Литературная учеба

ЛУ №2/2009

Рубрика "Литература и современность"

Ольга Медведева

Волки целы, овцы сыты

Проблема вымысла в новейшей прозе

Реальный человек - не книжный герой - беззащитный, трепетный и управляемый. И вполне равнодушный к миру больших идей. Сила этой реальности - в её слабости, она бестолкова, нелепа, комична, но неистребима и всепроникающа. Она вроде бы податливо впитывает в себя любую идею, но только для того, чтобы тут же обратить её в ничто. В  некоторых произведениях сюжетной молодой литературы отчётливо прослеживается так называемый дневниковый способ повествования. Буквальность переложения действительности на бумагу выдаётся за художественный вымысел, что влечёт за собой стирание жанровых границ. Вместо цельного произведения читателю предлагается журналистский отчёт. Отсюда - черты главного героя, его характер и решаемые им задачи. Минимум запредельного, надличностного всё больше сводится к бытовым проблемам. В творчестве молодых авторов значимость интерактивного общения утратила былой размах. Меньше ссылок на ЖЖ и прочие интернет-ресурсы для излияния души - возможно, именно в силу того, что это явление прочно вошло в нашу жизнь. И если информацию типа «родился, женился, упал, отжался» и прочий чатовый трёп вложить в определённые рамки (хотя бы в плане объёма страниц), то получается современное литературное произведение.

Писатель Олег Зоберн. «Родился в 1980 году, в Москве. Учится в Литературном институте им. А.М. Горького. Рассказы публиковались во многих ведущих периодических изданиях и коллективных сборниках. Лауреат независимой литературной премии "Дебют" 2004 года. Работает ведущим будвайзером в журнале "Тверской бульвар, 25". Член Союза писателей России»[1].

Его «Тихий Иерихон»[2] был напечатан в «Новом мире». Заглавие этого  рассказа вынесено на обложку сборника, выпущенного в 2008 году («Тихий Иерихон: Повесть, рассказы» - М.: Вагриус, 2008). Название таит в себе что-то религиозно-мистическое, но ожиданий не оправдывает. Подмосковный пионерлагерь «Красная сосна». Горнист в шортах, гольфах и сандалиях, с начищенной трубой, приложенной к губам. Все, кто не понаслышке знаком с четырёх­недельной пионерлагерской сменой, побудкой, родительским днём и пионерским костром, с удовольствием присоединятся к тёплым воспоминаниям. Горнист взобрался на пригорок, поправил галстук, набрал сколько мог утреннего воздуха в лёгкие и затрубил. Автор пытается изобразить некую квазиреальность с элементами фантасмагории. Умолкли птицы, и небо застило тучами, наплывшими невесть откуда (читатель на всякий случай испугался). Горнист удивился, но продолжил трубить. Солнце, казалось, передумало подыматься, повисло за лесом, растеклось по серому фону багровой мутью. Оно и понятно: по сюжету горнист из пионерского юношества внезапно переносится в сегодняшний день. А значит, пионеры не выбегают на зарядку, а жилые корпуса лагеря ветшают на глазах. Со звоном посыпались стекла, отслоилась штукатурка, потрескались асфальтовые дорожки. Облез и накренился гипсовый вождь возле столовой с заколоченной дверью, плац для пионерских линеек зарос травой, гранитный геройский стенд в пушистом ельничке дачниками раскурочен. Так теряется и рассыпается в прах что-то дорогое сердцу, близкое, определённое, надёжное, преисполненное уверенности в завтрашнем дне. Тем, кто не повязывал по утрам красный пионерский галстук, заботливо расправляя его, трудно это прочувствовать. Как ни пытайся, обязательно получится что-нибудь интеллектуальное, вымученно-выморочное... Как положено, горнист протрубил побудку, опустил горн, прислушался. Никого нет. Да и горн, начищенный до солнечных зайчиков, потускнел. Внезапно стали малы сандалии, потемнели белые гольфы и лопнули шорты. Недоумевающий горнист движется в сторону совхоза. А тут навстречу - Лёха, «тот самый Лёха, вместе в отряде были, дружили. Втайне от вожатых бегали вечерами на реку купаться, покуривали, и оба в Верку влюбились». Лёха ведёт горниста вперёд к новой жизни. Ну а почему нет, если знает, как жить и где обуться? Сандалии-то накрылись. «С мертвеца снимем. Яловые. Ну что ты глядишь? Контролёр сказал, мёртвый там, дальше, будет лежать. Зачем ему сапоги? А тебе и портки с курткой нужны. Ничё, оденешься. Крепись, браток». А дальше всё происходит как-то совсем скучно. Сапоги (сандалий, увы, не нашлось) сняли с трупа фашиста. Попытались заработать на жизнь. Пошли сдавать бутылки - появились местные оборванцы и прогнали пионеров, на паперть присели милостыню попросить - бабки зашугали, а затрубил горнист песню Ангелу - так малолетние гопники горн отобрали («в цветмет сдадим»), да ещё и зубы повыбивали. «И побрели они, придерживая друг друга, прямо на ангельские голоса, туда, куда уходят все советские люди». Этим уходом выражается протест против власть имущих за разбитую веру в светлое будущее.  Пионер-горнист вызывает немного жалости, немного сочувствия. Он мил и симпатичен в своей беспомощности и неадаптированности к сегодняшней рыночной жизни. Впрочем, дела минувших дней.

