Литературная учеба

Проза

Михаил Гундарин
Подпольный карнавал
биография


1.
Я родился 30 октября 1968 года в странном городе Дзержинске Горь-ковской области. Странность его заключалась даже не в том, что здесь, в центре химической промышленности страны, отравляющей всё вокруг, в ка-кие-то дни нужно было дышать лицом на север, в какие-то на юг, а в какие-то – в зависимости от розы ветров и выхлопов заводов –  и не дышать вовсе. По данным американцев, внёсших Дзержинск в десятку самых грязных городов мира (средняя продолжительность жизни мужчин 42 года, женщин – 47 лет), среди загрязняющих веществ отмечены зарин, люизит, иприт, синильная ки-слота, фосген, свинец, органические химикаты. Не в том, повторю, дело – как и не в том, что город переполняли сугубо советские реалии в количестве, претендующем на мифическое (до революции, да даже и до войны ничего на этом месте кроме деревни Растяпино не было, никакой старины не сохрани-лось – ну да зато и не переименовали в перестройку). Была здесь, например, площадь Маяковского, улица Маяковского и памятник ему же! То же и с Же-лезным Феликсом.
А странным было вот что: за краткий период здесь, в небольшом горо-де, родилось много деятелей нового искусства и новой жизни. В диапазоне от Э. Лимонова до С. Чигракова (он же Чиж) и О. Дерипаски. Кстати, с двумя последними мы (практически) ровесники. Это я так хвалюсь, пожалуй.
С шести лет живу в Барнауле (Южная Сибирь), куда родители, химиче-ские ИТРы, отправились строить новый завод. С 1974 года покидал я Барна-ул надолго только один раз –  закончил факультет журналистики МГУ, да и то все практики отрабатывал дома. С 1991 года не оставлял Барнаула более чем на 2 месяца ни разу. За границей не был, даже загранпаспорта не имею. Как и, например, водительских прав.
Что же я делал всё это время? А что ещё можно делать в Барнауле? Чи-тал да писал.

2.
Чтение было настолько обыденным занятием для всех подрастающих интеллигентов 80-х, что о нём и говорить как о какой-то индивидуальной черте даже неловко. Это относится и к кругу авторов. Ну, Достоевский (не Толстой и тем более не Тургенев). Этот со средней школы. Со старшей – Борхес. С первых курсов – вовремя, как раз для нас, изданный Набоков. И около них. Из поэзии – главная отрада/отрава литературной провинции – Се-ребряный век.  Ещё – барды, плавно переходящие в русский рок.
Стихи писали, кажется, все, кто не мог похвастаться ни физической си-лой, ни дефицитными вещами – а стало быть, и успехом у одноклассниц. Пи-сал и я.
Перестройка – это журнал «Юность», 1987 год, легендарный номер со стихами Жданова, Ерёменко (кстати, оба с Алтая), Гандлевского, Арабова, Парщикова. Тома современной поэзии, где в окружении полнейших комсо-мольско-почвенных бездарностей тогдашние – они же нынешние – звёзды. Тонкие книжки (да ещё и не книжки  –  сборники-«кассеты» с обязательным участием каких-то комсомольских витий) Кибирова, Парщикова. «Рассказ» Сергея Гандлевского. «А там и молодость кончается…».
Году в 1989-м взял почитать у знакомой девушки книжку Евгения По-пова «Жду любви не вероломной»,  да так и не вернул (чтобы не возвращать – раззнакомившись). В общем, и девушку не помню, как звали, но за встречу с Поповым ей благодарен до сих пор – равно как и обстоятельствам, позво-лившим мне познакомиться с Евгением Анатольевичем лично (это уже в 2002 году). Крепко «накрыло» меня в восьмидесятые волной «московско-восточной» нашей прозы – от Венедикта Ерофеева до Людмилы Петрушев-ской. Таковы мои образцы для подражания (при этом к «питерско-западной» волне я остался холоден, как и, например, к «шестидесятникам»; Василий Аксёнов, на мой вкус, всё же слишком «западник»).
