрепления в вере, но и в познавательных целях - как художник и как моралист. Прежде чем продолжить писательский труд, художник поставил задачу осознать свою человеческую природу, более глубоко изучить достоинства и недостатки соотечественников, познать «природу человека вообще и душу человека вообще», и на этом пути, как признавался позже в «Авторской исповеди», «нечувствительно», почти «не ведая как», пришёл ко Христу, увидев в нём «ключ» к душе человека.

На том основании, что существует христианская мораль и что ис­токи морального сознания Гоголя христианские, Зеньковский соединял моральный и религиозный этапы его эволюции в один морально-религиозный, а выражаясь точнее, не проводил различия между ними. Но от чего бы ни зависела мораль по своему происхождению, по бытию своему она со времён Канта понималась как особая, независимая от религии, самостоятельная форма сознания. Я связываю с нею особый этап в гоголевском духовном развитии, поскольку она играла определяющую роль и выступала основным способом отношения к миру как раз в то десятилетие, которое Зеньковский называет «переходным» периодом между эстетическим и религиозным. Выделяя этическую ступень в развитии мировоззрения писателя, я не отрицаю в ней наличия связи религиозного и нравственного; но выясняя конкретный характер этой связи, нахожу, что, прежде чем Гоголь стал рассматривать искусство, его назначение и цель с религиозной точки зрения, религия уже была у него предметом нравственного подхода, испытания и выверения, нравственным критерием.

В «Выбранных местах» этический настрой художника явно переходит в религиозный. Идея «чистой» религиозности - тот пункт, который Гоголь безусловно прошёл на своем пути, прошёл, но не задержался на нём. Важно отметить ряд моментов, аналогичных уже встречавшимся на предшествующих ступенях. «Чистый» эстетизм, как показал писатель, в обособленности от нравственности, не состоялся. Не состоялся и «чистый» морализм. Искусство для искусства и долг ради долга - абстрактны и формальны. Всепоглощающий эстетизм (эссе Гоголя «Ал-Мамун») терпит крах. Вездесущесть добродетели с переходом из желательной в действительную превращается в назойливость. Вопросы преобразования в сфере искусства и морали он решает сначала на индивидуальном уровне. Также и религиозную реформу жизни он начинает с себя, но имеет в виду в перспективе «общее дело». «Не воскреснет, аще не умрет», - смысл этих апостольских слов Гоголь реализовывал на себе: и в писательском акте (в сожжении собственных рукописей), и в акте гражданской ответственности за несовершенство своих художественных созданий, и в христианском расставании с ветхим человеком в себе ради того, чтобы стать лучшим, возродиться к новой жизни в подражание смерти и воскресению Христа.

Пафос созидания определял у Гоголя и эстетическую критику прошлого и современности, и этическую. Этот опыт продолжен им на религиозной ступени: не только показать неправду в жизни, но и путь к Божественной правде, к осуществлению её на земле. Раскрыть человеку «всю глубину его настоящей мерзости» и указать «тут же ясно, как день» каждому дороги «к прекрасному и возвышенному» - задача художника и моралиста, но такова и извечная задача христианского вероучения. Переход писателя на религиозную позицию неоспорим. Однако, читая сочинение Гоголя «Размышления о Божественной литургии», нельзя не заметить, что внутри самой религиозной формы он находит и специально подчёркивает как необходимую посылку или предварительное условие светский момент, без которого христианский ритуал не может состояться и истинное набожное настроение не может быть вызвано. Разве не из взаимной любви мирян друг к другу вырастает чувство любви к Богу? «...Не полюбивши друг друга, нельзя полюбить Того, Кто весь одна любовь, полная, совершенная». Ибо и по слову самого Христа: "Остави ту дар твой пред алтарем, и шед прежде смирися с братом твоим, и тогда принеси дар твой!". И по слову апостола: "Аще кто речет, яко люблю Бога, а брата своего ненавидит, ложь есть: ибо не любят брата своего, егоже виде, Бога, Егоже не виде, како может любити?"»[12].

