Литературная учеба

ЛУ №3/2009

Рубрика "PERSONA GRATA"

Владимир Козаровецкий:

«Наше время возвращается только сейчас...»

Беседа

Как,  полагаем, уже заметили наши читатели, ни один из последних номеров «Литературной учебы» не обходится без публикаций известного критика и литературоведа Владимира Козаровецкого, нашего нового и, надеемся, постоянного автора. Сегодня он у нас и в рубрике «PERSONA GRATA».

- Владимир Абович, расскажите, пожалуйста, о себе: как вы пришли в литературу, как стали критиком?

- Должен честно сказать: того, что принято называть призванием, у меня ни в детстве, ни в юности не наблюдалось. В детстве я много читал, но совершенно беспорядочно и бездумно. В школе сочинения по литературе списывал, и от троек меня спасала только врождённая грамотность. Мою судьбу изменила армия - хотя и не в том смысле, как принято понимать эту расхожую фразу. Я не поступил после школы в институт, пошёл в ПТУ, а после окончания училища работал на заводе токарем, второй раз поступать мне не дали, и осенью меня призвали. На мой взгляд, поворотным пунктом в моей судьбе и стал разговор в военкомате. Военком спросил, не стоит ли мне остаться дома: старые родители, сестра-инвалид...

- Он действительно так и спросил?! Такое было возможно?!

- Да, так и было, другие были времена. И я выбрал армию - хотя гордиться выбором у меня и сегодня нет никаких причин. Моя сестра была психически больна, причем она была буйной больной, а жили мы в одной комнате, в бараке, и я решил, что будет лучше некоторое время пожить где-нибудь в другом месте. Так что в этом решении было больше желания избежать трудностей, чем идти им навстречу. Но если бы, при теперешнем моём знании дальнейшей судьбы, меня сегодня поставили бы перед тем же выбором, я бы снова принял вину перед родителями и поступил бы так же. Потому что в армии я познакомился с людьми, изменившими в дальнейшем всю мою жизнь. Это были поэты Александр Алшутов и Валентин Лукьянов и художник Анатолий Цюпа. Алшутов тогда уже писал стихи, а Лукьянов - нет, да и Цюпа только подумывал о том, чтобы стать художником. Наша дружба сохранилась и после армии, и они стали моей «средой обитания» как литератора. Лукьянов вскоре стал писать стихи и афоризмы, а я после армии поступил в МАИ и закончил его, но уже в институте стал писать литературную критику...

- Вот так сразу литературную критику? А писать стихи по примеру друзей не пробовали?

- Конечно, пробовал, но тогда не решился продолжать. Так получилось, что я к тому времени переехал в центр, а друзья - наоборот, из центра Москвы на окраины, и мой дом стал местом наших встреч. Друзья бесконечно шутили, игра слов была у них на языке, они жили стихами, постоянно были в поисках свежих рифм, интересных образов; например, забегал Алшутов и сообщал: «Старик (он был на два года старше меня), смотри, как время усилило шекспировский образ: ‘‘Я дом, застеклённый глазами любимых''! На другой день заходил Валентин Лукьянов и говорил: «Старик (он был на год старше меня), смотри, какой интересный образ: ‘‘горящие кроссворды домов''!» Их стихи мне очень нравились - как же я мог не попробовать тоже. Но у меня, видимо, ум аналитический, и я слишком хорошо и сразу увидел свои слабости. Я не понимал тогда, что период ученичества предполагает начальную слабость стихосложения и что стыдиться этого не надо. А вот Алшутов мои способности к аналитике заметил, и когда ему понадобилось, чтобы на его публикации стихов в журнале «Звезда» в прессе появилась «положительная» рецензия, он попросил меня такую рецензию написать. Это был 1962 год, Хрущёв и советские литчиновники громили формализм, и Алшутов боялся, что его зацепят...

- А что, были основания бояться? Вроде бы имя не широко известное...

- Сегодня это так. А тогда его знали. В 1961 году Окуджава устроил Вознесенскому выступление в «Литгазете» - Булат Шалвович был тогда в газете зав. отделом поэзии. Этот вечер стал для Алшутова поводом познакомиться и с Вознесенским, и с Окуджавой. По окончании вечера Алшутов и Лукьянов в кабинете Окуджавы читали ему стихи, а он им пел. Он был поражён молодостью и мастерством обоих. Алшутова знал Лев Аннинский, знали смогисты, он был дружен с Юзом Алешковским, причём он тяготел именно к формальной изысканности; вот, например, две строки из его стихотворения «Тайфун»:

Так что он не зря опасался и принимал «профилактические меры». А вот что я и в самом деле сел и написал эту рецензию, никогда в жизни ничего подобного не писавши, - этому я и сегодня удивляюсь. Правда, основным стимулом было желание помочь армейскому другу - но, видно, и впрямь во мне сидел критик. Тем более что я не только её написал, но и, к удивлению моих друзей, опубликовал в «Литературной газете». После чего Алшутов и повёз меня в «Знамя» знакомиться с Аннинским.