Вообще ярчайшие воспоминания юности связаны именно с литерату-рой. Кажется, теперь уже никогда не забуду, как впервые читал во дворике где-то на Новослободской «Октябрь» со «Школой для дураков». Встану, по-гуляю, успокаиваясь, и опять за журнал. Будь моя воля, сидел бы там до сих пор!
Ну, в некотором смысле, и сижу.

3.   
Двадцать с лишним лет занимаясь «чтением и письмом» (вечная на-чальная школа!), скажу вот что. Писательское мироощущение – по крайней мере в России – всегда метания между подпольем и карнавалом. Помножьте это на провинциальную ситуацию, делающую внешнюю активность бес-смысленной – денег не заработаешь, здоровье расстроишь. Что делать в про-винции? См. выше.
Подполье: полнейшее одиночество – что внутреннее, что внешнее (а те, кто окружает в «реале», – уж лучше бы не окружали); болезненная чувстви-тельность к вещам и обстоятельствам, вовсе этого не заслуживающим; страсть (особенно в молодости) показывать написанное всему миру и пани-ческая боязнь получаемых оценок; неадекватное отношение ко всем на свете – «одним перехамил, другим перекланялся» (Б. Поплавский); мучительно бо-лезненное раздражение «шишки зависти», имеющейся у каждого автора, но у многих превращающейся в основной орган –  вечная рефлексия по поводу «других», кто (тут градация) публикуется, издаётся, премируется, читается, наконец. Вот и я завидую – тем коллегам, к кому вышеперечисленное не от-носится.
Особенно тяжело, особенно «подпольно» приходится имеющим некие виды на собственное место в социальной иерархии. Лучше об этой иерархии забыть раз и навсегда. Говорю, разумеется, себе первому – в тысячный раз.


4.
Ну зато и карнавал хорош. Вечная начальная школа – это всё-таки и вечное детство. Безответственность (степень зависит от многих причин). Же-лание и внутренняя возможность позволить себе больше, чем окружающие. Принципиальная смена масок (социальных и просто человеческих). Потому что, чёрт побери, хоть какая-то польза, какая-то прибыль должна мне быть от всего этого подполья! Выгода известна – разрешённые самому себе в качест-ве базового занятия «беседы на тесных кухнях, танцы на грязных столах, где музы облюбовали сортиры, а боги живут в зеркалах» и т. п.
Вытекающая отсюда идеология культа вредных привычек и деревен-ского ницшеанства у нормальных людей годам к 30 проходит, а вот свободу куда девать? Мне кажется, свобода командовать буквами и словами, вы-страивать их согласно собственным смыслам, возникающим тут же, тут же и рассыпающимся вроде воздушных замков, но остающихся куда прочнее дачи начальника твоей конторы – эта свобода неизбежна и всегда с тобой. И никто тебе всерьёз не начальник, кроме Толстого с Пушкиным. А который претен-дует на начальство, ему так и тянет натянуть нос, представив в самом злокоз-ненном виде в своих сочинениях. Хулиганство? Карнавал! Пусть и не без подпольного надрыва.

5.
Как бы то ни было, занимаюсь я всем этим 25 лет без перерыва, поэто-му вот 5 советов начинающим (по совету за пятилетку – не так и много). Не опытом делюсь – от повторения ошибок предостерегаю.
А. Надо писать БОЛЬШЕ. Большую часть выбрасывать, меньшую ос-тавлять. Быть графоманом писателю положено. На 100 текстов один куда-нибудь да сгодится. Сам я пишу мучительно медленно и мало, что очень ме-шает – правда!
Б. Надо печататься обязательно. Ненапечатанные вещи умирают и раз-лагаются, отравляя своим ядом ещё не написанное.
В. Надо следить за литпроцессом и по возможности в нём участвовать. Общаться (хотя бы заочно – да что там, хотя бы и мысленно) с его (со)участниками, соотносить себя с ними. Написать сегодня шедевр, сидя в глухой деревне, так же невозможно, как, тренируясь с мячом каждый день в той же деревне по 10 часов, стать великим футболистом.
