Литературная учеба

         ЛУ №3/2009

         Рубрика "Проза"

 

Сергей Вербенко

Почто, отец, домой не идёшь?..

 

Тусклая лампочка, висящая под потолком деревянной беседки в обрамлении разбитого плафона, скупо освещала пожилого мужчину, практически старика, сидящего за грязным, потемневшим от времени сосновым столом с въевшимися в дерево пятнами  пролитой еды и выжженными оспинами от непотушенных окурков.

Старик сидел, не шевелясь. Блеклый свет, падающий сверху, выкрадывал из темноты укрытые лёгонькой брезентовой ветровкой плечи, огрубевшие от многолетнего тяжёлого труда руки, скрещённые на столе, и непокрытую голову, густо залитую всклокоченной сединой, но не освещал лица. Склонённая над столом голова, неподвижно ссутулившиеся плечи, дыхание, неспешное настолько, что воздух, выходящий из ноздрей массивного, забугрившегося к старости носа, остывал, не успевая превращаться в пар, говорили о том, что старик либо дремлет, либо о чём-то крепко задумался. Да так, что даже не замечал заметно кусающегося к ночи морозца. Ночь уже давно и полноправно владела посёлком, проникая всюду: за каждую закрытую дверь, за каждую занавеску на окне и даже в небрежно брошенную одежду у кровати, в раскрытую на столе книгу, в кипу старых газет, перетянутую проволокой, под каждую веточку на земле и в вороха сбившихся в кучу листьев. Деревья, сбросив ставший ненужным наряд, стояли голые, и ветер время от времени переносил его с места на место, наметал кучи то тут, то там. Всё живое либо отмирало, чтобы по весне вновь возродиться, либо готовилось переждать наступающие холода в длительной спячке. Скорое наступление зимы настойчиво напоминало о себе как особенной свежестью, наполнявшей вечерами воздух, когда багровое солнце садилось за горизонт, так и схватываемыми ледком лужами в непросохшей после недавних дождей грязи.

Старость, как и осень, подкрадывается незаметно, но приходит внезапно. Уже ничто не говорило о том, что ещё совсем недавно земля полнилась соками, а воздух был плотно насыщен несмолкаемым гомоном летающих, бегающих и ползающих творений природы. В воздухе висела оглушающая тишина - будто каждому живому существу, что всё-таки пережило ещё один день и смогло благополучно добраться до его завершения, сил хватило даже не на то, чтобы уснуть, а впасть и не в сон, и не в подобие сна, а в какое-то оцепенение, в некое очень чуткое забытье, готовое встрепенуться от любого, даже самого неслышного шороха. Казалось, что природа вступила в сговор сама с собой и неподвижно  замерла до утра: не было слышно ни хлопанья крыльев, ни глухого скрипа половиц за окнами, ни даже ленивого, но обязательного полаивания собак.

Внезапно на самом краю этого вымученного безмолвия полным отсутствием такта и даже дерзостью зазвучали чьи-то шаги. В свете редких фонарей то появлялась, то исчезала фигура высокого мужчины, одетого в длинное, в темноте казавшееся чёрным, пальто. Перемещался он хаотично, выводя неожиданные зигзаги, делая резкие повороты и прыжки, постоянно меняя направление своего движения. В поисках пути ему приходилось смещаться от одного края дороги к другому, шлёпая по чёрно-коричневой жиже, в которую каждый год с осенними дождями превращалась поверхность грунтовой дороги, что тянулась через весь посёлок. За всю свою трудовую жизнь она ни разу не встретилась с катком и не знала, что такое асфальтовое покрытие. С годами становясь всё малочисленнее, жители посёлка, спешащие поутру к автобусной остановке, а вечером от неё каждую рабочую неделю с понедельника по пятницу, а кое-кто и по субботам, редкие для бедноватого населения легковые (чаще случайно заехавшие) и полугрузовые автомобили, совершенно разбили дорогу, не оставив на ней даже мало-мальски целых участков. Двигался мужчина быстро: на ходу, без остановок, не примеряясь выбирал себе путь и перепрыгивал через лужи, ничуть не задумываясь о риске поскользнуться и оказаться в осенней грязи. Более того, мужчина шёл, ничего не замечая вокруг, при этом всё его внимание было сосредоточено прямо перед собой на ямах, кочках и редких клочьях с корнем вывернутой пожухлой травы, до сих пор сохранившей остатки зелени. Полностью отрешённый, один на один с темнотой и дорогой, он был без остатка погружён в скорость и напор, с которыми его хаотично мелькающие ноги пожирали каждый метр пути. В том, как его фигура то тут, то там выныривала под свет фонарей, было что-то от танца. Танца сложного и незнакомого, которому не сразу найдёшь подходящее название или хотя бы определение. Но та лёгкость, с которой мужчина балансировал каждый раз, когда земля внезапно уходила из-под ног, и он каким-то невероятным образом весь изгибался, перекручивался и вновь оказывался твёрдо стоящим на ногах, могла сравниться только с искусством великого танцора в своей магической силе приковывать к себе внимание. Особенно удивлял тот факт, что за всё то время, пока его можно было видеть в скупом уличном освещении, он ни разу не вынул из карманов рук, каждый раз с лёгкостью справляясь даже с самой скользкой ситуацией.

