Литературная учеба

ЛУ № 2/2010

Рубрика "Книгоноша"

Юрий Павлов. Критика XX—XXI веков: Литературные портреты, статьи, рецензии. — М.: Литературная Россия, 2010. —304 c.

В книге с крайне правых, консервативных позиций рассматривается деятельность ряда литературных критиков XX и XXI веков, от Василия Розанова до Михаила Голубкова. С первых страниц становится понятно, что автор крайне озабочен «еврейским вопросом» и необходимостью его решения. Вместе с тем внимательный читатель может удивиться, что у Ю. Павлова временами пропадает чувство меры, которое необходимо при любом публичном высказывании. Его гражданский пафос позволяет ему, например, называть Иосифа Бродского «классиком еврейской литературы». Для такого глобального вывода нужны серьёзные фактические подтверждения, между тем как в работе Павлова они, к сожалению, отсутствуют. Также представляется сомнительным исключение О. Мандельштама из числа русских поэтов. Как замечает автор, «желание http://litera-u.ru/index.php?categoryID=556— одно, а поэтическая реальность — совершенно другое, и она не даёт оснований относить Осипа Мандельштама к русским поэтам». Хочется в связи с этим отметить, что как раз поэтическая реальность и даёт все основания называть Мандельштама поэтом русским: он не только писал исключительно на русском языке, но и писал так, как это не удавалось многим «русским» (в кавычках — как антитеза «русскоязычным», по словам Ю. Павлова) стихотворцам. Если что-то в творчестве Мандельштама не укладывается в систему павловских взглядов, примем это как его личное мнение и не будем возводить в ранг аксиомы. Вообще, нужно отметить, что гражданские и религиозные воззрения, изложенные в книге, не отличаются ясностью. Автор всё время говорит о необходимости проникнуться духом православия, критикует советский строй как противный традиционной русской культуре, пытается утверждать необходимость любви и всепрощения. С этим, конечно, трудно не согласиться. Но статью о М. Лобанове Ю. Павлов почему-то заканчивает такой цитатой: «Национальная идея — это борьба не на жизнь, а на смерть с нашими врагами, уничтожающими нас как нацию. Вот тогда-то и вздрогнут наши недруги, когда не только услышат, но и уверятся, что это не шутки, а настоящая война». Кроме того, вызывает недоумение следующее признание Ю. Павлова в статье «Необходимость Бондаренко»: «...Владимир Бондаренко не только допускает возможность воскрешения некоторых заблудших и блудящих русскоязычных писателей, но и это воскрешение своими статьями провоцирует. Мне, как ортодоксу, такая позиция и действия критика не близки (мне по душе “выпороть”, “размазать”, “убить”), но я прекрасно понимаю необходимость Бондаренко именно в качестве врачевателя любовью...» (Курсив мой. — А. Б.). Православное, христианское мировоззрение, как нам кажется, не совмещается с выражениями «борьба не на жизнь а на смерть с нашими врагами», «вздрогнут наши недруги», «выпороть», «размазать», «убить». Кавычки здесь не только не смягчают жестокость Ю. Павлова, но, напротив, усугубляют её, так как убить в кавычках, то есть морально, в иных случаях едва ли не хуже, чем убить физически. Конечно, можно снова перетолковать слова Писания и объяснить эту странную позицию (которая, как известно из истории, очень опасна), но это, наверное, заняло бы ещё целую книгу, далеко выходящую за рамки литературной критики. Автор, следуя вековым установкам «правых», упорно продолжает поиск врага, который мешает нормальному устройству русской жизни, занимает все руководящие посты и подавляет национальную инициативу. Враг опять находится, и он, естественно, тот же, что и сто лет назад. Это ещё можно понять в тех случаях, когда гнев Ю. Павлова направлен против евреев-олигархов, в 90-е годы активно занимавшихся «накоплением капитала» (хотя, если серьёзно, то «первоначальное накопление капитала» — закономерный исторический процесс и критиковать его вообще бессмысленно). Но совершенно непонятно, чем лично Ю. Павлову помешал, например, профессор Пинский, над «толстыми губами» которого автор иронизирует целых два раза, словно забывая, что о них он уже упоминал. Известно, что Пинский пользовался уважением определённого круга советской интеллигенции и подобная бестактность со стороны автора, мягко говоря, удивляет. Ю. Павлов в основном обращается к работам своих предшественников и современников, соратников по «правому» лагерю, чтобы на материале их статей в очередной раз изложить давно известные взгляды. Иногда Ю. Павлов акцентирует внимание непосредственно на текстах (как, например, в статьях о творчестве Д. Быкова), но здесь он в большей степени демонстрирует не искусство всесторонней и оригинальной интерпретации, а умение находить в тексте фактические ошибки и отвергать выводы, не совпадающие с его идейными установками. Всё это используется автором в целях той же «правой» риторики. Таким образом, книга Ю. Павлова продолжает вековую традицию русской социально-политической мысли, традицию противостояния «правых», почвенников, и «левых», либерально настроенных представителей русской интеллигенции. Здесь нет места вдаваться в историю этой полемики. Скажем только, что книга будет интересна тем, кто разделяет ультраконсервативные взгляды на будущее России и тем, кто ещё не устал от постоянного превращения русской литературы в поле идеологических баталий, притом, что взгляд на искусство как на орудие переустройства общества, ещё раз заметим, является субъективным.

