Литературная учеба

"ЛУ" № 3/2010

Лев Скворцов

Из дневника лингвиста

По страницам периодических изданий. Полемические заметки

1. «Навстречу дня» или «на встречу дня»?

В конце прошлого года в «Литературной газете» (см. «ЛГ», 25 ноября —1 декабря 2009 г., № 47—48, стр. 6) была опубликована информация журналиста и писателя Кирилла Козлова из Санкт-Петербурга о первых лауреатах учреждённой новой всероссийской литературной премии имени поэта Бориса Корнилова (1907—1938).

Казалось бы, всё хорошо и замечательно, давно это нужно было сделать. Но вот официальное символическое название Корниловской премии повергло меня (возможно, и не одного меня) в некоторое недоумение.

В тексте газетной заметки (во врезке) она называется так: «Навстречу дня!». А ведь правильно должно быть только так: «На встречу дня». Это слова из «Песни о встречном» Бориса Корнилова («Нас утро встречает прохладой...»). Звучала она впервые в кинофильме 1932 года «Встречный» (имелся в виду «встречный план» — новый тогда вид трудового соревнования), на музыку молодого композитора Дмитрия Шостаковича.

В стихотворении Б. Корнилова хорошо известные людям старшего поколения строки своеобразного рефрена всегда печатаются именно так, в три слова: «Страна встаёт со славою/ На встречу дня» (Здесь и далее курсив мой. — Л. С.). И повторяется этот рефрен в тексте стихотворения 6 раз (!)¹.

Раздельное написание на встречу дня — единственно правильное.

Ведь в стихотворении Бориса Корнилова говорится о «встрече дня» всей нашей страной. Конструкция на (что?) встречу (чего?) дня состоит из предлога на, существительного встреча в форме винительного падежа единственного числа и существительного день в форме родительного падежа единственного числа.

А вот «созвучные» конструкции с предлогом (или наречием) навстречу требуют постановки зависимых от них слов в форме дательного (а не родительного) падежа. Вспомним у А.С. Пушкина: «Из тёмного леса навстречу ему / Идёт вдохновенный кудесник» («Песнь о вещем Олеге»). Или: «Дым багровый / Кругами всходит к небесам/ Навстречу утренним лучам» («Полтава»).

Заметим, что подобные предложно-наречные конструкции встречаются и в самом корниловском стихотворении. Например: «Покуда не выйдет вторая / Навстречу тебе молодёжь»; «Мы жизни выходим навстречу, / Навстречу труду и любви».

Можно, видимо, согласиться с восклицательным знаком в названии литературной Корниловской премии (хотя в стихотворении «Песня о встречном» этого знака нет). Но само-то название надо писать, конечно, только в три слова: «На встречу дня».

Надо полагать, что в формулировку новой замечательной литературной премии вкралась (не знаем, по чьей вине) досадная ошибка. Её обязательно надо исправить, тем более, если она успела попасть и в официальные документы — в Положение о премии, в печатный текст дипломов и т. п.

Попутно (или кстати) надо сказать вот ещё о чём. Та же самая ошибка содержится и в академическом (!) 17-томном «Словаре современного русского литературного языка», в статье «Навстречу»: «Не спи, вставай, кудрявая! / В цехах звеня, / Страна встаёт со славою / Навстречу дня. Б.Корнилов. Песня о встречном». (том 7, М.—Л., 1958, столб. 89).

Причём там эта цитата неожиданно попадает в один ряд с устарелыми (!?) для современного языка конструкциями: навстречу кого-н., навстречу чего-н. (с родит. падежом зависимых слов)! «Прибыл Брантов утлый бот,/ И пошёл навстречу деда/ Всей семьёй наш юный флот. А.С. Пушкин. Пир Петра Первого. Навстречу Печорина вышел лакей и доложил, что сейчас станут закладывать. М.Ю. Лермонтов. Максим Максимыч» (Там же).