Старик не проявил ни малейшего интереса к появившемуся невдалеке человеку, не обращая на него внимания. За несколько часов неподвижного сидения он впал в какое-то оцепенение, и вместе с практически остановившей свой ток кровью его мысли едва ворочались, с трудом переваливаясь друг через друга. Старик погрузился в настолько сильное состояние отрешённости, что его нисколько не занимали ни холод, ни ночь, ни вяжущая тишина, вдруг разодранная на куски.

Чавкающий звук шагов неуклонно усиливался по мере приближения человека к тому месту, где сидел пожилой мужчина, безучастный ко всему окружающему. Так же закономерно он должен был достичь своего максимального звучания, а потом постепенно затихнуть, исчезая в непроглядной дали, оставив приходить в себя нарушенные одиночество и покой. Но случилось нечто непредвиденное - шаги поравнялись со стариком и резко замерли.

Внезапно наступившая тишина застала старика врасплох, обрушившись на него всей своей неожиданной мощью. На несколько мгновений он перестал видеть и слышать, и ему показалось, что он едва не упал на землю, настолько сильная обезоруживающая волна пробежала через всё его тело. Оглушённый, старик какое-то время не мог вспомнить ни где находится, ни зачем.

- Почто домой не идёшь, отец? - послышался из темноты чей-то голос.

С трудом пробившись сквозь мешанину звуков, криков и звона, которыми переполнилась голова старика, произнесённая фраза всё же не достигла его сознания. До него не сразу дошло, что новые звуки, услышанные им, были чьими-то словами. И уж тем более он не понял смысл сказанного. Медленно, с невероятным усилием, так что у него мелко затряслась голова, преодолевая сопротивление затёкших мышц шеи, старик поднял голову, и из-под кустистых бровей наконец-то сверкнули поддетые желтизной белки его глаз.

Стоящего на дороге и вполоборота глядящего во двор мужчину и старика разделяли невысокий проволочный забор и некогда мощные заросли крапивы, а теперь лишь поредевший строй мёртвых, остро глядящих в холодное и недружелюбное небо стеблей.

На весь посёлок оставалось совсем немного работающих фонарей, и все они находились достаточно далеко, чтобы, имея даже хорошее зрение, можно было разглядеть незнакомца в темноте за забором. Старик не мог похвастаться тем, что с возрастом его зрение становится лучше, к тому же он никак не приходил в себя после холодной волны, окатившей его с головы до ног. Из-за этого ему не удавалось поймать взглядом человека по ту сторону ограды. Всё, на что в эти минуты оказались способны его глаза, это постоянно меняющее свои очертания пятно, которое то растворялось в темноте, то опять принимало некую неопределённую форму, отличную от прежней. Внезапно пятно исчезло насовсем, но тут же краем глаза старик заметил, как оно вновь появилось но уже левее прежнего места. Он услышал шаги.

Совсем недолго постояв перед забором, за которым в беседке сидел странный старик, ошалело уставившийся в темноту, мужчина бросил взгляд по сторонам и направился к обнаруженной неподалёку калитке. Без труда разглядев по бликам её стальную ручку, годами полировавшуюся не одной парой рук, он уверенным движением взялся за неё, потянул на себя. Скрипнув, калитка качнулась верхним краем, но не открылась, заклиненная перекошенным от времени косяком. Тогда мужчина резко дернул дверь на себя, да так, что забор зашатался на два-три пролёта по обе стороны от неё, глухо шелестя проволочными звеньями, и калитка с пронзительным скрипом несмазанных петель открылась. Скользнув внутрь, незнакомец не забыл прикрыть дверь, старательно подтянув её за ручку вверх, чтобы она встала на своё привычное место.

Света, падающего из беседки, было достаточно для того, чтобы разглядеть на земле узкую, выложенную квадратной цементной плиткой, дорожку. Дойдя до беседки, мужчина остановился на несколько мгновений, но, не дождавшись приглашения, вошёл внутрь, придерживая правой рукой полы пальто так, словно опасался замараться. Всё так же без приглашения он сел по другую сторону стола, предварительно смахнув с лавки пыль с песком, которые наверняка никто не убирал. Осторожно устроившись на краешке лавки, мужчина осмотрел стол и, выбрав наименее грязное место, облокотился на него левой рукой. Другой рукой набросил на колени края пальто, чтобы не мели грязь по полу, и слегка подбоченившись, спрятал её глубоко в кармане. Устроившись, он стал с интересом разглядывать старика.