- И как к вам отнёсся Аннинский?

- Аннинский был радушен, тут же заказал мне рецензию для журнала - он тогда был сотрудником отдела критики в «Знамени», причём предложил самому выбрать книгу для рецензирования. Это была рецензия на стихи Г.Р. Державина в малой серии «Библиотеки поэта», и она была опубликована - хотя и не без приключений. Аннинский, ни слова не тронув, заслал её в набор, а зав. отделом критики Л. Скорино - она же была и зам. главного редактора журнала, - учуяв антисоветский душок, её в гранках зарубила. Аннинский дождался, когда она уйдёт в отпуск, поставил набранную рецензию в вёрстку, и главный редактор журнала Б. Сучков её прочитал, похвалил и вёрстку подписал. А Скорино, вернувшись из отпуска и уже не имея возможности зарубить подписанную Сучковым рецензию, выбросила из неё абзац, ради которого она и писалась. Я протаскивал мысль Тынянова, что Державин и Маяковский - оба одописцы, один писал оды императрице, второй - советской власти. У неё был собачий нюх на крамолу, и мой пассаж про «генеалогический ряд», в который я их поставил, она, конечно, сразу же раскусила.

Вообще у меня редко какая публикация проходила без приключений, хотя я и работал в основном в жанре короткой рецензии: полторы-две странички на пишущей машинке. Это и была моя настоящая стилистическая школа: я тогда над каждой рецензией трудился чуть ли не по месяцу. Аннинский, увидев черновик какой-то моей рецензии, на котором места живого не было от правки, удивлённо сказал: «Вот как ты работаешь!» Поскольку обычно я ему показывал только конечный результат, он и не понимал, что я только учусь. У него-то к тому времени уже сформировался стиль, которым он пишет и сегодня, а я каждую рецензию писал по-другому, стараясь передать интонацию рецензируемой книги стилистически.

Однажды Лукьянов, понаблюдав за мной, заметил: «Ты пишешь каждую рецензию, как стихотворение. По-моему, это неправильно...» По-моему, тоже: свою любовь к поэзии я вытеснял в критику...

- А я не уверен, что это неправильно. Ваш разбор стихов Ольги Седаковой в прошлогоднем 6-м номере «ЛУ» написан поэтически, и это очень даже усиливает его убедительность. А в статье о «Сонетах» Шекспира у вас сильна именно логика, движение мысли, такую большую статью, наверно, и невозможно писать иначе. Видимо, вы каждый раз решаете вопрос стилистического изложения материала. Вы это делаете сознательно?

- Нет, конечно, всё это происходит на интуитивном уровне. Да и силы сегодня у меня уже не те, года сурово к мысли клонят. А тогда я был молод и мог позволить себе «поэтическую» эквилибристику в критике. Что, кстати, и дало мне возможность укрепиться в «Юности». Мою первую рецензию журнал опубликовал, когда там зав. отделом критики был Станислав Лесневский, потом его сменил Евгений Сидоров, и в течение всех 60-х он меня регулярно печатал: ему нравилось, как я пишу, и он отстаивал мои тексты на редколлегии, когда мои формальные изыски кого-то раздражали. Между тем эти «изыски» мне были нужны, чтобы спрятать подтекст - иногда и впрямую антисоветский.

Тогда же я написал свою первую статью - о переводах Бёрнса. Я защищал в ней переводы Виктора Федотова от нападок Чуковского в «Новом мире» и на сравнительных примерах показал убожество маршаковских переводов и нечистоплотность «Нового мира», Чуковского и Маршака. Это был 1964 год, и, как вы сами понимаете, статья легла в стол. Зато я в ней отработал свой основной метод саркастической критики - метод «двойного удара», когда каждый мой аргумент усиливается поддерживающей цитатой из оппонента. Это очень сильный, убийственный приём, пользоваться им можно не всегда, но лишь тогда, когда текст оппонента позволяет это делать. Чуковский - позволял. Но это был случайный, эмоциональный порыв, в основном я тогда занимался только рецензированием.

Это была хорошая школа. Я на этих «рецензушках» научился понимать значение композиционной цельности, ритма, звукописи, игры слов. Учёба не прошла даром, и когда я впоследствии занялся переводами и прозой, это сразу же сказалось. Лукьянов, прочитав один из первых моих рассказов, удивлённо сказал: «Странно, ты только начал прозу писать, а рассказ совершенно законченный...» Он тогда недооценил моего опыта рецензирования.

- Как я понимаю, вы к его мнению прислушивались особо?