Новый герой - из повести «В стиле different»[3], послушник не­коей обители, архивариус Олежа. От своего предшественника, пионера-горниста, молодой послушник ускакал в сторону семимильными шагами. И дело не в том, что из материалистов парень переметнулся к верующим (тем более это не совсем так, что выясняется в ходе повествования). Изменился его внутренний и внешний облик. С самого начала читатель чувствует, что ему морочат голову. «Мы не исповедуемся, не причащаемся, а посты соблюдаем по желанию. Одеваться у нас можно как угодно, ходи хоть в рясе, хоть в тоге». Употреблять спиртное в обители дозволено только т. н. отцам. Однако если послушник пьёт не один а с отцом, это допускается. Курить же можно всем. Становится непонятно, что это за «обитель» и что это за интересный регламент. Если стёб или условность, известная одному лишь автору, то этот приём никак не обыгрывается и потому не срабатывает. В конце концов у слов и понятий есть их прямое значение. А может, здесь прячется великая идея, к которой читатель должен пробраться сквозь дебри словесных наслоений? Что ж, попытаемся. «Из настоятельского корпуса вышел послушник Артемий. Он остановился, достал сигареты, закурил и направился к нам. Правда, есть у него закавыка в биографии: был когда-то Артемий геем. Родственники свозили его на отчитку к одному прозорливому батюшке, и удачно». Цитирую - для илллюстрации филологического шарма, которым исполнен зоберновский текст. «Мне не нравится словосочетание "карьерный рост". Оно слишком многоплановое. "Карьер" у меня ассоциируется со словом "котлован" и одноимённым литературным произведением». Далее перечисляются пороки отцов и настоятелей, заострять внимание на которых уже нет смысла в силу их предсказуемой повторяемости. Чувствуется определённый подтекст, за выдуманными именами проскальзывают реальные люди, «обитель» приобретает очертания Литинститута, но чересчур выпирает упомянутая дневниковость повествования, шифр, понятный ограниченному кругу читателей, и местечковость. Разговоры на скамейках под тополями за бутылкой пива подаются под соусом литературного произведения, за которое этот текст и выдаётся. От поглощения армянского пива и словоблудия о двойном отцовстве, религиозном и гражданском, герой отправляется в Коктебель. Здесь его ждёт комната за 250 у. е. и двое «учеников». «- Возьмусь наставлять вас обоих, - сказал я ребятам. - Будете послушны и несуетливы? - Да, учитель Олежа, - произнес Дада и неприятно улыбнулся. - Не вопрос, это отлично, - отозвался Мерч».