Тот ничем не показал, что его заинтересовал новый сосед по беседке, внешне оставаясь совершенно равнодушным к его появлению.

Наглость и бесцеремонность, с которой мужчина проник во двор к старику, говорили о том, что он не относился к той категории людей, в привычном поведении которых было стоять перед дверью, не решаясь её открыть, и не способных заставить себя уйти, так и не сделав шага вперёд. Он не знал, что это такое - долго, натужно и безрезультативно ломать голову над вещами, которые далеки от его простого и понятного мира, где всё находилось на своих местах, а что не находилось, должно быть немедленно водружено обратно. У него всегда был здоровый сон, и его никогда не мучила головная боль (вечная спутница натур мягких и изнеженных), разве что только после посещения питейных заведений.

Он обладал той редкой и замечательной способностью делать быстрые, что называется «на лету», и, как ни парадоксально, меткие выводы, имея в своём распоряжении лишь несколько скорых, поверхностных наблюдений.

Обыкновенно мужчина не был склонен к тому, чтобы надолго затягивать какие-то вопросы, будь то просто разговор или дело. Его стремительность во время ходьбы по плохо освещённой, раскисшей дороге, тянущейся через весь посёлок, лишний раз говорила о том, что манера идти напролом была частью его неуёмной и неусидчивой натуры. Сегодняшний вечер не был исключением, но на этот раз он почему-то медлил, словно специально оттягивая начало разговора (а в том, что он состоится, у мужчины не было ни малейшего сомнения) и при этом искоса поглядывая на старика.

Внезапно правый уголок его рта пополз вниз, и на лице заиграла усмешка, которую он даже и не пытался скрывать. Он улыбался так, словно догадался о какой-то важной вещи, касающейся старика, словно увидел всего его как на ладони, словно ему открылась вся подноготная пожилого человека напротив, со всеми его страхами, обидами, чаяниями и сиюминутными, быстро забываемыми радостями. Ему даже не нужно было что-то спрашивать, чтобы узнать истинную причину того, что на самом деле выгнало этого уже немолодого человека на улицу в сырой, промозглый октябрьский холод.

Пряча шею в воротник, мужчина коротким и скупым жестом повернул голову налево, во всём остальном оставаясь неподвижным - манера, позволявшая сохранять  драгоценное тепло, которое тонкой и зыбкой прослойкой скопилось под одеждой. Бегло оглядев стоявший рядом дом, мужчина тем же движением обернулся направо, откуда пришёл, и сразу, без предисловий спросил:

- А что стены не стал штукатурить?

Старик повернул к нему голову и рассеянно проговорил:

- Что?..

- Я говорю, стены-то что не стал штукатурить?

Старик обернулся на дом, на несколько секунд задержал на нём свой взгляд, словно должен был увидеть там что-то новое. Но всё оставалось по-прежнему без изменений.

- Не стал. И что?

- Со штукатуркой теплее. Градусов на пять сразу температура поднимется. А если ещё и внутри отштукатурить, так и все десять будут, не меньше! - мужчина говорил с видом знатока. - До самой зимы можно не топить - ещё летнее тепло работать будет.

Старик с подозрением, свойственным всем пожилым людям, покосился на собеседника, а потом с вызовом спросил:

- Ты-то откуда знаешь?!

- Знаю, отец, знаю. Я много чего знаю. Иногда аж самому страшно становится, что так много знаю, - с настораживающей само­уверенностью ответил мужчина и, не давая старику и рта открыть, задал ему вопрос, из-за которого, собственно, он и остановился перед оградой несколько минут назад, - ночь на дворе. Что, домой ноги нейдут?

- Да вот, - старик запнулся, - сижу тут... - Он нехотя обернулся в сторону дома.

Этот дом не был похож на своих собратьев вокруг. Возраст посёлка давно перевалил за границу полувека. Некоторым домам можно было с полной уверенностью дать не меньше семидесяти лет, а при большом старании удалось бы сыскать и вековой давности постройки. С точки зрения современного человека, многие из них назвать домами можно было только с большой натяжкой. Это были бревенчатые избы с земляными полами, низкими потолками и помещением для скотины под одной крышей с жилой частью дома. Обычно единственная жилая комната условно делилась печью и занавесками на части, в которых впритык к стенам ставилась узкая кровать или стальная койка на пружинах. Главное их предназначение заключалось в том, чтобы быть местом, где можно упасть после изматывающего трудового дня и провалиться на ночь в тягучий сон без сновидений, а рано утром вырваться из него навстречу новому дню и солнцу. Такие домишки составляли большинство в посёлке. Они остались в наследство от тех на самом деле недалёких дней, когда центральное отопление и электроэнергия были привилегией и роскошью, доступными очень немногим, когда для большинства людей оставаться ленивым или пропойцей означало неминуемую голодную смерть.