- О, да! В нашем кругу его авторитет был непререкаемым, мы все показывали ему всё, что делали, и шутка катаевского окружения «Валюн, пройдись рукой мастера!» для нас и не была бы, в сущности, шуткой. Он писал прекрасные стихи, но он к тому же был очень наблюдателен и умён - я прожил долгую жизнь, и сегодня могу сказать, что за всю жизнь встретил лишь двух-трёх человек ума такой глубины. И не только умён, но и остроумен - за его остроумие Алешковский, например, ценил его даже больше, чем за стихи. Он рано умер, ему было всего 51, томик стихов и книга афоризмов, которые он после себя оставил, ещё ждут своего часа, и это будет настоящее открытие. Я думаю, время его стихам как раз сегодня и наступает...

- Почему так? Почему он остался неизвестным?

- Мы все были слишком независимы и не шли «клином». Мы не были ни правыми, ни левыми, мы были только друзьями, мы не хотели - и не могли - проституировать, прислонившись к советской идеологии, и печататься нам было фактически негде. Вот если бы у нас был свой критик, который продвигал бы нас - а Алшутов на это и рассчитывал, когда подталкивал меня на критическую стезю, - мы бы, может быть, и стали известны. Но я эту роль не принял. В какой-то момент я понял, что, даже когда пишу рецензии с двойным дном, я работаю на советскую идеологию первым планом своих рецензий, а подтекст тем меньше был виден, чем лучше я его прятал. Я, когда это понял, ужаснулся. Помнится, я отловил Аннинского в редакции «Дружбы народов», куда он перешёл работать, и «держа его за пуговицу», поделился своим «открытием»: «Лёва, честная критика у нас невозможна!», на что он с изумлением заметил: «Конечно, невозможна! Но мог бы и раньше догадаться!».

Можно было бы попробовать писать для сам- и тамиздата, но меня интересовал именно наш литературный процесс, а он шёл вполне легально. И я переключился на переводы.

Сегодня я понимаю, что был не прав: надо было становиться критиком - советским критиком, только так я мог бы помочь своим друзьям. Опыт Пушкина показал мне мою неправоту, но, к сожалению, Пушкиным я занимаюсь только последние 10 лет. Сегодня мы ведь разобрались, как ему приходилось изворачиваться даже в те сравнительно свободные времена. А тогда, в начале 70-х, как только я понял, что я в ловушке, мне стало так противно, что я не смог себя пересилить.

- Неужели всё было так кланово и безнадёжно? И ни один другой критик не мог заметить ваших друзей?

- Первая же публикация стихов Лукьянова в «Смене» была замечена, и на круглом столе в «Литгазете» по итогам 1973 года Инна Ростовцева и Евгений Сидоров выделили двух поэтов - Юрия Кузнецова и Валентина Лукьянова. Если бы стихи Лукьянова продолжали публиковать, то имя состоялось бы, но публиковаться он фактически не мог. «Как это ни печально, поэт я непечатный», - грустно шутил он. Кузнецова проталкивали - и очень мощно, его вёл Кожинов, у которого к тому времени были имя, авторитет и не одна площадка, где он мог бы не только выступать сам, но и публиковать других. У нас ничего этого не было, а советских «паровозов» Лукьянов не писал: «Я не умею лгать, а от меня хотят», - писал он в стихах 1964 года. К тому же мои друзья работали в современной поэтике, свободной, ассонансной рифмой, а для таких, как Кожинов, это было почти преступление.

Вот небольшое стихотворение Лукьянова, написанное в 1974 году, которое я с тех пор знаю на память - я и вообще жил тогда стихами Пастернака и Лукьянова:

Он был мастером короткого стихотворения: в этих восьми строчках - вся картина состояния русской поэзии в то время, а по мне - так и сегодня. Книга Лукьянова пролежала в «Советском писателе» 13 лет да так и не была издана. Как только появилась возможность написать о нём в нашей прессе, я это сделал. В мае 1987 года в поэтической дискуссии в «Литературной газете» была опубликована моя полемическая статья «О Валентине Лукьянове и не только о нём», но через месяц он совершенно неожиданно скончался. Мой некролог в «Литгазете» с тремя его стихотворениями, его стихотворение «Белый снег» с предисловием Д.С. Лихачёва в «Дне поэзии 1988», подборки его стихов в «Новом мире» и «Смене» в течение 1990 года и публикация стихов и афоризмов с моим предисловием в журнале «Звезда» в том же году, казалось бы, должны были изменить ситуацию - но было слишком поздно. Наше время уходило, таяло на глазах, наступало время «иронистов», как я их назвал в той статье в «Литгазете», наше же возвращается только сейчас. 20 лет понадобилось для того, чтобы стало очевидным духовное бесплодие «разрушителей».

- Вы считаете, что они бесплодны все подряд, как течение?

- Нет, конечно, среди них были и талантливые авторы, но весь «хвост кометы» составляли эпигоны. В той статье 1987 года я выделил двух поэтов, поставил их особняком - Виктора Коркия и Александра Еремёнко; время моей оценки «иронистам» не изменило, я, пожалуй, к этим двум именам так никого и не добавил бы.