Про «поколение пепси» уже почти забыли, и про то, как водку пили, давно написали, о чём же говорить сегодняшним молодым писателям? Всего-то о марках пива? «Названия самых позорных марок начинаются со слов "старый", "золотая" и "толстый". Им отдают предпочтение не только молодые гопники и жлобы в возрасте, но и вполне вменяемые миряне». Это далеко не единственное рассуждение на заданную тему, причём с малопонятной смысловой нагрузкой. Как видно из цитаты, зоберновский герой от вялого протеста постепенно мигрирует к приятию «новой жизни» и правил её игры. Нескрываемое авторское самолюбование не отталкивает, а скорее вызывает недоумение. Но, как говорится, если сам себя не похвалишь, возможно, этого не сделает никто. На протяжении всей повести Зоберн несколько раз пытается объяснить её название. Дескать, познавая мир, нужно по мере сил избегать стиля different, при котором частности не складываются в продуманный рисунок, а представляют собой болезненную эклектику. Объяснения, однако, мало помогают увязать воедино эту замысловатую философию и содержимое.

В прочих произведениях Зоберна набор тематических принадлежностей остаётся прежним: бытовое философствование за бутылкой пива. Впрочем, иногда автор себе позволяет немного интимной откровенности. «На той неделе я, разбираясь в книжном шкафу, нашёл шёлковые женские трусики с россыпью блесток сбоку, вложенные в большой советский альбом "To the stars". Летом у меня ночевала любимая подружка. Я, пьяный, снял с неё трусики, спрятал в альбом и забыл про это»[4]. Сюжет всех рассказов одинаково линеен и напоминает расписание дня над партой примерного школьника - дабы не забыть последовательность действий. Или, вверну метафору, - сдувшийся резиновый мяч, оболочку без воздуха. Меняются лишь собеседники и место «приземления».

Кстати, несколькими годами ранее Роман Сенчин написал повесть «Вперёд и вверх на севших батарейках»5, с которой зоберновская повесть имеет много схожих моментов. Та же авто­био­графичность - сенчинский герой носит имя и фамилию автора, то же монотонное перечисление событий повседневной жизни: женился, ребёнка родили, поругались, съехал в общагу, хотел позвонить, волком выл и т. д. и т. п. И - ценное воспоминание - посиделки на скамейках во двор Литинститута с теми же бутылками пива. В общем, довольно банальный набор жизненных перипетий среднестатистическогого гражданина, к тому же без заметной литературной обработки.

Ирина Богатырёва родилась в Казани. В 2005 году окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Живёт в Подмосковье. Как прозаик дебютировала в 2007 году в «Новом мире».

Рассказ «Сторонник»[6] - наиболее удачный в плане сюжета и образа главного героя. Это не картонный персонаж с определённой схемой действий и мотиваций, а нечто более цельное, рельефное, живое. «Ему было двадцать шесть, он прожил в Москве три года, уже купил машину в кредит и снял квартиру почти в центре. Ему было, за что собой гордиться». Ринувшись в столицу вслед за отцом, провинциал Гусев оказался гораздо успешнее своего родителя, который до сих пор горбатится на однушку в Кузьминках. Читатель застаёт Гусева в тот момент, когда он съезжает от «папки». Довольный собой, парень обосновывается в съёмной квартире в «историческом центре Москвы», как сказала хозяйка. Она ему нравилась вся (квартира, само собой): две небольшие комнаты со сквозной дверью, минимум мебели, старый нелакированный паркет, окно на свалку и балкон на пыльную улицу. Ему нравилось, что по утрам слышно будильник у соседей снизу, а вечером соседка сверху цокает каблуками над его потолком туда-сюда. Раздражал только старик из квартиры напротив.