Дома посовременнее стали заметно просторнее. В них уже не предусматривался хлев или просто загон для скотины или домашней птицы, высвобождая место под личное пространство и свободу своих обитателей. Стены в таких домах (всё те же бревенчатые стены) лежали уже не на голой земле, а на низком каменном, реже кирпичном фундаменте, врытом в землю на полметра - достаточную глубину, чтобы дом простоял несколько десятилетий и не пополз из-за промерзающей за зиму почвы. Полы стелились из досок на мощные бревенчатые балки, а подвал заменяло подполье. Невысокие, так что человек среднего роста должен был пригибаться, попав на чердак, двускатные крыши обычно венчались резным деревянным коньком, но чем моложе становился дом, тем меньше на нём встречалось резьбы по дереву.

Посёлок постепенно размывался. Люди бросали свои дома, перебираясь в город. Оставались только те, кто не мог или не хотел просто так взять и бросить годами вкладываемые в эту землю труд, терпение и любовь. Город наступал, одного за другим выхватывая людей из стройного и упорядоченного уклада сельской жизни, совершенно не заботясь о том, что на место двух ушедших на свет появляется только один и что скоро настанет время, когда все дома опустеют, как пустые соты, и неоткуда будет черпать свежую рабочую силу.

Но время шло. Старели люди, старели и их жилища: фундамент постепенно оседал, за ним проваливались и уходили в землю стены, удерживаясь только благодаря мастерству сложивших их когда-то рук, крыши проваливались, открывая нутро и делая его беззащитным перед всеми ветрами и ненастьями.

Ничто не вечно под луной. Нельзя было придумать лучшей иллюстрации к этому изречению, чем дома, умирающие вслед за своими хозяевами, зарастающие крапивой, молодыми берёзками и прочей зеленью.

И вот посреди всего этого постепенно, но неуклонно дряхлеющего царства уныния и запустения, как-то непривычно вызывающе, молодцом и даже наглецом выглядывал новенький, с высоким цоколем, в два этажа, с красивой черепичной крышей (по здешним меркам верх расточительства и роскоши), дом из красного кирпича.

Старик молчал.

Мужчина с удивлением для себя отметил, что в доме нигде нет света. Тёмные глазницы окон смотрели на них пустотой, которая как бы подсвечивала себя изнутри. Даже в темноте безлунной ночи было несложно заметить, что на них нет ни штор, ни занавесок, ни горшков с цветами, словом, ничего того, чтобы явственно говорило о том, что жилище обжито. Единственной вещью, которая свидетельстовала о том, что здание не заброшено, был одинокий фонарь, освещавший крыльцо задней двери. Ветер его изредка раскачивал, и тот нехотя вертел головой из стороны в сторону, выхватывал из темноты стену то справа, то слева от себя, наполняя воздух тоскливым, протяжным скрипом.

- А семья-то твоя где? - мужчина внезапно обратился к старику.

- Семья?.. - переспросил старик, - вот я и говорю, а где это семья моя?

Его ответ мужчина пропустил мимо ушей. Его вдруг заинтересовала одна деталь, ранее им незамеченная. По верхней кромке крыши, едва различимой в ночной темноте, он разглядел выступающий контур кирпичной трубы.

- О! - оживился он, - да у тебя ещё и печка есть! - В голосе звучала неподдельная радость, так, будто речь шла не о чём-то само собой разумеющемся, а о какой-то совершенно невероятной и неожиданной вещи.

- Ну, вроде того, - настороженно ответил старик.

- Тогда что же ты сидишь тут?! Давно пора уже забросить в топку парочку поленьев и сидеть греться возле огня! - мужчина прямо заискрился, воодушевлённый собственной догадкой. - Горячая похлёбка, - не унимался он, - стакан картофельного самогона, бабка под боком - живи - не хочу! - он весело подмигнул старику.

- Да нет... - начал было старик. - Не то... Не хочу я... Да не то это всё... - он замотал головой.

- Во! - всю весёлость смело в один миг, не оставив и следа. - А что такое? Случилось, может, чего?

- Нет, ничего... - старик бросил усталый взгляд на мужчину. - Просто... не хочу ничего...

- Так, а что же тогда? Почему не хочешь? Какая такая причина? Сидишь тут себе мёрзнешь, хотя в двух шагах цельный дом, где тепло, уют и радость общения с близкими людьми! - мужчина не унимался. - Просто так человек на холоде торчать не будет! Значит, что? Значит, что-то не в порядке у него.