К большому сожалению, эта же грубая ошибка повторяется и в новейшем «Большом академическом словаре русского языка» (том 11, М.—СПб., 2008). В словарной статье «Навстречу» в самом конце примеров-иллюстраций приводится и такой: «Не спи, вставай, кудрявая! / В цехах звеня, / Страна встаёт со славою / Навстречу дня. Б. Корнилов. Песня о встречном» (С. 70).

Здесь вину за допущенную оплошность должны, конечно, взять на себя редакторы-лексикографы. Они-то ведь обязаны тщательно выверять литературные цитаты по первоисточникам. Не так ли?

2. Есть ли у слова «толерантность» два разных значения?

В очередном своём путаном опусе «Фиолетовая толерантность» в газете «Известия» (15 февраля 2010 г., рубрика «Родная речь») профессор МГУ Игорь Милославский заявил ничтоже сумняшеся, что слова берỳша (о взяточнике) и несун (о том, кто тянет что-то домой с работы) носят в общем употреблении стилистически «ласкательный» оттенок (?!), а у термина толерантный выделяются якобы два значения, одно из которых имеет «хорошую», положительную оценочность, а другое — «плохую», отрицательную.

Начнём с первого утверждения. Откуда взял г-н Милославский ласкательную окраску у слова берỳша? Ведь есть у нас, например, достаточно давнее образование — чинуша, которое в толковых словарях даётся с пометой «презрительное». И это не говоря уже о таких словах, как вруша, копуша или клуша (в переносном значении). То же относится и к слову несун — по типу брехун, болтун, орун, потаскун и т. п. И значит, нет в них никакой «ласкательности», скорее — наоборот: содержится осуждение, открытая издёвка, насмешка. Своё чисто вкусовое, индивидуально-личностное восприятие неологизма берỳша автор пусть оставит при себе.

А мы обратимся теперь к словам толерантный и толерантность.

И. Милославский пишет об этом так: «Согласно словарю иноязычных слов Л.П. Крысина, толерантный имеет два значения. Первое — общеупотребительное — “терпимый, снисходительный к кому-чему-нибудь”. Второе — специальное, биологическое и медицинское, означающее полное или частичное отсутствие иммунной реактивности. Очевидно (кому? — Л. С.), что первое связано с оценкой “хорошо”, а второе, безусловно (даже так? — Л. С.) — с оценкой “плохо”».

Но почему же плохо-то? Да и как возможно такое, что восходящие исторически (этимологически) к одному и тому же латинскому слову tolerantia «терпение» значения слов толерантный и толерантность получили якобы в современном русском языке прямо противоположные оценочные характеристики: «хорошо» в общем употреблении и «плохо» — в специальном, терминологическом (медико-биологическом) применении? В чём тут дело?

Видимо, не только в том, что наш автор совершенно не учитывает этимологического, первичного значения этого слова. Скорее всего, он плохо понял (или совсем не понял) разъяснения из того словаря, к которому обращался. А разъяснения эти даны там в излишне замудрённом (для филологического словаря), квазинаучном изложении. Буквально они выглядят так: «ТОЛЕРАНТНЫЙ — … 2. Об организме животного или человека: с полным или частичным отсутствием иммунной реактивности, с потерей способности к выработке антител» («Толковый словарь иноязычных слов», авт. Л.П. Крысин. — М., 1998. С. 701).

Вы поняли из этого хоть что-нибудь? Вот то-то и оно. И наш профессор тоже не понял и решил, очевидно, исходя из общего смысла, что всё тут очень уж плохо: и «полное или частичное отсутствие иммунной реактивности», и «потеря способности к выработке антител»... Ясно, для неспециалиста и обывателя ничего хорошего тут, конечно же, нет. Но почему г-н Милославский не уточнил значение интересующего его книжного и специального слова по более авторитетным источникам? Видимо, просто поленился и слепо доверился тому словарю, который был у него под рукой.