Гусев не понимал, почему это существо с образом жизни бомжа, опустившееся до отбросов, грязное, живёт в таком районе Москвы. Гусеву казалось, что лучшие места всегда должны принадлежать лучшим. Таким, как он, например. Старик рушил не только его представление о жизни. Он рушил гусевское представление о самом себе. Отчего-то Гусеву становится неуютно в «элитном» доме. Ему почему-то стыдно, особенно перед соседом напротив. По совету товарища Гусев решил сделать старику «презент». Но провернуть дело так, чтобы того не обидеть. На помойку, где часто обретается сосед, Гусев решил отнести не совсем новые, но и не совсем старые летние ботинки - наверняка подберёт. Сказано - сделано. Ситуация доходит до абсурда. Парень полдня дежурил возле помойки, даже в офис опоздал впервые в жизни - и всё без толку. Дед как всегда собрал бутылки и коробки, а на почти новые ботинки даже не взглянул! «Интеллигенты хреновы! Элитный, блин, дом. Профессора, музыканты. Стукачи и сплетники! Я вас всех понял! Всех я вас раскусил. Аборигены. Коренные жители столицы. Да вымрете, как мамонты, и никому вы все не нужны!» Яростный вопль помогает нам почувствовать, сколько здесь не сказано...

В остальных произведениях Ирина Богатырёва, не мудрствуя лукаво, обращается к своей биографии. Вероятно, это путь наименьшего сопротивления, но на пользу творчеству явно не идёт. В рассказе «Вернуться в Итаку»[7] скорее автор, чем её героиня, ностальгирует по прошедшему детству, которое пришлось на переломные 90-е. Затрагиваются августовские события 91-го года. Молодой папа с маленькой дочкой Идкой оказываются на острове где-то посреди Волги. Дочка заболевает, мама не приезжает, папа мечется, телефонная станция не работает... Автор пытается объяснить читателю, что всё стоит вверх дном и кувыркается, но верится в это с трудом. Не хватает движения, кажется, что герои пребывают в сомнамбулическом состоянии. «"В нашей стране всегда так, обязательно что-то будет, не просто же так всё", -  говорили папе разные люди... Папа им ничего не отвечал. Как можно быть таким равнодушным, думали люди про папу, третий день небритого, третий день не спавшего, самого уже почти больного, маму уже почти проклявшего». Попытка проявить свою причастность к политическим событиям и на этом акцентировать внимание читателя тоже ни к чему не приводит. Слишком юный возраст и удалённость от точки кипения, т. е. московских улиц, в дни описываемых событий.

Та же проблема вялости повествования в рассказе «Подводные лодки». Сама тема каникул в деревне у бабушки, с утками и гусями- вполне традиционна, здесь изначально трудно не то что чем-то удивить читателя, а даже зацепить его внимание. Манера изложения, язык, сюжет, композиция - необходима своя «изюминка» в истории о «домике в деревне». Эту «изюминку» в рассказах Богатырёвой обнаружить трудно. И даже тщательная гладкость стилистики не спасает от чрезмерной монотонности и скуки. То, что жанрово обозначено автором как рассказ, на деле оказывается слабой пейзажной зарисовкой. Не хватает остроты переживания, чувства, заинтересованности в происходящем. Все та же схематичность и никакой эмоциональности - не как литературный приём, а просто отсутствие эмоций.

На фоне небольших рассказов Ирины Богатырёвой объёмом выде­ля­ется повесть «Stop! или Движение без остановок»[8]. Как и Зоберн, Богатырёва помещает свою героиню в некую общину, коммуну, которая тусуется в съёмной квартире на Якиманке. Героиня спит исключительно на антресолях, даже когда есть место на «земле». Ручная ворона, выцветшие обои в цветочек, и очень-очень дружная, большая «семья». Что здесь довлеет: русская соборность, обращение к теме «детей цветов», давно отзвучавшей на Западе? Или атавистические подростковые переживания на лестничных площадках? Девица по кличке Мелкая неопределённого возраста, социального статуса и рода деятельности. Просто Мелкая по жизни. Имени её читатель так и не узнаёт. «- Я хочу получше узнать тебя, Мелкая. Ты такая странная. Никак не пойму, что ты за человек. Он зовёт меня Мелкой, но стесняясь и стараясь быстрее сглотнуть. А по имени всё равно не зовёт никогда».