Старик начал говорить. Сначала слова выходили из него с натугой, словно преодолевая внутри какое-то сопротивление. Буквы, точно тоненькие струйки пузырьков, тянущиеся со дна бутылки с газированной водой, постепенно скапливались где-то в районе горла, собираясь в слова, а потом поодиночке, реже парами, вырывались наружу. А тут его прорвало:

- Да всё неправильно как-то происходит. Вроде бы и хорошо, но чего-то не хватает. Вроде всё на месте, а как будто недоделал я чего-то, недосмотрел. - Старик говорил торопливо и не всегда связанно. Он так быстро перескакивал с одной мысли на другую, что мужчина почти сразу перестал понимать, о чём идёт речь, улавливая лишь общий смысл сказанного. - Ведь как получается, что ежели силком что делать, так никогда толком ничего не выйдет из этого. Как бы ни старался, а против его воли человека ничего заставить нельзя, чтобы сделано было. Он хоть и сделает, то обязательно не так, а если и так, то плохо, а если не плохо, то с таким видом, что и даром его работы не нужно. Хорошо, если всё как есть оставит, так ведь потом же ж возьмёт сам, что делал, и попортит. Нутро у него такое поганое, у человека, что не даёт жить спокойно, пока какую-нибудь гадость не сделает. - Говоря это, старик легонечко прихлопывал ладонью правой руки о стол. От его дремлющего вида не осталось и следа - глаза горели, буквально пригвождая мужчину к лавке. - Дом этот, - старик кивнул головой в сторону, - с самого начала окромя меня одного больше никому не был нужен. Сын ещё совсем малой был, с него спрос небольшой, дочки не было ещё. Да и спрашивать их особенно никто не стал бы, а жена упиралась, как могла. «Что, - говорит, - я там буду делать? Грязь месить? Дороги вброд переходить? Воду в дом натаскай, курям зерна дай, в огород сходи! Хватит с меня колхоза - в детстве у матери наелась! А магазины где? Там же глушь непроглядная! Ни тебе асфальта, ни тебе фонарей. Сплошь псы одичавшие, навозная вонь на всю округу, да алкаши соседские - друзья-собутыльники». Я ей говорю, а город-то чем тебе лучше? Та же грязь, те же алкоголики-пропойцы, а от машин так вообще продыху нет. А что дорог нет, говорю, так их проложат, будут тебе и дороги, и тропинки, и тротуары с фонарями. Ага, говорит, знаю я, как раз к моей пенсии, шоб ногами вперёд было, где нести. И так каждый раз,  - откомментировал последней фразой старик, переводя дух. - Я ведь всё хотел, чтобы поняла. И так к ней, и эдак, то с одного боку начну, то с другого. Всё попусту. Как в пропасть все слова, всё одно, что с той стенкой разговаривать! Стоит мне только заикнуться, а она тут же, как с цепи сорвалась, как понесёт на меня, так хоть криком кричи, да из дома беги. Хотя я ведь заранее знал, что первая рада будет, когда дом построю. Так нет же! Бабий ум - он дальше собственного носа ничего и не видит. Я уж потом и спорить перестал. Думаю, пусть себе бесится, а себе сам буду делать втихомолку от неё. Ей-то не втолкуешь ничего, а мне нервы. Тогда даже выпивать стал с расстройства.

Мужчина не был готов к подобному прорыву со стороны старика. Тирада, над которой он вначале посмеивался, ошарашила и осадила его. Пока тот говорил, обрушивая на него свои слова, мужчина не мог ни трезво мыслить, ни оценивать то, что слышал. Калейдоскоп событий, наполнявший речь старика, вихрем пронёсся перед мужчиной. Поток образов охватывал, увлекая за собой, рождая всё новые и новые картинки, мгновенно сменявшие друг друга.

- Сколько ж тебе лет, отец? - не выдержал мужчина.

- Годков за семьдесят будет, наверное, - усмехнулся старик.

- Многовато для тебя будет, - задумчиво оценил мужчина.

- Много ты знаешь, - огрызнулся старик. - Я вот до сих пор сам дрова колю, у меня сил на троих, как ты, хватит. С нонешних-то какой прок? Ни дать, ни взять, ни выпороть по-человечески. Тьфу! - он картинно сплюнул в сторону. - Только что и делаете, так шатаетесь где ни попадя, шастаете всё по дворам, где что плохо лежит, всё выискиваете,  кому где помочь, чтоб больше не лежало и глаза не мозолило.

Мужчина не ответил. Неосознанно он понимал, что нечего было оправдываться за всех, кто обидел или насолил старику за всю его жизнь, и не было смысла доказывать ему свою правду и собственную невинность. Что такого убедительного мог он сейчас сказать, чтобы его услышал и понял человек, проживший большую часть жизни, так ничего в ней не поняв. Что нового мог он рассказать человеку, чей небосклон уже давно рдел красно-багровым цветом наступившего заката.

 Замолчал и старик. Выговорившись, перестал хмуриться. Но грусть, наполнявшая его взгляд, никуда не исчезла.