Было бы несложно выявить особенности религиозной точки зрения писателя, если бы он «стоял» на ней, но он «исходит» из неё, выходит за её пределы, создавая трудность для статичного её определения, в котором не улавливается сама суть: эволюция в его религиозном воззрении, а также выходы на путь секуляризации религии. Но не в том смысле, в каком христианские Церкви отс­тупают от собственных начал или в каком духовенство уклоняется «от прямой жизни во Христе», так что Церковь на деле оказывается не такова, какой ей надлежит быть. Он строит своё отношение к Церкви не на фактах уклонения от её посылок и принципов, а на непреклонном претворении этих принципов в душах и делах христиан. Верующему, чтобы быть поистине таковым, недостаточно пребывать в Церкви, надо заключить её в себе: «Мы должны быть Церковь наша и нами же должны возвестить её правду»[13].

Здесь у Гоголя звучат протестантские настроения. В протестантизме его привлекает активизм, стремление претворять высшие религиозные и нравственные начала в земной жизни. В протестантизме Бог в качестве недремлющей совести в человеке побуждает к действию, к борьбе со злом, к осуществлению добра в мире. Гоголь понимает протестантизм как воинствующую добродетель под знаменем Христа, вступающую в схватку с моральным злом. Он вдохновляется этой установкой. Находя в протестантизме новоевропейские начала - достоинство и нравственное самосознание личности, Гоголь обращает их против средневеково-католической приниженности мирянина перед церковнослужителем; обнаруживая в протестантизме односто­ронность и фанатизм, он принимает в этом вопросе сторону католицизма, защищая целостность, единство. Писателя привлекала протестантская устремленность к очищению и обновлению души. Его приводит в восторг поэтическое выражение духовного преображения людей в стихотворении Н.М. Языкова (к Д. Давыдову), в котором описано неслыханное самопожертвование: предаётся огню столица со всем, что ни есть в ней священного: «Это жертвенник спасенья, это пламя очищенья, это фениксов костёр». Гоголь испытал в своём творчестве восторг перед «фениксом из костра», т. е. делал событие не только внешним созерцанием, но и внутренним переживанием, когда предавал огню рукопись второго тома «Мёртвых душ». Но энтузиазм жертвования, без которого невозможно преображение души, проявляется теперь у писателя и в собственно религиозной форме и доводится до резкого противопоставления телесного и духовного настолько, что второе как высшее, он полагает достижимым лишь ценой утраты (или отказа от) первого. Если бы это стало последним словом рели­гиозного воззрения писателя, он мог бы впасть в монашеский аскетизм и проповедовать умерщвление плоти, к чему склонял писателя ржевский протоиерей Матвей Константиновский. Но Гоголь воспротивился «идти в монастырь».

Любовь к Богу есть для него любовь к ближним, есть любовь к России, обостряемая болью за её страдания. Эта любовь есть одновременно ненависть к социальному злу, понятому как проявление морального зла в себе и в своих соотечественниках. Что это? Придание ли светским вопросам религиозного смысла и подчинение их религиозным целям или придание светского смысла религи­озности и постановка её на службу возвышенно мирским целям?

Христианин должен заботиться о спасении души. Гоголь выправляет обычное представление о спасении. Пусть соотечест­венники помышляют о своей выгоде, о собственном спасении, но настал другой род спасения: «Не бежать на корабле из земли своей, спасая своё презренное земное имущество, но, спасая свою душу, не выходя вон из государства, должен всяк из нас спасать себя самого в самом сердце государства»[14]. Как видим, мысль о бегстве из мира отвергается. Спасение достижимо и на мирском поприще, гражданским служением на благо людей и во имя Христа. Отдаётся при этом и дань почтения монашеству, которым символизируется жертвенное служение и преданность общему делу. Но уподобление монаху означает для Гоголя не то же, что превращение в монаха, и истинно монашеская жизнь - не то же, что монастырская. Высоко ценя людей, которые «отдались своему делу как монах монастырю», он пишет о художнике Иванове, ведущем «жизнь истинно монашескую, корпя день и ночь над своей работой и молясь ежеминутно»[15]. Аскетическое удаление от мира с целью спасения своей души оборачивается у Гоголя скорее возвращением и погружением в мир. Само монашеское уединение имеет смысл для него только как путь к преодолению духовно-нравственного несовер­шенства, ради не одного только отечества небесного, но и земного.