- Вы не излишне строги?  Хотя, может быть, я и готов с вами согласиться в принципе... Так, значит, вы тогда критику забросили совсем?

- Нет, не совсем. Случилось так, что я ещё в 60-е занялся и переводами - причём переводами стилистически ярких текстов с игрой слов, и принципы перевода таких текстов настолько заинтересовали меня, что в дальнейшем почти все мои большие статьи были об этом. Тем не менее «под занавес» моих занятий критикой для журналов я в 1971 году всё же написал большую статью - о советской «молодой критике», где на примере творчества И. Золотусского показал, что вся наша «молодая критика», от Л. Аннинского до Д. Старикова, насквозь спекулятивна, и где из определения стиля Золотусского, данного Аннинским (тяжеловесное изящество), вывел два определения для стиля обоих: Золотусского - тяжеловесная пустота, Аннинского - легковесное изящество. Как вы сами понимаете, статья тогда так и осталась у меня в столе, а теперь стоит на моём сайте http://polemical.narod.ru. Помнится, Аннинский, читая её, кивал и говорил «Правильно!» и «Верно!», а когда дошёл до этих определений, сказал: «Ну и злой же ты, Кирзов!» - я тогда публиковался под этим полуармейским, полуэпатажным псевдонимом...

- А разве критик может быть добрым?

- Вот-вот, точно такой же вопрос мне задал и Валентин Лукьянов, когда я ему рассказал о разговоре с Аннинским! В этом вопросе - много больше половины ответа на него, так что я потом уже никогда не обижался на такого рода упрёки. Просто у меня такой характер: «во всём мне хочется дойти до самой сути». А это далеко не всегда нравится тем, до чьей сути я докапываюсь.

- Судя по всему, вы с Аннинским общались довольно часто. Вы с ним стали так дружны?

- Я бы так не сказал. Просто какие-то моменты нашего с ним общения стали для меня некими вехами моего литературного развития. Мы оба ненавидели советское идеологическое насилие и, как могли, свои взгляды пытались протаскивать в печать, относились друг к другу с доверием и уважением, давали друг другу читать написанное - наши мнения нас интересовали. Но у каждого из нас был свой круг друзей, и так это и осталось. По-человечески я всегда относился к Аннинскому очень хорошо и с благодарностью. Он старше меня лет на пять и не только тепло отнёсся к моим первым шагам в литературе, но и позже, когда меня в 1973 году принимали в профсоюз литераторов, обязательную рекомендацию одного члена Союза писателей дал мне именно он. У меня есть посвящённое ему стихотворение - оно стоит на моей страничке сайта Поэзия.ру, и моё человеческое отношение к нему не изменилось, но сегодня он - как это ни парадоксально - мой главный литературный противник. Он позиционирует себя как литературный критик, но то, что он сегодня пишет, критикой я назвать не могу.

- А как бы вы это назвали?

- Он скользит по поверхности литературы совсем уж безмысленно и безответственно, таланты не ищет и не замечает. А по закону жанра, если он не пишет о талантливой литературе, он невольно опирается на посредственную. И меня это по-настоящему огорчает, потому что сам-то он небесталанен. О писателе судят по лучшим вещам, и даже если бы он не написал ничего, кроме книги о Николае Островском «Обручённый с идеей», он остался бы в истории русской литературы. Это книга хрестоматийная, её должны «проходить» в школе. А сегодня...

В своем открытом письме Ольге Седаковой (оно стоит на том же сайте http://polemical.narod.ru) я писал, что талант, поставленный на службу злу, - зло абсолютное. Как это ни печально, к тому, что сейчас делает Аннинский, это относится. На одну из таких безмысленных его публикаций в «Литературной газете» я ответил «Репликой "из тумбочки"» - «Литгазета» её не взяла,  я отдал текст «реплики» Аннинскому и поставил её на тот же полемический сайт.

- У меня несколько иное отношение к Льву Александровичу. Но, возможно, ему просто не о чем сейчас писать. Крупных имён нет, а о мелочи ему писать не с руки. Такое возможно?

- Не о чем писать - не пиши. А если пишешь, то будь добр, отвечай за каждое тобой написанное слово. Кстати сказать, он мог бы, будучи обладателем такого известного имени, написать хотя бы об уже опубликованных в журналах стихах Валентина Лукьянова, которые я выложил на своей страничке сайта Поэзия.ру. Достаточно много стихов на сайте http://lukyanov-x.narod.ru, посвящённом его стихам и афоризмам, там же стоит его поэма «Ночной молоковоз» - да и книга стихов Лукьянова, изданная вдовой поэта в 1997-м, больше 10 лет стоит у Аннинского на книжной полке. Мало того, он знал его и лично: я однажды показал ему стихотворение, не называя автора, он прочёл и сказал: «Какой нежный поэт! Кто это?» Это был лукьяновский перевод стихотворения Шелли. Я их после этого и познакомил. Да, это трудно, истинный поэт требует от критика встречной работы мысли, надо искать ключ к его образности, к его миру, зато это по-настоящему благодарная работа, нужная и читателю, и литературе. Да, такие статьи не пишутся в расчёте на обязательную публикацию, их ещё надо пристраивать - а это всегда было труднее, чем написать, - но для честной критики нет другого пути.