Мужчина шевельнулся, собираясь встать, но тут старик опять заговорил:

- Вот и подумал я - дети растут. Попереженятся, детей нарожают, в квартире не протолкнёшься. Да и от бабы своей, кроме как кухни, больше деться некуда. Так ведь она и там достанет. А одному ох как иногда побыть охота. Вот и надумал, что дом - самое то, что нужно сейчас начинать. Пока там его достроишь, как раз во­время будет. Да и земли кусок свой - на нём и помирать не так боязно. Да и засиделся я в своей конторе - руки к делу потянулись. Ну вот и стал я потихоньку эту идею жене втолковывать. С детьми, понятное дело, особого разговора не было, да они и так обрадовались, когда узнали, что дом будем строить.

- Постой, - перебил его мужчина, - ты же говорил, что у тебя пацан!

Старик на секунду опешил, но тут же ответил:

- Ну, так да, у меня ещё потом девочка родилась. Вторая, - пояснил он и продолжил. - Жена поначалу вроде как не против была, с энтузиазмом, так сказать, восприняла, а потом в неё как бес вселился. Как будто взяли и подменили её на другого человека. Заартачилась, и всё тут! Никакого, говорит, мне больше колхоза и слушать даже не хочу. То ли наслушалась кого, то ли просто замкнуло у ней в голове не в том месте. Как встала в позу - нет, и всё тут! Я поначалу как пришибленный - даже думать перестал. Как говорится, не буди лихо - и тебе спокойнее будет. А потом сижу как-то вечером, а мысли в голове сами за себя строятся: вот тут будет кухня, вот тут зала большая, так, чтобы гостей можно было много приглашать, ну и танцы там всякие, тут и погреб, тут вот лестничка такая маленькая вокруг стены, тут дорожку каменную бы выложил, ну и так далее. Когда спохватился, а у меня уже целый план сам по себе взял и нарисовался. Вот с того момента я совсем покой потерял. Как сяду думать, так и вижу - сидим мы все за столом, я во главе, жена несёт мне котёл с борщом и никто не ест, пока я не попробую. У меня с одной стороны головка чеснока с солью, с другой - рюмка запотевшая. Я её - кряк, чесноком заел, борщом закусил, и даю добро на трапезу. Все начинают есть. Вот как себе представлял.

- Ну, ты, батя, даёшь! - воскликнул мужчина, - ну такую картину нарисовал, что хоть в масле подавай, да на выставку вези!

- Зря зубы скалишь. Ты вот лучше погляди вокруг, что происходит? Молодёжь не работает, всё с родителей копейку тянут, заместо того, чтобы самим помогать. И всё ж ведь ждут не дождутся, когда старики подохнут! Как же шь, жилплощадь-то она нынче в цене! Просто так не заработаешь!

Мужчина замотал головой, то ли выражая несогласие, то ли просто не принимая слов старика.

- Я таких много повидал, - не унимался тот. - Вон, - он махнул рукой в сторону города, - в каждом доме по десятку найдется! А смеёшься потому, что сам молодой. Не дай тебе Бог дожить до такого позора. Уж лучше под забором где-нибудь враз подохнуть, чтобы и не нашёл никто, чем за спиной их глаза колючие иметь. Вслух-то, конечно, никто такого ничего не думает, но промеж себя уж перегрызлись, кому что достанется, - старик так разошёлся, что в уголках губ в плотную пену сбилась слюна.

- Дюже ты лют, отец! Не про себя ли речь ведёшь? А то ведь больно на правду похоже.

- А может, и про себя, что с того? А может быть, и нет. Тебе что за разница?! - нахмурился тот.

- Разница-то, может, и никакая, но на то я и человек, чтоб она была! - мужчина говорил, словно чеканил слова по жести. Старик своей речью разозлил его. Если ещё пять минут назад тень разочарования охватила его с головы до ног - тогда он подумал, что, может быть, зря остановился и сейчас как раз бы подходил уже к дому, - то теперь он совершенно забыл обо всех сомнениях, словно стряхнув с себя покрывало наваждений.

- Вот ты говоришь, у тебя двое детей, - начал он. - Кто они? - тот факт, что перед ним сидел человек, годившийся ему в отцы, а разговаривал он с ним так, как будто бы с ровней, мужчину совершенно не смущал, - мальчик, девочка?

- Сын да дочь, - буркнул старик. - Я ж тебе и говорю. Тридцать пять и двадцать восемь.

- Внуки есть?

- Внучка. У дочери.

- А сын? Женат?

- Сейчас нет. Но разок было. Да только скоро разбежались. Характерами, значит, не сошлись. Непутёвые! На кой, спрашивается ляд, жениться, раз тут же на развод идти.

- Как так? Неужто сразу и развелись?! Сколько пожили хоть?

- Да года три.

- Ну-у-у... - протянул, не соглашаясь, мужчина, - этого достаточно, чтобы хорошенько узнать друг друга.

- Много ты понимаешь!

- Ни много ни мало, а понятие имею.

- Он и с работой, так же, как и с бабами со своими. Нигде подолгу не бывает - скачет с места на место как тот козёл бородатый!