Александр Бутько

Протоиерей Михаил Ходанов. «Спасите наши души!..» Книга первая. Православная духовность и творчество русских поэтов XX века: Владимир Высоцкий, Игорь Тальков и другие. — М.: НИИ школьных технологий, 2010. — 128 с.

Протоиерей Михаил Ходанов — автор ряда публицистических и художественных книг, главный редактор духовно-светского культурологического журнала «Шестое чувство». В своей книге «Спасите наши души!..» он доказывает, что такие известные советские поэты, как Владимир Высоцкий, Игорь Тальков отнюдь не чужды России, что православное начало и любовь к стране и народу были основными в их творчестве.

Говоря о Высоцком, Ходанов полемизирует с Олегом Платоновым и Станиславом Куняевым. Последний писал о Высоцком: «песни его… не боролись с распадом, а наоборот, эстетически обрамляли его». Платонов ставил в вину поэту «блатные, уголовные нотки». Автор книги же убежден, что некоторое криминальное своеобразие творчества поэта было неизбежно в силу «бездуховного и безжалостного социалистического быта, общей обстановки безбожия», с которыми Высоцкий боролся всю жизнь, пробуждая в людях стремление к освобождению от «страха, забитости и патологического недоверия друг другу».

«Избежать пагубных заблуждений», т. е. богохульства как в творчестве, так и в жизни, Высоцкий не смог из-за «либерального окружения»: «Мы и в коммунизм не верили, и к Богу не приходили», — пишет протоиерей.  Уже упомянутые «уголовные нотки» Ходанов называет «скорее дворовыми», оправдывает кощунственные слова Высоцкого о религии, сравнивая их со святотатством Пушкина и Есенина.

«Бога в глубине души он, конечно, признавал», — утверждает Ходанов, и главным подтверждением этого является факт крещения Высоцкого, которое состоялось в 1969 году в Армении, вдалеке от всяких осведомителей. До сих пор не выяснено, по какому обряду было совершено таинство и можно ли за Владимира Высоцкого молиться Господу Иисусу Христу. Свою позицию Ходанов излагает в главе «Тайна крещения», описывая малоизвестные факты из жизни поэта и приводя примеры из его творчества, правда, цитируя при этом почему-то очень неточно:

С творчеством Высоцкого автор сравнивает поэзию поэтов-шестидесятников: Б. Окуджавы, Е. Евтушенко, А. Вознесенского и А. Галича. Ходанов считает, что наследие Высоцкого сыграло более значительную роль с точки зрения «объективной духовной пользы», по его мнению, лирика поэтов оттепели грешит перебором с политизацией и «заигрыванием с официальной идеологией». Это отличает их от Высоцкого —поэта поистине национального, признанного народом своей страны за сострадание и любовь к родной земле и всем советским людям.

Значительное место в книге занимает глава об Игоре Талькове. Его музыка — открытие и откровение, ведь он один из первых стал петь со сцены о Боге. В этом Ходанов видит его особенную заслугу перед народом в эпоху всеобщей дехристианизации. Некоторые представители Церкви даже всерьёз обсуждали возможность канонизации Высоцкого и Талькова, но этого, пожалуй, делать всё же не нужно, ибо «святость — это не просто богоугодный жизненный путь и честное исполнение своего профессионального и гражданского долга», по словам публициста.

Проблемы, затронутые в книге, до сих пор носят спорный характер. И о Высоцком, и о Талькове, и о поэтах-шестидесятниках существуют самые различные мнения, поэтов превозносят и критикуют. А. Шойхет в статье «Не сотвори себе кумира» представляет Высоцкого как яростного национал-патриота, антисемита, В. Бондарев как «песенника земли русской, непреходящее явление, сплав слова, музыки и русской идеи», К. Кедров называет его «гением жизни». О Талькове говорили, что он и «пошлый конъюнктурщик» (В. Курылёв), и «символ попытки возрождения национальной России в конце XX века» (В. Бондарев)…  «Учебно-методические материалы» Михаила Ходанова — ещё один голос в рядах критиков, оценивающих творчество позднесоветских авторов.

Мария Мокеева

Андрей Грицман. «Голоса ветра». Стихотворения и эссе. — М.: «Русский Гулливер»/Центр современной литературы, 2010.