- Но ведь о Лукьянове можете написать и вы.

- Я-то напишу обязательно, но это не исключает и других разборов. Например, когда-то разговор о Лукьянове начали Ростовцева и Сидоров - почему бы им сегодня его не продолжить? Но раз уж речь зашла об Аннинском... Я понимаю ваше удивление: вроде бы наши дружелюбные отношения не дают мне повода высказываться о нём так жёстко. Но ведь я именно потому и заостряю сказанное, что мне не всё равно, что он делает: ведь он один из самых талантливых. Будь он бездарью, я бы и не вспомнил о нём.

- Давайте вернёмся к вашим переводам. Вы сказали, что в какой-то момент переключились на них.

- Я и в этой области предельно усложнил себе жизнь: я переводил басни, а басни при советской власти печатали с большой опаской. Причём чем лучше я их переводил, тем труднее их было публиковать. За всю жизнь я перевёл 4 книги, и каждый раз ставил перед собой довольно трудную задачу: передать на русском языке стиль, которого в русской литературе ещё не было. Да плюс к тому же трудности перевода аллитеративной и смысловой игры слов, вплоть до перевода афоризмов. Причём «Сонеты» Шекспира я перевёл и стихами, и прозой - последний прозаический перевод «Сонетов» был сделан в 1915 году...

- А какой смысл переводить сонеты Шекспира прозой?

- Английский «короче» русского раза в полтора, переводчики вынуждены что-то отсекать, чем-то жертвовать. Кроме того, рифма, жёсткий размер и заданное количество строк заставляют переводчика невольно деформировать и образную структуру оригинала. А прозаический перевод даёт возможность шекспировскую образность сохранять практически полностью и при сравнении со стихотворным наглядно показывает, как далеко могут увести переводчика другой язык и жёстко заданная сонетная форма. Но, кроме такого «исследовательского» интереса, прозаические переводы сонетов Шекспира могут представлять и самостоятельную ценность - всё зависит от того, как их перевести...

- Что вы имеете в виду под «стилем, которого не было», когда упоминаете «Сонеты»? Выполнение тех принципов перевода, которые вы изложили в своей статье «Возможен ли перевод ‘‘Сонетов'' Шекспира?» и которыми вы руководствовались в своих переводах?

- Да, именно так. Так, как я перевёл «Сонеты», они ещё не переводились. Я имею в виду полный эквивалент русского перевода английской грамматике в передаче пола автора и адресата каждого сонета, широкое использование переносов-выбеганий (run-on-lines) и перевод игры слов. Игру слов мне пришлось переводить и у Тэрбера, и у Бирса, хотя там, так же как и в «Сонетах», определяющим оказался перевод интонации: в баснях Тэрбера - это пародийно-сказовая интонация, у Бирса - сарказм чёрного юмора, в сонетах Шекспира - повествовательно-рассуждающая интонация с run-on-lines - хотя это относится и не ко всем сонетам...

- Но если вы переводили Шекспира, значит, вы стали всерьёз писать стихи?

- Да, конечно, это было неизбежно. Но к своим стихам я отношусь трезво. Хотя я и выставил на сайте Поэзия.ру полтора десятка своих стихотворений, я ни на что не претендую. Стихи пишут сотни тысяч, в том числе и я, и пусть себе пишут - в том числе и я. Оценками, которые время от времени мне выставляют участники сайта, я не обольщаюсь: это просто свидетельства того, что мои стихи кому-то пришлись по душе, только и всего. Литература никогда не состояла из одних гениев, нужны авторы и второго, и третьего ряда - я даже задумываться не хочу, в какой из них меня могут поставить. Для меня стихи - возможность сказать то, что я не мог сказать в прозе и критике.

- А какие задачи вы ставили перед собой в прозе?

- Учебные. В том смысле, что я хотел показать, не как надо писать, а что надо писать. Я считал тогда - да и сейчас считаю, -  что все основные стили мировой литературой разработаны, и современный писатель может выбирать любой, по своему характеру. Индивидуальность проявляется в стилевых нюансах, в языке и в выборе темы. О советском быте писали мало, а я видел, что на нём можно показать вполне серьёзные, духовные проблемы. В общем, мне хотелось показать, что проза валяется у нас под ногами: пиши - не хочу. Я и написал книгу прозы - повесть и полтора десятка рассказов, причем все истории - непридуманные. Я всегда считал, что жизнь выше любой фантастики: лучше жизни не придумаешь. Надо только выбрать и записать. Парадокс в том, что и проза у меня оказалась непечатной. Только в 1988 году мне удалось опубликовать два рассказа в «Звезде», но к этому времени у меня уже пропала всякая охота печататься: всё уходило в песок. У меня было моральное право предлагать свою прозу - при наличии очень хороших отзывов В. Тендрякова и Ф. Искандера, - но я рассудил так: если моя проза хоть чего-то стоит, её будет интересно читать и через 20 лет. А если не будет интересно, то и писать её не стоило. В какой-то мере это относится почти ко всему, что я писал, - кроме разве что нескольких критических статей: они будут интересны только тем, кто заинтересуется мной лично, - а это уже мне самому неинтересно.

