Литературная учеба

ЛУ № 1/2010

Рубрика "Книгоноша"

Пламя искания. Антология критики. 1958— 2008. — М.: Литературная Россия, 2009. — 496 с.

Антологии прозы и поэзии выходят довольно часто — по нескольку выпускаемых разными издательствами книг в год. Тем интереснее и уникальнее этот сборник, объединивший под своей обложкой не отрывки из романов и повестей или небольшие подборки стихов, по которым всегда очень трудно судить об их авторе, а критические статьи, публиковавшиеся в еженедельнике «Литературная Россия» на протяжении пятидесяти лет. В книге собраны отзывы критиков (а также и самих писателей) на самые яркие литературные события второй половины XX — начала XXI вв., что позволяет читателю с достаточной лёгкостью разобраться в основных течениях различных периодов и понять намечающиеся тенденции дальнейшего развития современной литературы.

Характер статей самый разнообразный. Это и отклики на появившееся в толстом журнале новое произведение или на только что вышедшую книгу, и дискуссия на тему текущего литературного процесса, и ответы на вопросы анкеты, и рассуждения о том, что такое критика в самом широком значении этого слова. Чувствуется, что более всего на протяжении предлагаемого временного промежутка «внимательных читателей» интересует проза, — статьи Владимира Бушина, Константина Симонова, Владимира Курбатова и многих других посвящены именно прозаическим произведениям. Схвачены и прокомментированы основные особенности развития прозы, приведены статьи, повествующие о судьбе рассказа, русского национального романа, стиле и языке молодых прозаиков. Не остаётся, конечно, в стороне и поэзия — в книге собраны рецензии на стихи Ахматовой, Рубцова, Гамзатова, Твардовского, Рейна, обзоры поэтических сборников, альманахов, журналов. Досталось от собратьев по перу и самим критикам — например, Михаил Синельников довольно убедительно доказывает несправедливость оценок Льва Аннинского и Олега Михайлова, критикующих современную прозу. Любопытны и размышления самого Аннинского, озаглавленные «Из дневника критика», но представляющие собой не дневник в привычном понимании, а скорее эссеистическую попытку объяснить самому себе и окружающим, каким должен быть настоящий критик и какие творческие цели он должен ставить перед собой. О том же самом рассуждает Валерия Пустовая и некоторые другие авторы антологии.

Таким образом, «Пламя искания» выполняет роль своеобразного зеркала, отражающего появление новых авторов, книг, направлений и понятий, показывающего современному читателю отношение отечественных критиков и литературоведов разных поколений к литературному процессу. Читать эти обширные, порой прямо противоположные друг другу отзывы на художественные тексты порой ничуть не менее интересно, чем сами произведения.

Екатерина Ратникова

 Herold Belger. Das Haus des Heimatlosen. Roman. — Berlin, 2009. — 430 S. [Герольд Бельгер. Дом бездомного. Роман. — Берлин, 2009. — 430 с.]

К 75-летнему юбилею известного казахстанского писателя, переводчика, критика Герольда Бельгера в Германии на немецком языке переиздан его роман «Дом скитальца». С учётом истории российских немцев, в 1941 году депортированных в отдалённые районы СССР, название книги в переводе на немецкий язык углублено: «Das Haus der Heimatlosen» («Дом бездомного»).

Дом, в котором жил Герольд Бельгер, в семилетнем возрасте депортированный из Поволжья в Казахстан, к сожалению, не сохранился. Аульчане не догадались открыть в этом доме музей творчества земляка или музей депортации, безмолвный укор истории. Своеобразным музеем депортации стал роман Герольда Бельгера, вобравший в себя исторические факты того нелёгкого времени, в том числе автобиографические (история мальчика Гарри).

Переводчица романа Кристиане Лихтенфельд (Kristiane Lichtenfeld) достойно справилась со своей задачей, хотя перевод и был усложнён из-за казахских и немецких вкраплений в русский текст оригинала.

Поиски дома (родины) автор начинает уже с эпиграфа, взятого из А. Ахматовой: «Но где мой дом и где рассудок мой?» Оглавление романа, состоящего из трёх глав, говорит о внимании автора к человеку: главы названы по именам героев — «Давид», «Христьян», «Гарри». Между возрастами этих героев — примерно 10 лет: главы прослеживают судьбы трёх поколений российских немцев, семьи Эрлихов-Вальтеров.