Г. Исходя и предыдущего пункта, надо активно участвовать в социаль-ных процессах. Зарабатывать деньги, рожать детей, писать статьи, читать лекции, грузить вагоны, наконец. При всём вреде (особенно газетной журна-листики) для стиля пользы куда больше. Ибо – бодрит и наводит на новые ощущения и мысли.
Д. Не стесняться продвигать свои произведения – везде где только можно. Но при выполнении пункта В сами поймёте, где можно, где нельзя. Вернее, куда не нужно. То есть или бесполезно, или того не стоит.
В общем, дело это – литература – весёлое, независимо от того, хотите ли вы поведать миру последнюю истину, описать собственные грехи молодо-сти или позабавить публику. И далеко не самое плохое на свете. А значит – у всех у нас есть шанс. Непонятно на что, но есть. И это здорово.

Проза
Поэт и училка
1.
– А чё, маманя, ты отца-то вообще любила? – хихикнув самому себе, Колька слил в рюмку остатки водки. – Или так просто, как получилось?
Старуха, не отвечая ему, возилась с посудой. Потом ушла в соседнюю комнату, плотно затворив за собой дверь. Колька, покачав головой, поискал сигарету. Кончились, надо в ларёк кого послать. Мать, что ли? Она шуршала чем-то в соседней комнате, потом послышался звук передвигаемого сундука. Это был хороший знак, Колька воспрял духом. Зря, что ли, тащился в такую даль. Раскошелится мать, куда денется.
Старуха появилась, держа грубыми пальцами за самый краешек две ты-сячных купюры. Тёмный платок на её голове сбился, свободной рукой она его поправила.
–  Забирай деньги, – сухо сказала она. – И до свиданья.
– Э-э, как это – до свиданья, – заупрямился Колька. – Я полдня к тебе ехал, меня всего растрясло по вашим дорогам.
– Уезжай, – твёрдо сказала старуха. – Автобус через полчаса. Нечего здесь тебе делать. А больше не дам.
Колька сообразил, что так, пожалуй, будет и вправду лучше. Поэтому, ворча для порядка, он быстро скидал в дорожную сумку пожитки. Как знал – не всё вытащил, а то морока была бы собираться.
– И всё-таки, мать, – сказал он уже с порога, – ты не права. Можно ска-зать, единственный сын, приехал, все дела, а ты… Будто не великий могучий всю жизнь преподавала, а тёлкам хвосты крутила, как все эти твои подружки. Вообще чего-то ты опростилась до безобразия, я тебе прямо скажу. А ещё-училка.
Старуха повернулась к нему спиной. Колька ушёл, не попрощавшись, – но в последний момент дверью хлопать раздумал. Тут же появилась соседка.
– Анфиса Петровна, а Коля-то куда?
– Уехал он, Мария, уехал, – ответила старуха без выражения. – Через месяц приедет, как деньги кончатся, да наглости наберётся. Ладно, Мария, садись, чай пить будем.
– И то, – согласилась соседка. – Я, Анфиса Петровна, как знала – вот мёду баночку принесла. Свежий, вчера только накачали. Будете?
– Буду, – кивнула старуха.
Последний рубль из добытых денег Колька допивал через день, сидя с бывшим однокурсником по филфаку Горловым в кафе «Росинка». Давным-давно оно было переименовано в «Рос-инкАс» – журналисты местных газет (а Дом печати находился в двух шагах от кафе) оставляли здесь свои гонора-ры регулярно и беспрекословно. Горлов, полный, лысеющий и удивительно красногубый доцент местного университета, в «Росинке» был чуть ли не впервые. Зато Колька, светский человек и завсегдатай этих мест, чувствовал себя как дома. Вот только предстояло перейти деликатную черту – деньги кончились, до этого заказывали они с Горловым поровну, теперь нужно было склонить к угощению его. Но тонко и дипломатично.
– Был я тут, Саша, в деревне, у матери. Красота – ты не поверишь, ка-кая красота! Душе раздолье и отдохновение. Прямо бы так там и остался!
– А что ж не остался? – равнодушно спросил Горлов, разрезая  на мел-кие доли очередную сосиску.