- Меня как раз чрезвычайно привлекает именно ваша критика - хотя, наверно, правильно было бы назвать то, что вы делаете, не критикой, а литературоведением. Я имею в виду и статью о переводах «Сонетов» Шекспира в двух первых номерах «Литературной учебы» за этот год, и вашу статью о пушкинском авторстве «Конька-Горбунка» в этом номере. Я впервые встречаю литературоведение, где изложение дано в таком арифметическом перечислении аргументов, - и при этом с таким интересом читается. За этой статьей видно владение материалом, которое не приобретается мимолётно. Как вы стали пушкинистом?

- Это произошло от безвыходности. В конце 90-х я решил высунуть нос и оглядеться: а вдруг в нашей литературе происходит что-нибудь интересное? Оказалось, что не происходит ничего: острой литературной критики, полемики не наблюдалось. Я стал рыскать в поисках прозаиков - оказалось, что талантливые прозаики есть, но либо их не публикуют, либо, опубликовав, замалчивают. И почему-то их куда больше у меня в компьютере, чем на страницах журналов. Тут мне подвернулись два издания «Конька-Горбунка» со статьей Александра Лациса «Верните лошадь!», где он доказывал, что сказка написана Пушкиным. А Лациса я знал по нашему профкому литераторов...

- Может быть, скажете по ходу интервью несколько слов об этом профкоме? Сегодня ведь о нём мало кто знает ...

- Профком литераторов был создан для писателей, условно живших литературным трудом, но не являвшихся членами Союза писателей, - достаточно было зарабатывать 70 рублей в месяц, чтобы подтвердить свой профессионализм. В Союз писателей тогда вступить было очень трудно, но большинство членов нашей секции критики и литературоведения в Союз писателей и не рвались - нам было достаточно того, что нас не трогала милиция, а нам шёл рабочий стаж, по которому потом и начислялась пенсия. Поэтому в секции собрались свободолюбивые и необычные люди - например, членами нашей секции были Л. Белая («И лес поднятых рук бывает дремучим», - шутила она в «Комсомолке»), В. Кунин («Последний год жизни Пушкина»), В. Мильчина (критик и переводчица с французского), В. Сайтанов (автор блистательной кандидатской «Пушкин и озёрная школа»), Вс. Некрасов, О. Седакова, С. Семёнова. Д. Щед­ровицкий, М. Эпштейн и другие. У нас был довольно сильный состав, мы приглашали к себе с докладами интересных людей, устраивали обсуждения прозы и стихов - например, было довольно бурное обсуждение моей прозы.

Однажды, в середине 80-х, к нам пришел с докладом о расшифровке 10-й главы «Евгения Онегина» Александр Лацис; после доклада я обратился к нему, мы поговорили и обменялись телефонами. В то время мы и жили недалеко друг от друга. И вот в конце 90-х я отрецензировал две книги со статьей Лациса для «Литературного обозрения», а потом позвонил ему. Дозванивался месяц, пока однажды он не оказался рядом с телефоном. Выяснилось, что нужно было ждать «десять гудков», чтобы дать ему возможность добраться до телефонной трубки: он был очень болен. Вышла рецензия, ему она понравилась, мы возобновили общение, и он предупредил меня, что жить ему осталось три месяца; он прожил четыре. После его смерти надо было что-то делать с архивом и с его книгой, и мне пришлось принять на себя обязанности председателя комиссии по его литературному наследию. Мы передали архив писателя в РГГУ, довели до издания книгу Лациса (2003), а я стал пропагандировать некоторые лацисовские идеи, публикации которых в СМИ оказались сенсационными.

Кем-то из умов сформулирован принцип: не можешь делать то, что должен, - делай, что можешь. Я не мог заниматься русской литературой - прозой и поэзией, вот я и занялся пушкинистами...

- А вернуться в литературную критику не хотелось?