А мы вот не поленимся и обратимся к «Российскому энциклопедическому словарю» в 2-х книгах (Гл. редактор А.М. Прохоров, М., 2001 г.), где прочитаем ясные и содержательные толкования: «ТОЛЕРАНТНОСТЬ (от лат. Tolerantia — «терпение»). 1. Иммунологическое состояние организма, при котором он не способен синтезировать антитела в ответ на введение определённого антигена при сохранении иммунной реактивности к другим антигенам. Проблема Т. имеет значение при пересадке органов и тканей. (Разрядка наша. — Л. С.). 2. Способность организма переносить неблагоприятное влияние того или иного фактора среды. 3. Терпимость к чужим мнениям, верованиям, поведению» (Указ. Словарь, кн. 2,  М., 2001. С. 1583).

Теперь-то решительно всё становится ясным и понятным. Толерантность — это «терпение» организма к внешним воздействиям, к возможности «принять», приживить трансплантант,  «терпеливо перенести» такое «приживление» и т. п. Так при чём же тут «плохой» оттенок значения? Да совершенно ни при чём! Всё обстоит совсем наоборот!

И вот такие псевдонаучные филологические «рассуждения» с чувством профессионального стыда за автора приходится читать в центральном и солидном вроде бы органе печати. На кого и на что тут расчёт? На то, что специалисты-медики и биологи эту путаную заметку не прочтут, а все остальные поверят на слово профессору МГУ? Видимо, так.

И последнее. В собственно лингвистическом отношении совершенно безграмотно заключительное рассуждение г-на Милославского в его заметке. А именно: «Современный русский язык (весь язык? — Л. С.) часто винят (кто винит и где? — Л. С.) за те несовершенства, которые характеризуют отношения внутри самого общества. В частности, за грубость или казёнщину. На самом деле язык лишь делает очевидным эти несовершенства».

Будучи серьёзным, профессиональным лингвистом, нельзя грубость и казёнщину относить ко всему языку. Можно говорить, например, об официально-деловом стиле или об административно-бюрократической его разновидности, а также об огрублении или стилистическом снижении устной обиходно-разговорной речи, повседневного бытового общения — то есть о конкретных речевых сферах применения современного русского литературного языка, а не в целом о русском языке вообще, который, заметим без всякой иронии, по-прежнему «велик и могуч».

Печально, что о таких элементарных вещах приходится напоминать — и кому? — университетскому профессору! Да уж и такой ли он профессор после этого? Вопрос, конечно же, как говорится, вполне риторический...

3. Об умении читать словари

С интересом прочитал статью Николая Романова под интригующим заголовком «Типарусский диалект» («ЛГ», 10—16 февраля 2010 г., с. 12, рубрика «Контрольное слово»).

В ней содержится немало здравых мыслей; написана она не без остроумия и блеска и поднимает вопросы сохранения высоты и чистоты русского языка, которые в наши дни заслуживают серьёзного обсуждения.

Но вот что насторожило и огорчило — это неумение автора пользоваться толковыми словарями русского языка, правильно читать и цитировать их, верно понимать и оценивать содержащиеся в них сведения.

Словарь В.И. Даля он цитирует отрывочно; приводит не все значения слова «язык», путает определения с иллюстрациями и т. п. «Наречие, взявшее верх над прочими, сродными наречиями, зовут языком» — это всего лишь иллюстрация употребления (она даётся в Словаре курсивом) к основному далевскому определению, которое дословно звучит так: «ЯЗЫК — словесная речь человека, по народностям; словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетанье, для передачи мыслей своих...»

Что касается Словаря под редакцией Д.Н. Ушакова, то здесь тоже есть неувязочки. Н. Романов приводит лишь 2-е значение многозначного слова «язык», одно из девяти (!), имеющихся в Словаре: «... 2. Способность говорить, выражать словесно свои мысли, речь». Среди иллюстраций к этому значению находим такие: Лишиться языка. Владеть языком. Язык мой — враг мой (пословица — о болтливости).

Но ведь в Ушаковском словаре есть и 3-е значение этого слова, а именно: «… 3. Система словесного выражения мыслей, обладающая определённым звуковым и грамматическим строем и служащая средством общения в человеческом обществе». С примерами: Родной язык. Национальные языки. История русского языка и др. Согласитесь, что «способность говорить» (2-е значение) и «система словесного выражения мыслей, средство общения» (3-е значение) — далеко не одно и то же.