Коля, отведя не без труда глаза от этого зрелища (на закуску денег ему просто не могло хватить, да и глупо было их транжирить по пустякам), отве-тил как бы в задумчивости:
–    Да всё-таки, Саша, надо двигаться дальше. Выросли мы из колыбели – ну и прощай колыбель, будем топать по дорожкам. Да и дела тут у меня кое-какие…
Знавший Колькины дела, Горлов довольно-таки обидно хмыкнул. Но Кольку уже посетила блестящая идея.
– Слушай-ка, а почему бы тебе не махнуть к моей муттер? Поживёшь недельку, дом у неё большой, светлый. На рыбалку походишь, по полям там погуляешь. И своего дружка малахольного прихватишь, не нравится он мне, конечно, но там ему, среди народа, самое место.
Горлов задумался. Видя, что дело склоняется в нужную сторону, Коля условленным жестом стребовал с бармена ещё графинчик водки и порцию сосисок. Скромная компенсация за информационную услугу. Теперь Горлов заплатит, он на крючке. И в долг можно попросить, не теряя лица.

2.
Через неделю Горлов в сопровождении друга и ученика, молодого поэта Рязанцева, сошёл в придорожную пыль с высоких ступеней рейсового пази-ка.
– Видишь, Саша, – заныл Рязанцев, – никто нас не встречает. А ведь та-кая жара, что может быть запросто и удар. Меня в автобусе вообще чуть не стошнило…
– Это от вчерашнего, – сурово ответил Горлов. – Зачем коньяк с вином мешал?
– Вот уж здесь зато кроме первача ничего не отыщем… А его я не буду.
– И слава Богу, хоть делом, может, займёшься, поэмой этой своей…
Рязанцев обиженно фыркнул. Горлов не обратил на это никакого внима-ния. Родители Рязанцева были людьми состоятельными, ближайшие их род-ственники – просто богатыми. Горлову, который когда-то приехал в город из глухой деревни, меньшей этой раз в пятнадцать, и до сих пор снимал мало-семейку в городском Шанхае, общение с поэтом и его семьей доставляло ин-терес хотя бы этнографический. Кроме того, Рязанцев писал хорошие стихи. У самого же Горлова на носу была сдача в издательство докторской моно-графии, потом защита диссертации, а потом – обещанная начальством квар-тира. В случае чего можно было перехватить денег на обустройство у рязан-цевских родителей, которые к нему относились хорошо, с доверием, а к соб-ственному сыну – с какой-то любовной опаской. Вот и в деревню отпустили охотно именно потому, что при нём был старший товарищ. Положительный, хотя и небогатый.
Благодаря подробным Колькиным рассказам жилище его матери они нашли без труда. Как и ожидал Горлов, дом был, вопреки обещаниям, ста-рым, низеньким и тёмным. Да и Колькина мать встретила их сурово, несмот-ря на клятвенные заверения Кольки, что «всё схвачено».
– Триста в сутки, – сказала старуха вместо приветствия.
– За двоих или за каждого? – деловито поинтересовался Горлов.
– Койко-место, – было им надменно отвечено.
– А питание?
– Картошки уродилось много, на всех хватит, – в том же тоне молвила хозяйка, скрываясь в доме.
Рязанцев, конечно, сразу заныл, но Горлов по-прежнему не обратил на это внимания. Он знал, что для Рязанцева – это самое творческое настроение. И вообще, писать стихи он должен был перестать, по горловским подсчётам, самое большое через два года. К двадцати семи. К этому времени главный движитель творческой силы Рязанцева, противоречие между желанием де-лать деньги и прославиться на литературной ниве, иссякнет окончательно. Деньги победят, и это будет для самого Рязанцева лучшим выходом. Да и ли-тература едва ли от этого сильно пострадает.
Но пока же от него следовало ждать и получать многое. Горлов рассчи-тывал, что деревня этому поможет. И в данном ракурсе такое отношение хо-зяйки было как нельзя кстати – хорошие стихи Рязанцев должен начать пи-сать хотя бы из духа сопротивления.