Трансформацию претерпевает у него и смысл религиозного акта - молитвенного обряда. Во время молитвы нужна отрешённость от мирской суеты (не то же, что отречение от мира), с тем чтобы приблизиться к свежему, бодрящему источнику, из которого Гоголь стремился почерпнуть и как писатель, и как моралист внутреннюю силу слова, его правдивость, чистоту, действенность, ибо нужно искреннее и возвышенное золотое слово, пророческое и могущественное. Но молитвенное слово не должно оставаться только словом и внутренним настроением, оно должно переходить в дело. Труд и молитва должны быть соединены. В христовом возрасте Гоголь пишет матери: «Молитва - святое дело, но помни­те, что она ничтожна, если не сопровождена святыми делами. Молитвы дел, а не молитвы слов требует от нас Иисус»[16]. Таким образом, молитва есть не что иное, как процесс мобилизации духовных сил и способностей человека к самоважнейшему делу. В том же духе он трактует и христианский аскетизм: самоотвержение - не ради личного спасения, а для гражданского подвига. Вопрос о спасении души переходит в вопрос о светском призвании.

Идея светского призвания связана у автора «Выбранных мест» со своеобразной секуляризацией им самой религии: Бог ожидает от людей не столько молитвенных слов, сколько дел, которые, в сущности, и есть истинная молитва и истинное богослужение, деятельность в миру на пользу людям и есть угодное Богу дело. Ведь каждый человек способен приносить какую-нибудь пользу и каждый призван активизировать свои способности. Аналогичным образом переводится в мирской план чувство благодати. Благодать толкуется как знак, указывающий на необходимость активизи­ровать деятельность, направляемую на людское благо. Писатель советует не ожидать, когда снизойдёт благодать, а всечасно в своих делах стараться стать достойным её.

Религиозный взгляд Гоголя устремлён в мирскую жизнь, а мирской обращен к религии. Сущность его концепции заключается в движении - от мира к Богу и от Бога к миру. Сосредоточение на одном из крайних пределов без направленности к другому не свойственно его установке. Гоголь признаёт сущностью христи­анства не отрицание, а утверждение мира, не распятие плоти, а воскресение, не бесплотную святость, а святую плоть. Человеческое и земное бытие он ценит высоко, возносит прямо-таки до христи­анского «неба», но всё земное понимает и принимает не иначе как в неразрывной органической связи с целым универсумом. Христианство он истолковывает не как уединяющее, но соединяю­щее, вселенское, с образами единств: община, народ, человечество.

Религия Гоголя - соборная. Люди - братья, живущие друг для друга, связанные ответственностью за общее дело. Индивидуализм и эгоистическая обособленность - от дьявола. Только через живую духовную связь и братскую любовь (как это впечатляюще изображено в «Светлом воскресенье») достижимо индивидуальное и общее нравственное пробуждение и обновление общественной жизни. Для обоснования своей идеи Гоголь ссылается на период братского сплочения людей, когда забываются междоусобицы, и «весь народ как один человек», как во время наполеоновского нашествия. Но подъём патриотических чувств - это ещё не та многосторонняя, многоплановая общность, которой грезил писатель. Он рассматривает братство не как событие и не как состояние, но как способ возрождения, как динамичный принцип устремлённости народа к общественному идеалу. Посредством знакомых современникам образов, почерпнутых из Библии, Гоголь стремится выразить земные, актуальные общественные вопросы российской жизни. Чудо Христова воскресения он делает символом духовно-нравственного возрождения России, пробуждения общих чувств, народного духа, и в этом видит разгадку библейского чуда, видит его современный, мирской, этический, общественный смысл. Относительно празднования Светлого воскресения писатель недвусмысленно отмечает, что «не в видимых знаках дело... но в том, чтобы взглянуть в этот день на человека как на лучшую свою драгоценность», и связывает взгляд на возрождение человеческого в человеке с гуманистическими устремлениями века, когда многие только и мечтают о том, как возвысить достоинство человека. Но трезво оценивая натиск совсем иных тенденций - партику­ляри­зации, эгоизма, обездушивания отношений между людьми, Гоголь возлагает всё большие надежды на религию как на последнюю опору своей мечты о братстве. В «Размышлениях о Божественной литургии», тема которой составляет самый тесный круг гоголевских религиозных воззрений, он выступает страстным борцом за свою заветную идею.