Трудармия в романе показана глазами Христьяна Эрлиха, лиричного, интеллигентного, душевно хрупкого юноши, и поэтому страшна вдвойне. Описанный Бельгером распорядок дня трудармейца показывает, как тяжело было выжить даже крепким, привыкшим к физическому труду людям, не говоря уже о Христьяне, молодом учителе, или, к примеру, музыканте Оскаре. Оба они умирают — Оскар в трудармии, Христьян после освобождения. 

Если Давид Эрлих «считал главным достоинством, первым признаком и необходимостью нового советского человека культивировать в себе всё русское», то его младший брат Христьян, наоборот, «подчёркивал свою немецкость». Юноша великолепно знал литературный немецкий язык, читал немецких писателей, заучивая фрагменты их произведений наизусть, собирал деревенский фольклор. Христьяна коробило, когда трудармейцы, защищаясь от обидных прозвищ, меняли свои имена на русские. С образом младшего Эрлиха в роман привносятся немецкие песни, пословицы, строки стихотворений. И хотя поёт песни и вспоминает пословицы в романе не только Христьян (но и Давид, и Олькье), именно его образ окружён особой фольклорно-литературной аурой. Юноша обнаруживает в немецких песнях сквозные мотивы  утраченной родины, скитаний, странничества — историческую правду извечных немецких междоусобиц, войн, выселений.

Радостью для Христьяна было увидеть фотокопию карты Поволжья, чудом сохранившуюся у Давида. Братья Эрлихи рассматривают карту, и автор описывает стёртую с лица земли Республику немцев Поволжья, её столицу город Энгельс, луговую и горную части, кантоны, реки, леса, дороги. «Карта родины, которой нет…» Братья даже не имеют права повесить карту любимого края на стену: «Увидят, донесут, по головке не погладят…» Христьян старательно воспроизводит на чертеже родительский дом, не в силах мысленно проститься с родным жилищем.

С разных точек зрения смотрит автор на изображаемые события, в том числе глазами ребёнка, своего альтер-эго Гарри Вальтера. Немецкий мальчишка успешно, лучше всех, учится в казахской школе.  Но ему отказано в возможности не только получить медаль за отличные успехи в школе, но и поступить в вуз. Превосходно говорящий на казахском языке, владеющий русским, абитуриент Гарри Вальтер остаётся для приёмной комиссии в первую очередь немцем, то есть человеком без родины, без паспорта, без прав. Гарри всё же становится студентом, но вынужден и дальше проходить суровую инициацию в счастливую жизнь через «ритуальные» беседы с комендантом.

У романа — настоящий хеппи-энд, до конца понятный лишь людям, пережившим депортацию. Немец Гарри Вальтер не только становится студентом, но и получает паспорт. Никакое другое событие не могло бы стать более полноценным счастливым финалом для романа Г. Бельгера.

Елена Зейферт

Ольга Новикова. Гуру и зомби. Роман. —  М.: Центрполиграф,  2009. — 190 с.

«Гуру и зомби» — новый роман московской писательницы О. Новиковой,  вновь обнаруживший её принадлежность к неонатуральной школе. Как и другие писатели  этой школы — М. Палей,  Л. Габышев,  Л. Петрушевская, Новикова обладает особым вниманием к острым социальным проблемам. Интересно и точно нарисованы в новой книге разные типы российской интеллигенции в период перестройки: доктор химических наук,  превосходно моющая полы в офисе бизнесмена Василия; безымянная пенсионерка-учительница или врач,  подрабатывающая торговлей свежайшими пионами; в прошлом талантливый художник-акварелист Вадим, ныне нищий, умирающий на улице. Всех этих второстепенных персонажей романистка выразительно описывает несколькими штрихами,  и эти герои получают право на существование в произведении.

Второе,  что получилось в книге и сделало её интересной, — выдвижение в центр произведения актуальной проблемы духовных поисков со­временных  русских горожан, поисков  религии, обновленной или новой. Засилье материальных интересов в России последнего двадцатилетия и стремление «заслониться от жёсткой непредсказуемости жизни» (с. 29) привело,  в частности,  к нехватке духовности и острой тяге к ней. Из данной проблемы в произведении вытекает вопрос о феноменах гурения и зомбирования в жизни современного человечества.

