Литературная учеба

ЛУ №5/2009

Рубрика "Субъектив"

Александр Журов

В объятьях липких паутины

Новый роман Романа Сенчина носит имя короткое, простое и в некотором смысле монументальное — «Елтышевы» («Дружба народов», № 3, № 4 , 2009). И наши ожидания не обманываются — это на самом деле семейная хроника,  только в сокращённом варианте. Небольшая история вымирания рода. По масштабам, конечно, до романа не дотягивает, как-то мелковато всё, но сам факт появления такого произведения интересен. Сенчин, кажется, окончательно преодолел автобиографизм и твёрдо встал на путь «чистого» сочинительства. Стиль его от этого не изменился, но приобрёл ещё большую уверенность и укоренённость в окружающей нас бытовой картинке. Всё-таки Сенчин пишет лишь о том, что сам знает хорошо. «Елтышевы» — продолжают основную тенденцию сенченской прозы — неуверенность, бессмысленность, безысходность, ненадёжность и в то же время предзаданность жизни здесь доводятся до логического (именно логического) конца. Страх за собственное благополучие мучит, кажется, всех героев писателя — не зря одно из его произведений называется «Лёд под ногами». В новом романе Сенчин методично (иногда возникает мысль, что даже с неким удовольствием садиста — настолько нарочито бесстрастно он это делает) описывает, как люди под этот лёд проваливаются. Причём в центре внимания находится уже целая семья, а не один или два героя.

«Сенчин как заразы боится литературной лжи и может писать единственно о том, что знает подлинно», — пишет Ирина Роднянская. Но что же это он знает? «Меня и ругают за то, что передаю действительность один в один. Требуют правды художественной, а не только жизненной»¹, — говорит Сенчин в интервью Захару Прилепину. Стало быть, знает он жизненную правду.  Если так, то положение человека на самом деле ужасное, после чтения Сенчина остаётся только лечь и умереть.

«И представлялись скорые неотвратимые часы, когда нужно будет упаковывать, сортировать, вытаскивать мебель, куда-то её грузить... Валентина Викторовна боролась с желанием бросить нож, сесть на табуретку, зажмуриться. Не быть».

Сенчин создаёт ад повседневности, мир человеческой несвободы, беспомощности. Следует обратить внимание на саму интонацию сенчинского повествования — она подчёркнуто отстранённая, это механическая фиксация произошедшего, без передачи какого либо человеческого отношения к нему. Сенчин является документалистом, отражающим социальную фактуру  ускользнувшего момента, и прелом­ляющим её в некотором экзистенциальном ключе. Но он не знает правды жизни. Он знает обыденность, быт, но в его мире нет места человеку. Герои его произведений не столько люди, сколько объекты социально-бытовой действительности, бессильные и пассивные (проблески активности гаснут моментально). Художественный мир Сенчина бесчеловечен по своей природе. Сенчин полностью погружён в объективированный, отчуждённый от подлинной жизни мир природы и социума. И он замечательно фиксирует этот мёртвый мир, наглядно показывает власть необходимости — но того абсолютно реального просвета, который возникает в любви, в творческой активности человека, того духовного преображения, прорыва — свободы, смысла, Бога — он не знает, не видит, не признаёт. Субъективное, человеческое измерение в его произведениях,  по сути, отсутствует. Внутренняя жизнь героев оказывается тотально обусловлена внешними обстоятельствами, социальными и природными. Она и написана как естественное продолжение окружающей среды. Не более. Это не живые герои, это герои-функции. Сенчина считают  реалистом, но подлинная реальность, которая коренится всегда в субъекте, которая есть истина, которая есть Дух, ему как писателю недоступна и скрыта от его дотошного взгляда.

В связи с Сенчиным мне хочется вспомнить реалиста иного, чья жажда правдивости была даже более радикальной — Эрнеста Хемингуэя. По Хемингуэю правда художественная неотделима от правды жизненной, а фиксация факта ничего не стоит без творческого осмысления и преображения.

«Работа писателя — говорить правду. Его верность правде должна быть такой беззаветной, что вымышленное им на основе опыта событие отольётся в описание, куда более правдивое, нежели фактический отчёт, о чём либо подобном. Факты могут быть освещены неверно, а настоящий писатель использует время и талант, чтобы достичь в произведении совершенной истинности»²

Не раз Хемингуэй рисковал собственной жизнью, чтобы написать свою простую честную фразу. Его правда всегда активная, экзистенциальная, это правда человека живущего и борющегося с бессмысленностью окружающего мира. Как бы скверно не было, хемингуэевские герои знают радость жизни. Они радуются простым вещам: еде, питью, общению, покою, любви — даже сугубо телесной. Мир для них место для реализации, место, где нужно и возможно стать человеком. Мир открыт, принципиально не завершён — и последнее слово за человеком. Хемингуэй справляется со своей работой — он говорит правду, жизненную правду борьбы человека за самого себя, за человека в себе; он утверждает изначальную свободу человека в мире несвободном, злом и враждебном, он утверждает непрекращающуюся борьбу за эту свободу. «Человека можно уничтожить, но его нельзя победить»³. Победа или поражение — это не столь важно, ведь победитель не получает ничего, кроме утверждения своего человеческого достоинства, своей свободной воли — а это не зависит от исхода борьбы, человек всегда побеждает — если находит силы сражаться.