Православная Церковь одна способна «дать силу России», способна создать «согласную стройность» государственного организма, надо, чтобы «ввели её в нашу жизнь». Упрочение жизненности Церкви зависит от «нас», от нашего образа жизни. Не словесная защита нужна Церкви, а нечто другое: «благоуханием душ наших должны мы возвестить её истину»[17]. Неверно будет понимать, будто Гоголь призывает уместить всю церковную жизнь в светской или светскую жизнь загнать в Церковь. В православии очерчены «законные и точные границы» в соприкосновениях духовенства со «светом и людьми». По той же самой причине православному человеку нет надобности искать истинной жизни непременно в монастыре.

Братство в его наиболее духовной форме должно осуществиться сначала в Церкви и через Церковь - в миру. Если священники живут не так, как «повелел Христос», не способствуют, более того, препятствуют установлению братских отношений между людьми, а это явление Гоголь находит распространённым, - то не следует ли сделать радикальные выводы о таких священниках и о такой Церкви? Православная Церковь не воплощает идеи братства, но Гоголь настаивает: должна воплощать. Братство должно быть критерием оценки прочих отношений в обществе, мерилом их истинности.

Важным пунктом расхождения просветительской и религиозной идеологии является отношение к несчастьям и страданиям. Пози­ция Гоголя в этом вопросе особая. Оценивая страдания с точки зрения их полезности, он следует просветительской установке, но подчёркивает не столько отрицательные, сколько положительные стороны; не отвергает, как просветители, а утверждает полезность несчастий и страданий. Писатель не пренебрегает банальными житейскими истинами: несчастье, которое предстаёт прежде всего нежелательным моментом, следует преодолевать, главное - стараться предусматривать и пытаться предотвращать. Но за подобными суждениями здравого смысла следует взлёт размышлений: утраты материальные восполняются приобретениями духовными. Не­счастье посылается человеку, «дабы он изменил прежнее житие своё» и стал другим «и вещественно и нравственно».

В страдании, в интимном переживании его вскрывается надындивидуальный, антиэгоистический смысл. Свой опыт в преодолении страданий писатель ставит в поучение и на службу другим, подчеркивая, что укрепление силы духа в других помогает пересилить собственное уныние. Ибо и самого его порой охватывали тревожные и мучительные переживания: «Будущее страшно; всё неверно». Но характерен для него другой взгляд: будущее зависит от нас, от нашей деятельности. Существует свобода человека, которому дано поступать хорошо или дурно. Человек сам творец будущего. Передача судьбы целиком в руки Бога порождает душевную лень, отваживает от усилий к претворению лучшего будущего, которое не придёт само собой или по одной только Божьей воле без нашего соучастия, без нашей активности.

Одной из причин могущественного воздействия его произведений на читателей является заключённое в них свойство переда­вать чувство «ободрения» способом, аналогичным цепной реакции, источником и началом которой служит альтруизм самоотдачи, доходящей до нечувствительности к собственным страданиям, как бы уничтожаемым в пламени любви к людям. Страдание инди­видуализирует, а потому может пробудить в человеке самосознание. Поэтическое выражение страдания способствует этому. Гоголь прозревает в страдании нечто большее: возможность пробуждения общественного самосознания, потому что поэт страдает страданиями других, - общей, а не своей болью. В страдании он вскрывает деятельные потенции, так что оно предстаёт определённой формой деятельности, ведущей к духовному возвышению человека и преобразованию строя его сознания. Страдание у поэтов он приравнивает к труду, поскольку в страдании перерабатывается материал, хотя и не «вещественный». Страдание как бы угасает в продукте духовной деятельности, который отличен от исходного материала. Непосредственным результатом оказывается прекрасное произведение, вносящее в душу читателя спокойствие, радость, смех, но всё это выстрадано, а само страдание «снято», уже неразличимо в ставшем результате. Поэтому Гоголь говорит о смехе «сквозь неведомые миру слёзы».

Как в художественной форме Гоголь осуществлял «разгадывание» человека посредством юмора, в нравственной - разгадывание своего назначения в мире, так и в религиозной он пытается разгадать смысл Божественного творения. По его представлению, под религиозной оболочкой «вековыми усилиями» происходит историческое развёртывание разгадки человеком своей сущности.