В этой связи гуру Нестор и его паства, среди которой крупным планом изображён Георгий, сын известной художницы Веры Васильчиковой, приковывают основное внимание автора и читателей. Правда, новая религия охарактеризована весьма скупо,  подчёркнута лишь её суть: «Чтобы туда вмещался и нервный Христос, и нирванный Будда. Молитва и медитация (каждому — своё), которым учатся на его занятиях,  помогают стать свободными, независимыми. Должны помогать» (с. 64). Феномен гуру в романе раскрыт больше в психологическом, нежели в философско-идеологическом аспекте, как и феномен зомби. На примере судеб Нестора и Геры автор приводит читателей к выводам: стремление стать гуру обусловлено «волей к власти» «ловца человеков», чаще всего пагубной для тех, кто попадает в его сети, и для него самого. Учась управлять людьми,  Нестор «старался скрыть себя истинного от людей,  а вышло,  что именно себя самого от себя скрыл» (с. 63). Готовность быть зомби в романе О. Новиковой — что-то вроде психической болезни, совмещающей в себе два полярных состояния — покорность и агрессивность, и наиболее тяжелая форма такой болезни  ведёт к гибели.

Распадается из-за фанатической преданности гуру семья молодого мужчины. Среди окормляемых  гуру есть такие,  которые готовы завоевать его любовь ценой преступления (секретарь группы Капитолина).

Феномен зомбирования особенно необычно осмыслен применительно к характерам и судьбам двух близнечных сестер Юны и Юли. Вообще близнечная тема — одна из любимых автором,  это глубоко личная и по­этому удачно разрабатываемая тема. Ведущая роль старшей по отношению к младшей обусловлена здесь генетически и психологически.  В данной сюжетной линии Юля,  привыкшая,  что за неё в жизни всё решает старшая сестра,  закономерно становится одной из слушательниц-зомби Нестора и в конце концов погибает. Что же,  предостережение современному обществу дано вполне убедительное.

Наиболее конструктивен иной путь: от зомби к свободной личности. Такова внутренняя эволюция бизнесмена Василия. 

Что касается поэтики романа, то удачна в нём несобственно-прямая речь, которой написан почти весь роман, инструментованная интеллигентским сленгом. Вместе с тем явно излишни  натуралистичность,  уместная в постмодернизме,  так как там она входит в эстетическую установку писателей, и неуместная в реалистическом произведении; сниженная лексика («задница на выразительном отлёте», с. 32), варваризмы («предложил себя как бы в бодигарды», с. 29) и речевые небрежности («вдруг завтра ещё больше поплохеет?»,  с. 9).

Татьяна Давыдова

Александр Васькин, Михаил Гольдштадт. От снесённого Военторга до сгоревшего Манежа. — М.: Спутник +, 2009. — 400 с.

Нельзя сказать, что это путеводитель в чистом виде, хотя некоторую «экскурсионную» функцию книга и выполняет. Например, показывает нам дом и рассказывает краткую историю его появления — в каком веке, в каком году, кем построен. А затем начинается самое интересное — истории людей, которые жили в этих домах — любили, творили и умирали. Вот, например, в доме 3 по Среднему Кисловскому переулку жила Екатерина Васильевна Гельцер — балерина, «которая стала выступать на сцене с восемнадцати лет и танцевала почти до семидесяти пяти!» А на улице Манежной, в доме 9, — Ленин неоднократно посещал Инессу Арманд. «…и у вождей тоже бывает личная жизнь. И лишь потому, что Инесса Арманд была частью личной жизни самого скромного большевика на свете, она и притягивает к себе сегодня столько внимания. Но упоминая о ней в связи с Лениным, практически не говорят о ней как о человеке. Кто она была, из какой семьи, как её, чистокровную француженку, воспитанную в семье богатейшего капиталиста, занесло в Россию?» Александр Васькин об этом рассказывает.

Вот чем особенно интересна книга. Она разжигает желание пойти и посмотреть на тот дом. Другими глазами начинаешь смотреть вокруг. Вот ходишь ты мимо того или иного здания каждый божий день и даже не задумываешься, что они — живые. Жилые дома хранят в себе столько воспоминаний, сколько тебе не накопить за всю жизнь! И читая главу за главой историю древнейших московских улиц, начинаешь потихонечку понимать весь драматизм их существования, невольно проникаешься к ним уважением.

Вот, например, история горельефов на фасадах Российской государственной библиотеки. Видели их, безусловно, все, кто хоть раз проходил мимо или пользовался здесь библиотечными услугами, но лишь единицы знают, что бронза, из которой выплавлены изображения Горького или Гоголя, — это бывшие колокола уничтоженных московских церквей…

Книга превосходно иллюстрирована. Интересно то, что это не одинаковые картинки, показывающие нам дом, о котором ведётся рассказ, — так было бы в скучном путеводителе. Фотохудожник М.Г. Гольдштадт представляет здания в разных временных ракурсах. Воздвиженку, 8 мы можем увидеть в конце XIX века, в начале XX века и в 2000 году, а Моховую, 3 — в XIX, XX веках и в 2002 году. А еще мы можем взять книгу, пойти, скажем, в Малый Кисловский пер., 4 и посмотреть на тамошний дом в 1905 году, 2002 и в нынешнем. И сравнить — каким он был и каким стал сейчас. Что изменилось, что исчезло, что прибавилось? 