Расплывчатость и невыразительность образа главной героини накладывает отпечаток на всё повествование. Практически в одно время с этой повестью вышел роман норвежского писателя Томаса Эспедаля «Идём! или Искусство ходить пешком». Не знаю, кто кого вдохновил (возможно, это явление юнговской синхронности), но содержанием они удивительно похожи. Бегство от социума и самого себя. Романтические последователи гуру Керуака, новые сталкеры, улитки на склоне. Философия взахлёб о свободе мокрого асфальта и рюкзака за плечами. Протест выражается в бегстве из ненавистной столицы с её опостылевшим комфортом, в странствии по бескрайним просторам необъятной страны. Сначала члены коммуны курят травку и играют на африканских барабанах «Медитативный такой растаман, который в вечной своей ганжевой медитации познал главную истину раста: Джа даст нам всё. За это я его очень люблю». Все герои постоянно что-то принимают, употребляют. Спрашивается: зачем? Чтобы убежать от реальности? Мотивы этого побега неясны. Кажется, всё у этих ребят прекрасно, а их заботы сводятся к бытовым мелочам и организации досуга. Их даже Вселенская скука не касается, потому что им некогда. Они постоянно куда-то идут, жуют на ходу гамбургеры, поругивая постылую цивилизацию.  

И вот Мелкая под патронажем некоего вечно улыбающегося Грана отправляется автостопом к Озеру, что скрывается в непроходимых чащах и лесах. Самара-Тюмень-Новосибирск, «Газель»-«Лада»-«Нива» - основные маршруты и вехи драйверского путешествия. «Всё дело в нашем НАМЕРЕНИИ, - говорил Гран. Он произносил это слово так, будто оно принадлежало другому языку. Он говорил это весь день». В дороге с героиней не происходит ничего интересного. Лишь однажды очередные водители приняли Грана за сектанта и настойчиво предлагали Мелкой сбежать от него, даже денег на билет до Москвы обещали дать, но она мужественно отказалась. После лесного Озера Мелкая чувствует себя странно и решает сама стать проводником на трассе для очкастого лопоухого Серёги. Серёга оказался необучаемым (какой учитель, такой и ученик, как говорится), и ребятам чуть не пришлось идти пешком из Владимира до Москвы. Терпение Мелкой исчерпалось, и она решила остановить очередную «Газель» сама. Никакой интриги, голый пересказ фактов. Видимо, автор здесь не ставит перед собой задачу хотя бы немного отстраниться от материала и подумать о читателе. Где зарыт message этого произведения, так и не удается понять.

В повести «Трапеза богомола»[9] прозаика и эссеиста Василины Орловой вообще трудно уловить, о чём идёт речь: выбор ночного клуба, «дискотечное месилово», Катя Хохломская грезит назначением на новую работу, Ирина-Эльза поглощает больничные завтраки, Рамзан хорошо одет. Размышления о залетевшей в вагон метро бабочке-капустнице: «Представитель индустриальной фауны... Подземная бабочка. Что с ней будет, если бросить на произвол судьбы? Помятые крылышки. Распластанное тельце». Поток событий и сознания, без логических переходов и композиции напоминает дневниковые записи, почему-то жанрово обозначенные повестью. Всё-таки у формы тоже есть свои законы, о ём нелишне помнить, наполняя её содержанием.

Повесть «Здешние»[10] написана более живым языком, но сюжет здесь тоже трудноуловим, и главная героиня занята преимущественно саморефлексией, воспоминаниями, тягучими размышлениями о себе: «Я даже не знаю, кто из двоих в такой ситуации отвратителен больше. Наверное, всё же женщина. Потому что я и сама из таких: мелких, злобных и лживых мерзавок», о столичной жизни: «Надо бежать, да-да. Эскейп. Давно, усталый раб...», да и просто о повседневных событиях: «А вот побывала в Третьяковке...». И снова ничего не происходит.