Вечером долго не могли заснуть. Жужжали комары, дневная жара никак не спадала, да и койко-места оказались парой старинных плоских сундуков, чрезвычайно жёстких. Самодельные деревенские одеяла, соответственно, на-поминали тонкие промокашки.
– Я понял, – трагическим шёпотом сказал Рязанцев, – я, Саша, много думал и вот понял – от самоубийства зарекаться не стоит.
– Это да, – ответил Горлов, зевая, – даже и лучше – не зарекаться. Пом-нишь, этот, как его там, писал – мол, вполне, реально, но всё же торопиться не стоит.
– А если хочется поторопиться?
Горлов пожал плечами в темноте. В способность Рязанцева к сколько-нибудь решительным поступкам он просто не верил. К двадцати пяти годам поэт успел поучиться в четырёх вузах, жениться, развестись, заиметь вне-брачных детей – и всё это совершенно по инерции. Всегда, когда что-то ста-рое заканчивалось, сразу начиналось что-то новое. Если чему и завидовал Горлов, то вот этой способности Рязанцева вовремя переходить в новое со-стояние. Хотя, если вдуматься, Рязанцев тут был совсем ни при чём. Судьба, судьба к нему благоволила!
– Хочется – перехочется, – буркнул он. – Спал бы ты, Рязанцев.
Рязанцев тихо, на грани истерики, засмеялся.
– Это да, засну, и очень даже крепко.
Последнюю реплику Горлов, вскоре захрапевший на весь дом, услышал  как бы невзаправду. А старуха, которой сквозь фанерную стенку всё было отлично слышно, не спала до утра, слушая, как вздыхает и ворочается Рязан-цев.

3.

Наутро Горлов с Рязанцевым, не выспавшимися и оттого ещё более трагичными, собрались пойти погулять в близлежащую рощу. Старуха, мол-ча поставившая перед ними тарелку с пирожками и налившая чаю и также молча убравшая со стола после завтрака, неожиданно заговорила:
– Ты-то иди, погуляй, – сказала она Горлову. – А этого оставь, пусть человек посидит, отдохнёт.
Горлова изумило даже не это предложение, но реакция Рязанцева. Тот согласился как-то слишком поспешно и уселся на лавку около ворот, демон-стративно не желая делать ни шага. Горлов, пожав плечами и прихватив не-обходимый  толстый том, побрёл к околице.
Его окликнула соседка старухи, высунувшаяся из-за своего забора.
– Что, из города, однако? К Анфисе в гости? Родня или через Кольку её, алкаша?
– Прямо уж и алкаша?
– Ага, значит, через него... И как там ему, в городе? Я ж помню, как вот таким мальцом бегал...
– А что  вы у меня спрашиваете? У матери и узнавайте.
– Скажет она, как же... Как мужа не стало, вообще ни слова из Анфиски не выдавить. Училка, одно слово. Давеча вот мой мёд съела, подчистую, и спасибо не сказала. Так хорошо, говорите, в городе живётся?
Горлов подумал, что по своим статям, должно быть, напоминает мест-ным жителям Егора Гайдара. Поэтому вести себя стоило соответственно.
– Неплохо, – сказал он солидно, – хотя, конечно, кому как.
– Да... – неопределённо сказала соседка. – Последнее время Анфиска-то совсем свихнулась, вы уж с ней поосторожнее...
А в это время старуха кормила Рязанцева свежим, только что испечён-ным хлебом. Поэт запивал его парным молоком, давясь, не желая прекращать своего сбивчивого рассказа, но и будучи не в состоянии оторваться от уго-щения.
– А разве они поймут, Анфиса Петровна, разве им знакомо это – давле-ние написанного, а ещё больше ненаписанного, вообще же никакого предела нет... Вот и кажется, что не выдержу. А как выдержать, вы подумайте сами.
– Ешь, ешь, – отвечала ему старуха. – Ничего, всё обойдётся.