- Ну, то, что с места на место скачет, ещё ни о чём не говорит. Может, не нашёл ещё по душе себе занятие. Да и опыта побольше будет.

- Ты сам-то работаешь? - перебил его  старик с подозрением, - что мудрый такой, или только по ночам шарохаешься, когда люди спят?

- Работаю, отец, работаю, - мужчина отвернул голову в сторону и вниз, пряча улыбку, а что дома не сижу, так это заплутал я малость - места-то ещё не совсем знакомые, - он огляделся, - да и фонари горят через раз по обещанию да в большие праздники. Хоть по звёздам иди. - Он уже открыто усмехнулся. - Думал дорогу скостить, напрямки через озеро. Смотрю - человек сидит. То ли жив, то ли не очень. Дай, думаю, спрошу, может, плохо ему, может, помощь нужна. Тем более что ночь на дворе - кто станет просто так на холоде торчать? - Мужчина в упор посмотрел на старика. - А теперь уж и не знаю, когда до дома доберусь.

Старик отвёл взгляд в сторону, а потом как-то отрешённо переспросил:

- До дома?..

- До дома, отец, до дома. Хоть семьи у меня и нет, а дом всегда домом остаётся. И не по своей воле до сих пор на улице, а не под тёплым одеялом. Надобность была такая. А вот тебя по какой нужде на улицу вынесло, тот ещё вопрос.

- Что, не женат разве? - удивился старик.

- Нету.

- А что так? Малый ты вроде ладный, а семью вот не завёл?

- Да как бы не собака она, чтоб её заводить. - Ответил мужчина и тут же добавил, пытаясь смягчить свои слова, - так получилось. Не всегда твоё видение будущего совпадает со взглядами другого человека на этот же самый предмет. Бывает, что мнения расходятся.

- Что-то больно мудрено ты говоришь.

- Не знаю, - мужчина пожал плечами. - Я так думаю... так и говорю.

 

* * *

 

В деревянной беседке, разделённые столом, посреди отсыревающего безмолвия сидели, ёжась и силясь сохранить у тела бесценное тепло, два совершенно чужих друг другу человека разного возраста и разных взглядов на одни и те же вещи. Каждый из них думал о чём-то своём, словно некое облако окутало их обоих, погрузив в глубокие размышления. И даже мужчина как-то поутих и замер. Но, несмотря на опустившееся спокойствие, его лицо как в зеркале отражало целый вихрь мыслей, с громом и молниями носившиеся в голове. А старик просто сидел и тихонечко грустил. Воспоминания его давно потеряли былую яркость, и в глазах читалось только каменеющее прошлое.

Внезапно старик вздрогнул, вспомнив о чём-то. Он глянул на соседа напротив, потом покосился куда-то вправо себе под ноги и спросил:

- Выпьешь?

Мужчина очнулся, выйдя из оцепенения, разомкнул искривлено сжатые губы, поморщился и коротко ответил:

- Давай.

Старик закряхтел и неторопясь, словно заржавевший, перегнулся через правый бок, зацепил заскорузлыми пальцами левой руки за горлышко бутылки, стоявшей рядом с ним на лавке, и поставил её на стол. Отпил он уже чуть больше половины.

- Стакан один - гостей не ждал, - как бы извиняясь, предупредил старик, выудив из правого кармана ветровки гранёный стакан, залапанный пальцами, и поставил его на стол. - Так что будем по очереди, - сказал он, вылив из бутылки примерно половину того, что оставалось.

Мужчина нехотя качнулся влево, высвобождая правую руку из кармана, и потянулся за водкой. Пил он не торопясь, небольшими глотками. Допивая, запрокинул голову назад и не отрывал губ от стакана до тех пор, пока последняя капля не оказалась у него во рту. После этого он на несколько секунд спрятал лицо в рукав пальто на сгибе руки, резко выдохнул и припечатал стакан к поверхности стола, удерживая его у донышка большим и указательным пальцами.

Старик без суеты налил себе оставшуюся водку, закрутил алюминиевую крышку на горлышке и, поставив бутылку на пол, выпил свою часть и убрал стакан обратно в карман. Выдохнув, он без предисловий заявил:

- А мне вот теперь и куска хлеба в родном доме жалеют.

- Как так?! - удивился мужчина.

Лицо старика как-то сморщилось и исказилось, изменив его до неузнаваемости. Он мелко затрясся, словно в ознобе, и мужчина увидел, как тот заново переживает какие-то крайне неприятные для него минуты.