- Конечно, хотелось! Я и пробовал - еще в середине 80-х написал пару статей, одну - со сравнительным анализом прозы В. Астафьева, В. Распутина и Г. Семёнова, она будет стоять на моем сайте «Русская проза», на страничке Распутина, другую - о переводах на русский стихотворения Бараташвили «Мерани». Обе статьи легли в стол, первая - потому, что я был вне «лагерей», не был ни левым, ни правым, вторая - из-за ложно понимавшейся у нас национальной «деликатности»: из моей статьи следовало, что в Грузии стихотворение «Мерани» за 150 лет так и не было прочтено. Потом была упомянутая попытка поучаствовать в разговоре о поэзии, но я уже понимал, что наше время уходит. Я знал, что оно вернётся, должно вернуться, но не был уверен, что доживу. Тем более что мои армейские друзья поумирали: в 1995-м погиб при пожаре Анатолий Цюпа, оставив после себя два альбома замечательных гравюр - их время по-настоящему тоже наступает только сейчас; в 1999-м умер Алшутов. А о критике я в общем-то никогда не забывал. В 2000 году, разговаривая в «Общей газете» по поводу «Горбунка» (газета опубликовала мой материал на эту тему), я предложил написать для них какую-нибудь острую дискуссионную статью о литературе, на что получил ответ: «А у нас никто ни с кем не спорит». Я не поверил, но задумался, а потом понял, что это действительно так. Более того, я понял, что в такой полемике никто и не заинтересован.

- Это было почти 10 лет назад. А что сейчас?

- Я года четыре назад проделал эксперимент. Евгений Ермолин в «Новом мире» отрецензировал повесть прозаика Евгения Федорова «Поэма о первой любви», я разобрал его рецензию и показал, что он занимается сознательной подтасовкой, и послал её в «Новый мир». И. Роднянская отказалась публиковать мой ответ Ермолину; я послал его в редакции «Дружбы народов», «Знамени», «Литгазеты», «Москвы», «Октября», «Экслибриса» и др. - ни одна редакция не согласилась опубликовать мой ответ, ссылаясь на то, что этот материал должен публиковать «Новый мир». Тогда я послал его непосредственно главному редактору «Нового мира» - ни ответа, ни привета. Подозреваю, что письмо до него и не дошло. Сейчас этот материал стоит на уже упомянутом мною сайте http://polemical.narod.ru.

- То есть, если я вас правильно понял, вы считаете, что у нас нет никакого литературного процесса?

- Конечно. Да так и не я один считаю. Тут я услышал по «Культуре» разговор Анатолия Макарова с профессором и преподавателем Литинститута Евгением Сидоровым и позвонил на радиостанцию. Сидоров сразу меня вспомнил, а я задал только один вопрос: считает ли он, что у нас есть литературный процесс, - на что он коротко ответил: «Нет». Да не может быть никакого литературного процесса без острой литературной полемики. К тому же в наше время он невозможен и без участия в такой полемике TV, а на наших каналах я её не вижу.

- А в чём, на ваш взгляд, причина такого положения?

- Серость наших толстых литературных журналов и, в частности, отделов критики. Они блюдут какую-то мифическую корпоративную этику, фактически покрывая низкий уровень друг друга. У нас в журналах нет ни настоящей прозы, ни настоящей критики, нет её и на TV, поэтому имеет место подмена настоящего литературного процесса фальсификатом. Кому же в такой ситуации захочется всё это обнажать?

- Вы сказали, что у вас в компьютере есть настоящая проза? Это действительно так?

- Да, я за свои слова отвечаю. Я, например, с ходу могу назвать двух прозаиков первой величины. И ещё человек шесть-восемь очень хороших прозаиков, которые сделали бы честь любому журналу. Это помимо общеизвестных имён. А я и «собирал»-то их недолго, что подвернулось под руку, убедился, что проза есть, и бросил это занятие, потому как дело бесполезное. Я ведь ничего им предложить не могу, могу только похвалить, и всё.

- Вы действительно можете их назвать? Ну хотя бы первых двух?

- Пожалуйста: москвич Виктор Гусев-Рощинец и петербуржец Анатолий Михайлов. Это писатели со своим, узнаваемым стилем, своими темами. Это моё поколение: Гусев - 1938 года рождения, Михайлов - 1940-го. Но наверняка есть и другие - я полагаю, в каждом поколении есть талантливые прозаики, а сегодня уже созрели для серьёзной прозы 30- и 40-летние. Я только в прошлом году научился делать простейшие информационные сайты, а то я бы уже давно сделал сайт по русской прозе. Но сам факт нашего интервью вынуждает меня поторопиться - мне не хотелось бы быть голословным. Я думаю, образцы прозы трёх десятков талантливых живых, действующих прозаиков, которые для начала будут представлены на моём сайте http://ruproza.narod.ru, окажутся достаточно наглядными, чтобы стало понятно, что критике тут есть о чём поговорить¹.

- Как я понял из вашего интервью Станиславу Кучеру на канале «Совершенно секретно», ваши интересы в пушкинистике не ограничиваются одним Александром Лацисом. Кого бы вы назвали из современных талантливых пушкинистов?