Молодой прозаик Александр Снегирёв говорит: «Меня всегда интересовали детали. Меня интересуют парадоксы. Фактически я документирую парадоксы»[11]. Пытаюсь эту парадоксальность уло­вить. «Два рассказа»[12] - о вечном: любви и дружбе. В первой части герой описывает, как он делал татуировку на плече. Сначала это было сердце и слово «любовь» внутри него: «Меня очень забавляла игра слов: имя подружки совпадает с главным словом языка. Должен признаться, что я не обожал Любу больше других, просто мне давно хотелось подобную татуировку, а подходящей кандидатуры не представлялось». Поменяв Любу на Катю, герой столкнулся с проблемой: Катя обиделась, узнав, что татуировка на плече посвящена какой-то бывшей. Пришлось герою выходить из положения с помощью новой татуировки в виде птицы с Катиным лицом. Выбор рисунка, разглядывание паутины в углах квартиры тату-мастера, сомнения в стерильности его инструментов, процесс нанесения татуировки, радость от содеянного - вот весь рассказ. Во второй части, - «Друзья детства» - герой описывает встречу с этим самым другом детства, во время которой он вспоминает их третьего друга: как они вместе пили горькую и курили гашиш в консерватории, мешая добропорядочным гражданам наслаждаться музыкой. Рассказ с ладонь «Не пугайтесь, девушка!»[13], состоящий из нескольких предложений и помещённый внутри нарисованной ладони, вообще не более чем мини-зарисовка (неудивительно, при таком-то объёме!). Дневниковые ремиксы под видом художественной литературы. Парадоксальность усматривается только в несоответствии содержания форме.

Вообще-то вести дневник и делать записи о своей жизни весьма полезно, скажем, душу излить на бумагу, проанализировать свои поступки, - психологи даже рекомендуют, - но какое отношение имеют подобные излияния к сюжетной литературе, не вполне ясно. Использование личного опыта в качестве литературного материала - нормально (тем более для молодых авторов), но в каком объёме это допустимо? Чрезмерная эксплуатация документального, дневникового ведёт к утрате таких составляющих, как художественный вымысел, сюжет, к тому же эстетическая ценность такой литературы тоже неочевидна. Конечно, писатель сам себе мерило всех вещей, и ему определять, о чём и как писать. Читателю свой гамлетовский выбор - читать или не читать - придётся сделать позже. Так что пусть сами писатели ломают голову и что-нибудь придумывают, на то они и писатели. К примеру, скрестят беллетристический накал с дневниковой правдивостью, вдруг что-нибудь гениальное получится.  Чтоб, как говорится, и овцы сыты были, и волки уцелели.

Обсудить...

[1]   «Знамя»  № 12, 2007.

[2]   Олег Зоберн. «Тихий Иерихон». «Новый мир» № 6, 2004.

[3]   Олег Зоберн. «В стиле different». «Сибирские огни» № 3, 2008.

[4]   Олег Зоберн. «Кунцевская патриархия», «Новый мир» № 12, 2007.

[5]   Роман Сенчин. «Впёред и вверх на севших батарейках», «Новый мир» № 4, 2004.

[6]   Ирина Богатырёва. «Сторонник». «Октябрь» №9, 2007.

[7]   Ирина Богатырёва. «Вернуться в Итаку». «Новый мир» № 4 , 2008.

[8]   Ирина Богатырёва. «Stop! или Движение без остановок». «Октябрь» №5, 2007.

[9]   Василина Орлова. «Трапеза богомола». «Новый мир» № 12, 2006.

[10]   Василина Орлова. «Трапеза богомола». «Новый мир» № 12, 2006.

[11]   Василина Орлова. «Здешние». «Новый мир»  № 6, 2007.

[12]   Александр Снегирёв. «Два рассказа». «Знамя» № 1, 2009.

[13]   Александр Снегирёв. «Не пугайтесь, девушка!». «Октябрь» № 5, 2008.