Александра Горелая

Ольга Меерсон. Персонализм как поэтика: Литературный мир глазами его обитателей. — СПб.: Пушкинский Дом, 2009. — 432 с.

Книга Ольги Меерсон — человека и автора разностороннего, «исследовательницы» и профессора — оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, это, конечно, Труд. И при этом качественно, эстетично оформленный (встречают, как известно, по одёжке). Книга представляет собой аккуратный томик в 400 с лишним страниц. На обложке — репродукция картины Фра Филиппо Липпи, от которой так и веет поэзией. Ещё одна радость — издательство. Это славный Санкт-Петербургский Пушкинский Дом. Заглянув в конец книги, увидим внушительную библиографию и краткую биографическую справку об авторе.

Но что же внутри?

В аннотации значится: «Книга рассчитана на широкий круг читателей». Однако само название книги «Персонализм как поэтика» уже не предполагает широкого круга читателей. То же — с названиями глав, то же, собственно, с содержанием монографии.

Автору, бесспорно, удалось вывести к читателю несколько интересных идей. Например, идею автора как субъектного организатора произведения или идею об интертекстуальном полифонизме. Труд оправдан уже хотя бы этим, а также своей способностью вызывать желание немедленно взяться за источник. Не объясняя, к примеру, как именно ситуация выглядит для героини пушкинской «Метели», не проникая (да и не имея такой возможности) в сознание Марьи Гавриловны, автор пишет: «Слова ‘‘так это были вы!’’ заставляют <…> пересмотреть весь его <Бурмина> рассказ с её точки зрения». И руки сами тянутся к томику Пушкина: ведь понять, как именно расценивает ту или иную ситуацию сам герой произведения, не то чтобы непосильная задача. Понять несложно, а вот объяснить, подобрав правильные слова, — возможно ли? По крайней мере, автор монографии ставит перед собой такую задачу. Понимается она так: Меерсон хочет показать нам (именно показать, а не рассказать или представить — то есть автор здесь гонится за истиной, а не за правдоподобием), как вымышленный герой смотрит на вымышленный мир, не забывая при этом, кто этот мир вымыслил. Задача хитра и многосложна. И так же хитро и многосложно автор пытается её решить.    

К истине, жемчужинами вспыхивающей то тут то там, приходится пробиваться сквозь толщи «учёного» языка. «Мы мудрецами кажемся, блистая учёнейшими терминами», — сказал Чосер. К сожалению, подобные «блистания» порой наносят большой урон ясности произведения. «Зачем просто не сказать лошадь?», пусть даже речь идёт не о прозе (как в заметке Пушкина), а о монографии. Некоторые предложения приходится перечитывать по два раза, лишь для того, чтобы уловить смысл — и не всегда из-за терминологии, а просто оттого, что слова там стоят не совсем на своих местах. Всё это можно было бы назвать косноязычием, если бы несомненный ум и знания автора подвергались сомнению. Но сомнению они не подвергаются. Из текста прекрасно видно, что автор осведомлён во многом. И даже слишком видно, а книга от этого интереснее не становится. Иногда автор позволяет себе надеть маску Глупости, назвать себя «Олей Меерсон» или вставить в скобках какой-нибудь полунаивный-полуироничный вопрос — но Глупость эта, как у Эразма, отнюдь не глупа. Особого смысла в таком маскараде нет — ведь за ним снова поджидают субъект, объект, дискурс и «конфликтное скрещение хронотопов». Стиль повествования скачет: в научность бабочкой залетает метафора, в любопытное наблюдение — очередная «глупость». Автор то лезет из собственного текста, то, наоборот, лезет в текст — и не даёт спокойной жизни своему детищу. Автор настолько хочет присутствовать в своём тексте — со своим прошлым и настоящим, религиозными взглядами и половой принадлежностью, — что просто разрывает его. «Автор настоящей книги (вполне реальное лицо, кстати, и пока живое, вопреки прогнозам Барта о необходимости смерти автора для жизни текста)…» — пишет Меерсон. И в этом нет никаких сомнений. Автор жив. Но текст — мёртв.    

Елена Станиславская