- За последние 10 лет в литературе о Пушкине произошёл настоящий взрыв. Именно здесь и пробились талантливые авторы, которые дали пищу для серьёзных размышлений и для обсуждения: Альфред Барков («Прогулки с Евгением Онегиным», 1998), Александр Лацис («Верните лошадь!», 2003), Николай Петраков («Последняя игра Александра Пушкина», 2003 и «Александр Пушкин. Загадка ухода», 2005), Валерий Чудинов («Тайнопись в рисунках Пушкина», 2005) и Татьяна Буслова («Тайна Дон-Кихота», 2005 и 2008).

И вот тут становится понятным, почему эти книги замалчиваются и отторгаются нашей пушкинистикой: Пушкин оказался им не по зубам, и теперь все свои книги им надо переписывать - да ещё со ссылкой на ненавистных им «дилетантов», формально не имеющих филологического образования, но полностью переворачивающих наши представления о жизни и творчестве поэта. В самом деле, Барков по формальному образованию был горным инженером, Петраков - математик, Чудинов - философ, кандидат физико-математических наук, Буслова, как и я, окончила МАИ (хотя недавно она окончила и университет Сервантеса - но это чисто языковой университет, она изучала испанский); среди названных только Лацис имел филологическое образование - он закончил Литинститут.

 Как оказалось, Пушкин был гениальным мистификатором и зашифровал не только секреты своего происхождения и своей смерти, утаённой любви и сожжённой главы «Онегина», но и смысл главных своих произведений: «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», «Повестей Белкина», «Медного всадника», «Графа Нулина», «Полтавы». Едва ли не в каждом рисунке Пушкина есть тайнопись, а в сказках о царе Салтане и о мёртвой царевне им зашифрована летопись деяний масонского ордена в России.

В этой ситуации наша официальная пушкинистика «ушла в подполье». Им не осталось ничего больше, кроме как замалчивать эти открытия и делать вид, что ничего и не происходит. Между тем ситуация - нешуточная.

Дело-то ведь не только в том, что Пушкин - автор сказки «Конёк-Горбунок». Это мы как-нибудь переживём, да и Пушкин, устраивая эту мистификацию, понимал, что отдаёт свою сказку надолго, - хотя и сделал всё возможное, чтобы потомки догадались о его авторстве. Лацис и догадался. Хуже другое: нам со школьной скамьи вдалбливают в головы превратное представление о романе «Евгений Онегин». Банальности вроде «кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» произносит рассказчик, а не Пушкин, а мудрых мыслей в романе по замыслу Пушкина нет - и быть не может. Из-за того, что нами не понято, что рассказчик в романе - посредственный литератор Евгений Онегин, а не Пушкин, мы и смотрим на него «не с той точки», воспринимая банальности Онегина за мысли Пушкина, причём Пушкин-мистификатор сделал немало, чтобы роман не был разгадан его современниками, посмеявшись и над ними, и над всеми нами.

Книга Альфреда Николаевича Баркова, в которой изложен этот подход к пушкинскому роману, в России не издана; между тем она должна стать учебником для филологических отделений наших университетов и педагогических вузов, а журналу «Вопросы литературы» уже давно следовало бы открыть на своих страницах её обсуждение.

Пушкин - гений, он был и гениальным мистификатором. Но, главное, Пушкин был очень серьёзным писателем. Роман «Евгений Онегин» - самое серьёзное и глубокое произведение русской литературы и до сих пор остается таким. Более того, его главная мысль (посредственность - всегда убийца таланта) сегодня актуальна, как никогда, что, кстати сказать, и подтверждается поведением нашей официальной пушкинистики по отношению к перечисленным мною авторам.

- Эта формула годится не только для литературы...

- Конечно,  она универсальна. И из экономического кризиса мы не вылезем до тех пор, пока нашей экономикой не займутся талантливые люди. Как шутил Валентин Лукьянов, «все хорошее сделано лучшими», и это не изменится никогда...

- Но, может быть, можно прорвать эту «блокаду»? Я имею в виду не только пушкинистику. Что если нам устроить круглый стол - для начала в нашем журнале? Мы бы пригласили Льва Аннинского, Инну Ростовцеву, она наш автор; я полагаю, и Евгений Сидоров не отказался бы принять участие; можно пригласить и других критиков. Для начала можно было бы поговорить «о Валентине Лукьянове и не только о нём» - как бы продолжить тот круглый стол 1973 года и тему вашей статьи 20-летней давности - и хотя бы начать разговор о состоянии современной поэзии и прозы? Если разговор окажется интересным и плодотворным, я думаю, мы постараемся со временем перенести его и на TV. Вы готовы принять участие в таком разговоре?

- Я-то готов...

Беседовал Максим Лаврентьев

1  Поскольку «ЛУ» является литературно-критическим журналом, в котором мы не можем публиковать многостраничную художественную прозу, то результатом нашей беседы с В.А. Козаровецким стало обращение редакции в обновляющийся сейчас журнал «Москва» с просьбой внимательно рассмотреть произведения предложенных им авторов на предмет возможной публикации. - М. Л.

< Предыдущая		Следующая >