Литературная учеба

Уважаемая редакция!

Призрак бродит по русской литературе. Призрак постмодернизма. И ладно бы если просто себе бродил, а то он ещё «будоражит творческие умы», паясничает, матюгается, занимается «подрывной работой в движении людей к упорядоченной, системной единой картине мира»… Автор кавычек здесь и далее везде  — В.П. Даниленко, доктор филологических наук, профессор, завкафедрой общего и классического языкознания Иркутского государственного лингвистического университета (ИГЛУ), выводящий  на страницах «Литературной  учебы» это вредоносное течение на чистую воду. В № 3 «ЛУ» в рамках операции «Контртеррор» Валерий Петрович подверг зачистке современную поэзию от хаотистов-нигилистов, в № 4 были взяты в разработку и подрывники-прозаики. Попал под раздачу и В. Пелевин с «Чапаевым и Пустотой» (статья «Два пути к постмодернистскому хаосу»). С аввакумовским неистовством мечутся с кафедры языкознания громы и молнии в дзен-пелевинскую пустоту. Вот ведь как порой затейливо пересекаются различные реальности в пространстве и времени! Ведь именно в Иркутске, замечательном граде на Ангаре, по версии романа В. Пелевина, в суровые годы Гражданской войны ответил за всё командир Азиатской дивизии симпатичнейший барон Юнгерн. А в нашу кризисную годину оттуда, из далёкого сибирского иглу, призывается к ответу уже и сам автор романа. За что? Да тоже за всё! И за мелкое хулиганство — показ читателям языка, причём «без всякого стыда и совести»; и за подлог документа за подписью тов. Ургана Джамбона Тулку VII;  и за «клевету на достойных людей»; и за «фальсификацию исторической правды»; и за антисоветскую деятельность — «разрушение менталитета советского народа» в корыстных целях своими произведениями! Вот так! Сильно сказано! Теперь  несколько слов защите.

Первое. Роман В. Пелевина «Чапаев и Пустота» написан не только в определённом месте и в опредёленное время, но и адресован определённым людям, имеющим необходимый понятийный аппарат, прочитавшим предварительно ряд определённых книжек (каких? Сейчас не об этом!). «Чапаев и Пустота» — чтиво для подготовленных. Существует такое ранящее гордыню изречение: «Маленькому знанию не понять большое». Какой там контекст, текст бы разобрать! Без определённой внутренней настройки, конечно, всё будет совершенно не резонансно и представляться только лишь как «околесица» и «враньё, не знающее границ». Только вряд ли околесица способна опрокинуть «незрелые читательские умы», о состоянии которых тревожится  доктор В.П. Даниленко, в зияющую бездну хаоса, наполненную туманом и мраком. В лучшем случае незрелому уму текст романа покажется прикольным, в худшем — непонятным. Потому что понимать нечем. Ведь с разного уровня знания всё видится принципиально по-разному. Так уважаемый языковед видит в рояле, стоящем в комнате чекиста Фанерного, пианино, а в талантливом произведении (для всех, но не для каждого), написанном замечательным языком, лишь язык, показанный ему автором. Прав был Конфуций, когда говорил: «При разных принципах не найти общего языка».

Второе. О главной идее романа по версии профессора В.П. Даниленко — проповеди пустоты и бессмысленности жизни. В этой связи припоминается известный милицейский протокол из «Кавказской пленницы»: «…а потом, на развалинах часовни… — Простите, а часовню тоже я? — Нет, это до вас, в XIV веке». Бессмысленность жизни — это не изобретение внедрившихся в многострадальную русскую литературу агентов мирового постмодернизма. Это индивидуальный опыт переживаний, приходящий к человеку в силу различных причин на протяжении всей истории. Можно вспомнить ставшие известными и  «арзамасский ужас» Л. Толстого, и момент истины принца Гаутамы в VI в. до н. э. Если этот человеческий опыт вдумчиво обобщить, то обнаруживаются  две новости. Одна плохая, другая хорошая. Начнём с плохой. Плохая: да, жизнь пуста и бессмысленна…   Хорошая: истина о том, что жизнь пуста и бессмысленна, делает человека свободным в выборе собственных идеалов, не навязывая ему никакого смысла извне. Человек сам может выбрать и придать жизни тот смысл, который понятен и необходим лишь ему. И тогда не нужно делать харакири под песни Ф. Киркорова ради торжества «Тайра инкорпорейтед»  над  «Минамото груп». Словом, в проблеме понимания пустоты как главной идеи романа налицо те же самые трудности перевода. В.П. Даниленко однозначно видит здесь лишь абсурдность и безысходность, а В. Пелевин как раз показывает исход Пустоты через вихри абсурда и безысходности чужих пиров и слишком ненадежных истин к милой его сердцу Внутренней Монголии обретения собственного смысла. Именно во многом благодаря этому позитиву роман В. Пелевина  «Чапаев и Пустота» стал фактом нашей сегодняшней литературы эпохи перемен, что признаётся и профессором В.П. Даниленко. Да и не только сегодняшней.

 Александр Кузьминский

Уважаемая редакция!

В четвёртом номере «Литературной учёбы» за 2009 год опубликована статья Юрия Гаврюченкова «Выбор редактора», написанная автором, несомненно, со знанием дела. Со знанием, предположу, того издательско-редакторского дела, которое делается в издательстве «Крылов» (СПб.), где с 2004 года трудится Ю. Гаврюченков, а также и вообще издательско-редакторского дела в стране. Я не стану здесь пересказывать содержание статьи, комментировать её отдельные положения, приводить обширные цитаты. Мне лишь захотелось ответить — и ответить не собственно автору, а скорее тем издателям, которые со странной уверенностью воображают, будто знают, что такое рынок, и даже допускают, будто книжный рынок ими основательно изучен. Прежде я уже писал на тему издателя и рынка («Письмо к издателю», 2007), но решил, что пять новых абзацев послужат уместным дополнением к сказанному ранее. Итак, вот что я думаю о «выборе редактора», заключающемся в неукоснительном следовании серийной политике и отсеве всего того, что в её «форматы» не умещается.

1. Серийное и сериальное мышление ограничивает издателя, со временем превращая его из предприимчивого торгаша в торгаша монотонно-конвейерного типа, а сотрудников издательства — в поточных дизайнеров обложек и трафаретных квазилитературных подгонял (а заодно и авторских погонял).

2. «Отцы и дети», «Анна Каренина», «Попрыгунья» и «В Париже» не впи­сались бы в издательскую обстановку нашего безусловно позитивного времени.

3. Повести, рассказы, стихи, равно как и те романы, где герои отчего-либо умирают, не к лицу нашей эпохе, потребляющей «слащавый» детектив в метро и троллейбусе по дороге на работу.

4. Надо полагать, что классикой начала XXI века станут инопланетные боевики, уложенные в «оптимальный» объём между 14,5 и 16,0 а. л. и выпущенные, к примеру, в издательстве «Крылов».

5. И напоследок. Если уж прозаик мечтает о стопроцентной публикации той своей рукописи, о которой редактор отзывается как о «любой печатной дряни», но к которой применимо понятие «формата», то ему, пожалуй, вместо утомительного сочиненья толстых романов выгоднее последовать известному рецепту А.Д. Степанова: http://prochtenie.ru/index.php/docs/1470. Объём любовного романа (покетбука в 6—8 а. л.) в 2—3 раза меньше объёма фантастического тома, и читательская аудитория у «розовой» беллетристики больше (а значит, больше и тиражи), и в год дамский угодник выдаст, «не напрягаясь», не 4 или 5, а все 15 книжек. «Кто скажет, что это плохо?»

Олег Чувакин