Так началась их деревенская жизнь. Утром Горлов, вооружившись кни-гой и блокнотом, отправлялся на ближнюю речку, где приглядел отличный холм. Ложился в траву, и, не обращая внимания на насекомых, увлечённо чи-тал учёный труд, делая карандашные пометки, иногда кое-что выписывая. Так он занимался целый день, с удовлетворением ощущая, что дело продви-гается нешуточно. В полдень перекусывал захваченным с собою ломтем хле-ба, запивал лимонадом, купленным в ларьке (на молоко у Горлова была стой-кая, ещё с детских лет, аллергия). Вечером, ровно в шесть захлопнув книгу, прогуливался по пустынным окрестностям. К старухе возвращался уже часам к девяти и скоро заваливался спать.
Рязанцев весь день занимался непонятно чем. Помогал старухе по дому, сидел, выставив руки, на которые она наматывала шерстяные нитки – гото-вясь вязать носки для него же. Об этом Рязанцев заявил Горлову с большой гордостью. Тот, по обыкновению, лишь пожал плечами.
Кроме того, судя по всему, за домашними хлопотами Рязанцев не умол-кал ни на минуту. К вечеру иной раз он совсем терял голос, оставаясь при этом очень довольным и собой, и времяпрепровождением. Нередко он, хри-пя, читал Горлову новое четверостишие, а то и два. Стихи были хороши, но на удивление, с каждым днём становились все мрачнее. Горлов решил, что это и неплохо – пусть весь негатив останется в тексте, умрёт в нём. От этого будет лучше и стихам, и их автору.
Однажды Горлов вернулся с полдороги – забыл ручку. Рязанцев и стару-ха сидели в горнице, разговаривали. То есть, слышен был голос одного Ря-занцева, старуха отвечала ему что-то чуть слышно.
– А я всё же уверен, что Сергей Александрович пошёл на это сам! Даже если ему и помогли, хотя я в это не верю, ну вот не верю, и всё, но даже в этом случае они выполняли его волю. Пусть не зная об этом, но ведь тем  всё и значительнее!
Старуха сказала что-то неслышное отсюда.
– Вот и я говорю: у всех кончается одинаково. Разве Рэмбо, или Лермон-тов случайно погибли? Всё по закону! И по справедливости даже!
Горлов покачал головой, сетуя на пылкость и студенческую поверхност-ность рязанцевских суждений, однако что-то его встревожило. Подумав, он понял, что именно: с момента приезда, вернее, с первой деревенской ночи, Рязанцев о самоубийстве с ним не говорил. Значит, всё с училкой беседовал. Смех и грех! Горлов взял ручку и пошёл к своему холму.
4.
Тем не менее на следующий день он решил в ситуации разобраться. По-этому  уходить не спешил, гулял по двору, демонстративно сложив руки за спину. Было видно, что и Рязанцев, и училка очень ждали, когда он оставит их наедине. Особенно Рязанцев, чуть ли не руки заламывающий от нетерпе-ния.
– А что, Анфиса Петровна, – сказал Горлов своим особенным, «егор–гайдаровским», тоном, – чем нынче народ живёт в деревне? Это я в духов-ном, конечно, плане спрашиваю. Что читает, что смотрит. Сериалы одни или что-нибудь посерьёзнее?
– Ты же знаешь, Саша, – сразу вылез Рязанцев, – что у Анфисы Петров-ны нет телевизора. Ну откуда ей про это может быть известно, да её и не за-нимает такое.
Про себя Горлов, однако, отметил, что в доме нет ни одной книги. Вот это, по его мнению, для бывшей училки русского языка и литературы было куда страннее, чем отсутствие телевизора. Надо полагать, всё брала из школьной библиотеки, всё туда же и вернула, уйдя на пенсию. Отсутствовало у неё и хозяйство, кроме нескольких белых, заброшенных кур, выглядевших явно несчастными. Но чем же она развлекалась в свободное время? Или, вер-нее, было ли у неё другое время, кроме свободного?
– А про что, если не секрет, Анфиса Петровна, вы разговариваете с моим приятелем? Ты, Рязанцев, погоди мне рот затыкать, мне же интересно, может быть, тоже хочется с вами посекретничать.
– Нечего делать, – наконец сказала старуха. – Тебе ни к чему.