У Давида Самойлова в стихотворении «Рецензия» есть строки: «Всё есть в стихах — и то и это, / Но только нет судьбы поэта, / Судьбы, которой обречён, / За что поэтом наречён». Пример индивидуальный, но ставший всеобщим в силу своей повсеместной распространённости. Впрочем, есть поэты, которым этот упрёк никак не может быть адресован: поэты судьбы, биографии, которая неотделима от их творчества и воспринимается как нечто с ним двуединое. Именно к таким относится Андрей Грицман, автор, пишущий на двух языках — русском и английском — и волею судьбы с 1981 года живущий в США. Название его новой книги — «Голоса ветра» — отсылает к целому ряду предшественников: от «мирового ветра» Блока до «На холодном ветру» Рыжего. Но в случае с Грицманом это скорее «ветер перемен», хамсин (последнее слово стало названием одной из поэм) — ветер горячий, засушливый, смешанный с песком; ветер, переносящий лирического героя между двумя родинами — Россией и Америкой. Отсюда — и рассыпающаяся мозаика, ведущая к пограничности жанров: грань между эссе, силлаботоническим и рифмованным акцентным стихом зачастую стирается и становится не суть важной («…больше не важно, как, / только если»): стихотворений, написанных в «классических» размерах, в книге меньше, они короче и стилистически выдержаннее по сравнению с затянутыми поэмами, написанными вольным и акцентным стихом. Биографизм и дневниковость подчёркнуты объёмными авторскими предисловиями, предпосланными нескольким поэмам, а в эклектике двуединых голосов — русского и американского, — причудливого кружения топонимов, реалий двух жизней — «Тахана Мерказит» смешивается с «Термини и с Казанским», «аравийский хамсин сдувает пену с тополей на Пресне», с «Курской-кольцевой» совершается пересадка на «Виа деи Счипиони и Бен Ехуда», а российские «Оксаны, Татьяны и Сони» гармонируют с «рижскими Лаймами». Хаотическое стремление выговориться контрастирует со скупостью на слова («седой глагол/ выдаёт, как шубы, реквизит») — вспомним молчание Ходасевича в последние годы эмиграции.

Параллели с русской эмигрантской поэзией (уже упомянутый В. Ходасевич, Б. Поплавский, Г. Иванов) возникают постоянно и создают ощущение преемственности в истории трагедии невольного отщепенца от родины. Многочисленные аллюзии к «серебряновековым» предшественникам («звук Пастернака», «… как Ходасевич, дышу», упоминание мандельштамовского верлибра «Нашедший подкову»), верифицируя ассоциативный ряд, расширяют литературный контекст; в строках «… некогда в воронежских лесах / я один лежал…» тоже можно увидеть отсылку к воронежскому заключению Мандельштама. Трансформация строки «я вернулся в мой город, знакомый до слёз»: усиливает трагедийность, возможно, большую или равную ощущаемой героем интертекста: ужас, когда приезжаешь в знакомый город, вспоминаешь о прошлом, видишь, что всё вокруг изменилось, и не знаешь, проснёшься ли завтра. Но не хуже ли, когда вернуться некуда: «до слёз» вернулся бы в город, «только не знаю в какой».

Свобода, казалось бы, полнейшая, но в действительности мифическая, ограниченная золотой клеткой. «Бездонна бездомность».

Почему же возникают реминисценции именно к поэтам Серебряного века? Это и переломное время («от звонка до звонка на судьбы изломе»), пророчащее большие изменения: здесь вкупе с дневниковостью можно усмотреть контекст эпической традиции (эпопея, как мы помним, возникает в переломный момент развития нации, представленной в данном случае судьбой частного человека). Переломность судеб, эпох переходит в контекст ломающегося голоса: интонацию героя можно охарактеризовать как сомнамбулическую — человека, затерянного в пространстве, вещающего среди пустоты. Сквозным для книги является мотив полёта, где проводится параллель с вознесением на небо (в таких строках, как «затянутся свежие раны», «глаголом жечь остались братья / в глухом похмелье бытия» можно увидеть аллюзию на библейский образ Христа и пир двенадцати апостолов — а если продолжать этот ряд, то и перекличку с именем одного из них, Андрея Первозванного). Душа лирического героя находится в состоянии парения:

Одно из стихотворений так и называется — «Над миром». Интонацию книги тоже можно охарактеризовать как «надмирную», холодновато-отстранённую, а голос — как «тихий и глухой»: эпитет «глухости» повторяется несколько раз — по отношению к голосу, разговору, собственной эмоции, ведётся речь и о «герое» собственного «монолога». В целом разговор не только глухой, но и монологичный: несмотря на большое количество упоминаний людей, создаётся впечатление полнейшего одиночества. Вместе с тем —поиск невидимого собеседника («ночью электронный лёт звезды/ ищет свой эфирный антипод») и — как логичный результат состояния полёта, оторванности — нахождение Его в том, Кто выше всех нас.

Несмотря на кажущуюся «неслыханную простоту» поэтики А. Грицмана, требуется немалый зрительный, душевный, интеллектуальный труд, чтобы проникнуть в ткань даже короткого стихотворения. Читатель, взявший в руки книгу «Голоса ветра», должен быть готов, что не везде найдёт плотную смысловую завязку, единый смыслообразующий стержень между частями длинной поэмы: не все кусочки камня, смальты, дерева и других составляющих уложены в «транснациональную» мозаику. Однако, как заметил поэт Дмитрий Веденяпин, «в награду за прикладываемые усилия нужно давать читателю что-то взамен, какое-то утешение». В случае с Грицманом это утешение — его «глухой разговор», «неизмеримое» двойное зренье, возможность через всё это получить в дар приобщение к Высшему Смыслу.

                                                                                                                                       Борис Кутенков