Но Сенчин не знает такого человека — он знает человека уже побеждённого и пригвождённого, переставшего драться за себя, деперсонализированного и объективированного. И это выдаётся за правду жизни. А жизни-то уже нет. Жизнь кончилась, осталась за пределами произведений Сенчина — не ищите её там — вы найдёте лишь поле битвы и трупы. Эти вот трупы он описывает — тщательно и детально. Его мир завершён — всё уже решено. Что тут скажешь? — некоторые старятся раньше, чем успевают начать взрослеть.

И если в каких-то прежних произведениях сохраняется ещё надежда на чудо преображения («Вперёд и вверх на севших батарейках», например), то в «Елтышевых» она отсутствует полностью. Намёки на неё настолько слабы, что теряются в общей тональности романа. Человек у Сенчина изначально бессилен. Новый дом — символ возрождения семьи Елтышевых, оказывается не построенным не потому, что нет денег (сначала их действительно нет, но потом семья продаёт гараж, соглашается торговать спиртом и средства появляются), — для этого у Елтышевых не хватает воли, духовных сил — их и с начала-то было немного, а под ударами судьбы они истощаются полностью. Как-то сразу угадывается, что все попытки семьи подняться со дна социума, наладить достойную жизнь обречены на провал. Этих попыток было несколько, и, видимо, задумывались они для создания некой интриги, но интрига не получилась. Атмосфера обречённости обволакивает с первых строк, ужас повседневности (нагнетаемый во многом искусственно) захватывает полностью. Но безысходность, бессмысленность реальности у Сенчина утверждается не столько объективными обстоятельствами, сколько пассивным приятием этих обстоятельств человеком — то есть бессмысленность опирается на субъект, на его неспособность воплотить смысл.

К сравнению: у Маркеса в его повести «Полковнику никто не пишет» ситуация принимает характер объективно ещё более безысходный, нежели у Сенчина. Полковник оказывается в ужасном положении — он стар, болен, у него практически нет средств к существованию, совсем недавно потерял сына и в соседней комнате задыхается от астмы его жена — но он всё ещё человек и он утверждает свою силу и независимость, он утверждает победу Духа. Поэтому вся атмосфера повести приобретает характер преодоления действительности. У Сенчина же  действительность непреодолима в принципе.

В «Елтышевых» мы находим героев практически лишённых индивидуальных характеристик. Николай Михайлович Елтышев — типичный милиционер, дежурный по вытрезвителю. Тип вроде бы не «отрицательный», но и симпатии не вызывающий — обиженный на жизнь и на самого себя. Этот герой вызывает чувство презрительной жалости. Зла он никому не желает (обирает посетителей своего заведения по возможности, да и только) — просто устал от жизни, хочет покоя, надёжности. В общем, самый обычный работник милиции, каких много.  Именно по его вине на семью неожиданно сваливается столько бед. От раздражения он набивает изолятор недовольными клиентами и несколько из них чуть не погибают. «А что Николаю делать было? Эти буянили, вырывались, другим трезветь мешали, вот он и запер в изолятор. И как просчитаешь, на сколько кислорода хватит, как оно все получится? Разве ж он знал, что так — у пятерых отек легких, в реанимацию пришлось класть, еле откачали». После этого случая Елтышева выгоняют с работы, дают условный срок и выселяют из ведомственного жилья. Семья вынуждена ехать в вымирающую деревню к тётке и как-то устраивать там свою жизнь. Таким образом, история бедствий семьи начинается с неосознанного отказа человека от личного, ответственного и свободного отношения к происходящему. Елтышев поглощён атмосферой вытрезвителя и действует машинально, не осознавая последствий своих действий, не осознавая себя деятельным субъектом. И к себе, и к людям он относится как к объектам, втиснутым в определённую рамку. Остальные герои романа тоже типичные и тоже полностью объективированные, намертво вписанные в социальную среду. Сенчин делает, безусловно, убедительный оттиск этой среды. В этом его своеобразная сила — в этом же его огромная слабость. Он не способен пойти дальше очевидного факта.

Сенчина, конечно, можно воспринять и как обнажающего пороки современного общества. Он отлично рисует портреты типичных людей в типичных обстоятельствах нашего времени. Но такое понимание очень поверхностно и не выявляет главной проблематики творчества этого писателя. Экзистенциальный ужас обыденности не имеет прямой зависимости от развития социума. Сенчин ставит проблему изначальной ущербности мира и невозможности полной реализации человека в этом мире. Это неоспоримая истина объективированного бытия. Но из этого никак не следует отсутствие смысла, если не воспринимать человека как один из объектов окружающего мира. Но Сенчин видит человека именно так, то есть не видит вовсе. Он видит лишь его следы на грязном асфальте. Единственный выход из мёртвого царства социальной обыденности, которое так хорошо знает Сенчин, — это Дух. Но в его произведениях отрицается сама возможность Духа, отрицается и тайна личности, и тайна жизни и он естественным образом приходит к тотальной бессмысленности существования.

В  «Елтышевых» Сенчин довёл свою художественную систему до логического конца и окончательно зашёл в тупик. Возможность творческого движения по прежней траектории для него во многом исчерпана. Раньше Сенчин последовательно развивал изначальные тенденции своего художественного видения, но вот взгляд его во всех подробностях высветил стену, которой мы все придавлены, а биться в неё головой сил у него как будто бы нет. И что же дальше? Ведь кроме стены для него как для писателя, похоже, ничего не существует. Когда я читаю Сенчина, у меня всегда возникает вопрос: «Зачем мертвецам писать книги, если они не верят в воскресение?»