– Да, Саша! – чуть ли не с вызовом сказал Рязанцев. – Тебе было бы не-интересно!
– Как знаете, – сказал Горлов и, кивнув им, вышел из калитки. Однако всё это ему сильно не понравилось. Не то чтобы он подозревал старуху в со-вращении Рязанцева, этого быть просто не могло, но освободить друга из-под влияния упрямой училки, пожалуй, следовало.
– Здрасьте, Марья Петровна! – сказал он, подойдя к дому соседки. – Как поживаете?
– Да что уж, как поживаем… Не поживаем, а доживаем, – бодро ответи-ла та. – Случилось чего?
– Что-то меня Анфиса Петровна беспокоит, – сокрушенно сказал Гор-лов.  – Жалко человека-то… Пропадает совсем.
– Анфиска-то? Не боись, не пропадёт… Да что мы стоим, заходи в огра-ду.
Обрадованная визитом, соседка прежде всего подробно расспросила про самого Горлова, его родню, жизненные планы и должностной оклад. Затем то же самое повторилось в отношении Рязанцева. Горлов терпеливо отвечал, зная, что это необходимая плата за будущую информации об Анфисе.
– ...А что Колька? – рассудительно сказал Горлов. – Учился да не до-учился, работы толком нет, вот и валяет дурака, и к матери ездит поэтому редко – чем похвастаться-то?
– Нет, – со значением сказала соседка, поджав губы и сделавшись сразу похожа на Анфису Петровну. – Не поэтому ездит редко! В обиде он на мать-то, в большой обиде.
– Ну, это неправильно, – сказал Горлов. – Чего обижаться-то? Мать же всегда как лучше хочет.
– Э, не скажи, – возразила соседка,– это смотря какая мать, и смотря че-го хочет. Или делает.
Разговор, наконец, становился интересным, но тут Горлова окликнули – за калиткой стоял Рязанцев, глаза его были полны слёз.
– Пойдём, Саша. Мне поговорить с тобой надо…
С  нехорошим предчувствием Горлов пошёл за ним.
– Знаешь, Саша, я всё понял… И хочу попросить у тебя прощения… Ну и попрощаться вообще…
– Чего-чего?
– Нет, ничего… Я вчера вечером дописал свою поэму, сегодня сидел с утра переписывал… Вот, возьми.
Горлов машинально взял телефонную книжку – по странной прихоти, именно в такие книжки Рязанцев очень мелким почерком записывал все свои творения.
– Что, читал уже Анфисе?
– Кому? А, нет, конечно, ей неинтересно… мы же с ней совсем о другом. Но это неважно, ты еще поймёшь.
– Ладно, Рязанцев, ты что-то не в себе, – как можно спокойнее сказал Горлов. – Пойдём погуляем, ты мне почитаешь новую вещь… А завтра ут-речком давай-ка домой. Творческие каникулы заканчиваются, вижу, они тебе пошли на пользу.
– Да. Конечно. И всё-таки, прости, Саша, пожалуйста, – сказал Рязанцев, глядя вниз, в пыльную каменистую  улицу.
И вдруг со страшной силой выкинул ногу вперёд. Удар пришёлся Гор-лову в подбородок. Он отлетел к забору, и там уже отключился на несколько секунд, успев услышать, как ахает Мария Петровна. Не зря Рязанцев, помимо всего прочего, небезуспешно увлекался этой восточной ерундой! Мог бы вы-рубить на несколько часов, но и секунд ему хватило, чтобы скрыться из глаз Горлова и всех остальных обитателей деревни. Правда, потом говорили, что кто-то видел его на околице, спортивно, мощно бегущего в сторону леса. А уж там он пропал из вида окончательно.
5.
Потом, поздней осенью, когда поиски Рязанцева были прекращены по распоряжению его родителей… И ещё позже, когда  последняя рязанцевская поэма наделала много шума – впрочем, опять же не без вмешательства счаст-ливого случая в виде хорошего знакомого рязанцевской семьи, московского бизнесмена-нефтяника Х., помогающего нескольким литературным изданиям и фондам… В общем, тогда, когда Рязанцев окончательно вступил в пору своего туманного существования, горловская обида постепенно улеглась. Да и на что он, собственно, обиделся? Только на то, что Рязанцев, растворив-шийся то ли в литературе, то ли, наоборот, в море житейском, но сделавший это очень кардинально, раз и навсегда, не взял его с собой. Обижаться на это было очень по-детски, неконструктивно.