Мир полон божественных знаков, явления и события в нём суть письмена, постепенная расшифровка которых открывает человеку в этих таинственных начертаниях их смысл. Поэтому надо вникать и вдумываться во внутренний смысл и значение происходящих событий: они суть Божьи слова, обращённые к нам. Случившееся несчастье есть знак, указывающий на необходимость определённого действия, выводящего за его пределы. Оно служит указанием на то, что не есть несчастье. Благо есть смысл и содержание, указываемые с помощью того, что само по себе не есть это содержание, но что есть только знак, знак высшей и лучшей реальности. И несчастья суть лишь «знаки» Благости Божьей. «Всё глухо, могила повсюду, - сокрушается Гоголь в минуты душевной подавленности. - Боже! пусто и страшно становится в твоём мире»[18]. Но покуда есть кому так заговорить, не всё «могила», не всё «глухо и пусто», есть надежда, что Россия воспрянет. В самих страхах и ужасах в Отечестве писатель прозревает ту пользу, что посреди них приобретается воспитание, какого не дадут никакие школы. Забывает чело­век о долге, отступает от дела, к которому призван, - и появляются страхи. Появляются и исчезают. Превращаются в радость и веселье как субъективным усилием, так и более основательным фактором: практической деятельностью, осмысленной с точки зрения её высшего религиозного назначения - служить Богу и людям. Только труд есть «родник душевного веселья, твёрдого стояния в мире, непоколебимого покоя душевного, ясного воззрения на мир, светлого стремления к Богу»19. Не только в мирочувствовании писателя, но и в самом христианском учении существует связующая нить, благодаря которой христианская скорбь соединяется с ликованием духа, печаль уживается с жизнерадостным смехом и пересиливается им.

...Годы жизни Гоголя были временем сбрасывания покровов с «таинственных» явлений не только в природном мире, но и в человеческой жизни, в самом человеке. В художественном творчестве писатель посредством юмора разгадывает людские характеры и свой собственный. В нравственных исканиях он шел к разгадке и себя, своего призвания, и назначения всякого человека, человека вообще. В религиозной сфере он искал разгадки человеческой природы и смысла жизни.

Разгадкой чуда воскресения Христа стало для Гоголя духовное воскресение и преображение человека. В статье «Светлое воскресенье» он ведёт речь о воскресении Христа как символе возрождения человеческого в человеке. Разгадка чего-либо всегда означала для писателя так или иначе разгадку также и самого себя.

Гоголь был для современников зеркалом их душ, живой их разгадкой, но сам оставался и остаётся по сей день во многом не­разгаданным, осудив, по-видимому, людей на то, чтобы они его объясняли. Но он указал путь, как постичь его: надо только взглянуть очень глубоко в свою душу. Гоголь призывал к самосознанию и способствовал пробуждению и активизации этой способности.

Обсудить...

1   Глубокие раздумья писателя, отражённые в его письмах (даже не включённые в «Выб­ранные места из переписки с друзьями»), представляющих нередко маленькие философские трактаты, характер статей в «Арабесках», а также «Размышления о Божественной литургии», напряжённые духовные искания, потребность и попытки добиваться единства в идейных построениях - этого достаточно, чтобы законно быть названным мыслителем.

2    У Гоголя развитие символизировано дорогой. Это не только дорога по городам и весям, по которой мчится тройка Чичикова, но и дорога как символ жизненного пути человека к нравственному совершенствованию, к восхождению по ступеням «лествицы» к божественной мудрости и возвышение к Богу, совершаемое каждым и всеми сообща.

3    Гоголь Н.В. Полн. собр. cоч.: в 14 т. М., 1952. Т. 8. С. 461.

4    Гоголь Н.В. Там же. Т. 8. С. 290.

5    Гоголь Н.В. Там же. Т. 8. С. 490-491.

6    Гоголь Н.В. Там же. Т. 13. С. 438.

7    Гоголь Н.В. Там же. Т. 8. С. 492.

8    Гоголь Н.В. Там же. Т. 8. С. 354.

9    Гоголь Н.В. Там же. Т. 13. С. 444.

10   Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., «Республика» 1997. С. 240.

11   Зеньковский В.В. Указ. соч. С. 191.

12   Матф. 5, 24, Первое послание Иоанна Богослова 4, 20. Тот и другой стих Гоголь приводит в «Размышлении о Божественной литургии».

13   Гоголь Н.В. Там же. Т. 8. С. 245.

14   Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 8. С. 344.

15   Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 8. С. 337.

16   Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 12. С. 101.

17   Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 8. С. 246.

18   Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. 8. С. 416.