- А так! Прогнала меня баба моя! Ни с того, ни с сего. Весь день сегодня прячусь от неё. Тут, думал, на кухне отсижусь, чайку попью, пока всё не уляжется. Так нет же, принесла её нечистая. Ты что это, говорит, расселся, чаи тут распиваешь. Я и убраться за собой не успел. Она увидала на столе кожуру колбасную и как сорвалась. Для тебя, что ли, говорит, колбаса тут лежит?! А ты денег дал, чтобы я тебе её купила? Ты, говорит, пользы приносишь меньше той канарейки, а я тебя кормить должна?!  Я ей говорю: да успокойся ты, что взбесилась. Ну тут она совсем разошлась. Схватила со стола полотенце и как давай хлестать им меня, давай хлестать. У меня кружка на пол, всё вдребезги, брызги по сторонам. Я на неё - ты что творишь? Совсем ополоумела?! А она лупит да лупит. Я уж и говорить-то перестал, кое-как уворачиваюсь. Схватил куртку и бегом на улицу. Так она мне ещё вдогонку кричит, чтоб ты сдох, старая сволочь, чтоб  тебя все твои дружки с собой на тот свет забрали.

Подбородок у старика дрожал, а отвисшая губа обнажила сточенные коричневые нижние зубы. Выцветшие от времени глаза наполнились влагой, и по испещрённым глубокими морщинами щекам скатилась одна и следом за ней другая слеза.

Мужчина ошарашенно смотрел на говорившего. Сначала он хотел возмутиться таким поведением жены старика, а то, что речь шла именно о жене, сомнений не было. Потом он хотел научить его, что такие вещи просто так оставлять нельзя, что нужно было поставить её на место, да так, чтобы у неё даже в самом страшном сне не возникла мысль не то, чтобы руку поднять на мужа, но даже и голос повысить. Однако возмущение быстро пропало, и мужчина решил, что старик сам виноват в том, что за столько лет не смог наладить правильные отношения с женой. Что шёл он не тем путём и на склоне лет оказался, как та старуха у разбитого корыта.

Как бы подтверждая его мысли, старик в отчаянии сказал:

- Разве я в чём виноват? Разве я для себя одного старался? Я же хотел, чтобы всем лучше было. Чтобы все были довольны. Ведь чем в той квартире со здоровыми детьми жить, лучше тут, на природе. Хоть и посёлок, но всё равно к городу относится. А воздух тут какой, а природа, а тишина! По утрам птицы поют. А там ничего такого не было. Там если и есть такое, так ведь до седьмого этажа пока долетит, так уже ничего и не слышно. Одни машины, да мусор на улицах. А здесь травой пахнет. Я как попал сюда - сразу понял: моё это. Моё, и всё тут. А жена - ни в какую. Думал, построю, привезу - сразу поймёт, что к чему. Да так оно и было. Дети радовались. Сын подрос - достраивать помогал. Потом внутри всё отделывали. А теперь, где он?! Дочь в городе - тут и не появляется. Не до нас. Что теперь? Кому всё это надо? К чему всё это вообще нужно было?!

Старик замолчал. Он тяжело дышал. Воздух тонкими, быстро рассеивающимися струйками с хрипом выходил из его лёгких.

- Шёл бы ты, отец, домой. Всё лучше, чем на улице торчать.

Не дождавшись ответа, мужчина поднялся, бочком вышел из-за стола и, не прощаясь, покинул беседку.

«У меня всё будет по-другому», - подумал он, направляясь по дорожке к выходу. Закрывая за собой калитку, мужчина оглянулся. Старик сидел, не двигаясь, точь-в-точь в той же самой позе, что и полчаса назад, когда случай на короткое время свёл их друг с другом, - руки сложены одна на другую, низко опущена голова, рассеянный, теряющийся где-то за столешницей взгляд.

На мгновение мужчина о чём-то задумался, замерев у забора, но тут же решительно направился в темноту. Он шёл, не разбирая дороги, оступаясь и спотыкаясь, двигаясь по незнакомому пути, среди незнакомой ему местности. Но будущее не казалось ему скрытым мраком неизвестности. Оно лежало перед ним ясной и чёткой перспективой. Мужчина был уверен в том, что стоит в самом начале дороги, которая приведёт его к вершинам счастья и радости, а ему только остаётся как тронуться в путь и измерить  его собственными ногами от начала и до конца. Среди прочих разочарований, неизбежно сопутствующих жизни каждого человека, ему ещё предстояло узнать, что любая дорога есть бесконечность, а все стоянки на ней лишь отрезки жизней путников, с наивной уверенностью в победе время от времени пытающихся её одолеть; что яркий свет на горизонте, так манящий к себе, блекнет и теряет очертания по мере того, как будущее шаг за шагом, день за днём, становится ничем не примечательным прошлым; и что нет на этом пути ничего более ценного и стоящего, чем окончательная остановка посреди сменяющих друг друга декораций.

- Да и не мой это дом, - тихо промолвил старик, оставшись один. - Так, помечтал только...

11.12.2007-02.06.2008

 

Александр Яковлев. Начни правильно. Разбор рассказа С. Вербенко

< Предыдущая		Следующая >