В тот день, едва придя в себя, Горлов кинулся к дому Анфисы. Марья Петровна поспешала за ним. Старуха сидела в полутёмной комнате, перед ней было разложено несколько фотоальбомов – старинных, в потёртых бар-хатных переплётах. На ворвавшихся в комнату она не обратила никакого внимания.
– Что ты с ним сделала? – закричал Горлов. – Отвечай, училкашизану-тая!
Старуха спокойно посмотрела на него и ничего не сказала. Горлов, ша-таясь, вышел из дома. Почему-то он очень ясно представлял, что будет даль-ше. Знал, что Рязанцева никогда не найдут, знал, что виноватым окажется он, Горлов, и от него долго ещё не отстанет рязанцевская родня (мафиози как на подбор)… даже успех ещё не читанной им поэмы предположить смог без труда. Одного не мог Горлов решить: что теперь делать с сумасшедшей училкой.
– Вот-вот, – зашептала ему на ухо Марья Петровна,  боязливо оглядыва-ясь на дверь, – так она всё время и сидит, фотографии раскладывает и скла-дывает, а то сама с собой начнёт говорить, да ещё на разные голоса. С тех пор как муж её пропал и два старших сына. Ой, беда… Езжай хоть ты отсю-да, да поскорей.
Горлов кивнул. Пожалуй, стоит уехать немедленно. Старухи он совер-шенно не боялся, его-то вся эта ерунда мало задевает. У него другой путь, ему ни одна дверь просто так, открытой, не давалась, всё приходилось про-бивать с боем.
– Только один вопрос, – сказал он через полчаса Анфисе, всё так же си-девшей перед фотоальбомами. В руках Горлов, старавшийся оставаться мак-симально спокойным, держал обе сумки – свою и рязанцевскую. – Чему вы, Анфиса Петровна, детей сорок лет учили? Примерно тому же, что и Рязанце-ва?
Старуха посмотрела на него, хотела было что-то сказать, да снова  пере-думала. И только выходя из дома, Горлов услышал (а скорее, ему почуди-лось, что услышал), шелестящий ответ. «Ну да, конечно, русской литературе, чему ж ещё, – сердито думал он в автобусе. – Ей, родимой, только ей».
Ещё через полгода, когда сделалось очевидным, что легендой-мучеником современной поэзии Рязанцеву не стать: писали теперь не о нём, а о юном и красивом рыбаке-поморе, утонувшем в сильный шторм (видно, рыбная мафия имела выход не только на нефтяника Х., но и на его соперника в деле поддержания словесности, газовика Y.), Горлов зашёл в «Росинку» выпить водки. А заодно и повстречаться с Колькой, который, как он слышал, в последнее время вообще кафе не покидал, помогал в уборке, да и спал пря-мо в чулане.
– Можно присесть? – спросил Колька. Он стал вежлив и церемонен, что парадоксальным образом говорило о его теперь уже безнадёжном падении.
– Слышал я о Рязанцеве, – вздохнул он, выпив первую рюмку, и сморг-нув ненароком слезу (впрочем, глаза у него слезились теперь постоянно). – Укатала, значит, мамаша и его. Мне вот только одному хоть бы хны.
«И мне», – хотел сказать Горлов, но, взглянув на Кольку, солидаризиро-ваться с ним раздумал.
– А всё почему? У меня батя поступал ведь в литературный институт и поступил даже, да учиться не смог, денег не было. Ну и брательники – один под гитару свои песни наяривал, другой рассказы писал фантастические. В районной газете печатался.
– Да и ты на филфаке учился.
– Ну и что, что учился, ведь не доучился, причём сам бросил… Так, по-лучается, и спасся.
«Ненадолго», – подумал Горлов, закуривая.

< Предыдущая		Следующая >