Наконец, обращаясь к Ожеговскому словарю, автор не оставляет от него (как ему кажется!) камня на камне: «Суть типарусского диалекта передаёт определение из толкового словаря русского языка С.И. Ожегова: “ЯЗЫК — система знаков (звуков, сигналов), передающих информацию”. Бездушно, чёрство, пещерно». Да, сказано автором именно так: бездушно, чёрство, пещерно... То есть с прямым намёком на каменный век. Как говорится, припечатал так припечатал!

Будучи учеником и сотрудником профессора С.И. Ожегова и титульным редактором последних изданий его однотомного словаря (с 24-го по 26-е, 2000—2008 годы), я не могу обойти молчанием эти несправедливые нападки.

Очевидно, и любой мало-мальски вдумчивый читатель, прочитав такое, изумится: неужели в Словаре С.И. Ожегова слово «язык» определяется так куце и пещерно?

Да ничего подобного! Основным толкованием (значением) слова «язык» в Ожеговском словаре, начиная с первых изданий, неизменно выступает следующее: «ЯЗЫК — 1. Система звуковых и словарно-грамматических средств, закрепляющих результаты работы мышления и являющихся орудием общения людей, обмена мыслями и взаимного понимания в обществе. Великий русский язык. Славянские языки. Литературный язык есть письменно закреплённый и обработанный общенародный язык. Владеть несколькими языками (знать несколько языков)». (Изд. 26-е. — М., 2008. С. 734).

Но поскольку слово «язык» многозначное (о чём мы уже говорили), в Словаре С.И. Ожегова есть и такое его значение: «… 4. перен. То, что выражает, объясняет собой что-н. (о предметах и явлениях, о звуках животных). Язык цифр. Язык актов. Язык цветов. Язык птиц».

Правда, в изданиях Словаря Ожегова под редакцией Н.Ю. Шведовой (а затем в Словаре, выходившем под двумя фамилиями, — в 1992—2005 годах); это толкование видоизменилось: «... 4. Система знаков (звуков, сигналов и т. п.), передающих информацию. Язык животных. Язык жестов. Язык дорожных знаков». (Кстати, сохранилось оно, это толкование, и в теперешней «модификации» Ожеговского словаря — «Толковом словаре русского языка с включением сведений о происхождении слов», отв. редактор Н.Ю. Шведова. — М., 2007. С. 1134).

Так вот откуда взялась формулировка, приведённая (и грубо заклеймённая) Николаем Романовым как принадлежащая С.И. Ожегову!

В изданиях Ожеговского словаря, сохраняющих собственную авторскую редакцию (без «соавторов», начиная с 24-го, М., 2000 год), определение 4-го значения слова «язык» было восстановлено в первоначальном авторском варианте (см. выше).

Но дело даже не в этих справках и разъяснениях. Встаёт вопрос: по какому праву Н. Романов вырывает одно из многих значений слова «язык» и выдаёт его (к тому же в чужой формулировке) за единственное в Ожеговском словаре?

Что здесь: намеренная подтасовка фактов или обычный теперь непрофессионализм, отсутствие элементарной филологической культуры?

Профессор Сергей Иванович Ожегов (1900—1964 годы) теперь за себя, конечно, постоять не может... Но ведь остались же пока его ученики, соратники, да и есть ещё, к счастью, грамотные лексикографы-профессионалы. Они-то вряд ли могут согласиться с подобными кавалерийскими наскоками — без каких бы то ни было оснований — на великий Ожеговский словарь, который верой и правдой служит русской культуре и делу просвещения в наш в общем-то бескультурный век.

Обращаясь к толковым словарям русского языка, надо — как минимум — уметь ими пользоваться. А иначе зачем они создаются?

Встаёт, однако, и такой вопрос: а кто же в действительности проявляет в описанном здесь случае так категорично объявленную и беспощадно высмеянную «пещерность»?