Литературная учеба

Поэзия.
Биография

Марина Котова
Ни подчиняться, ни властвовать


Я – человек лесной, луговой, полевой. Можно даже сказать, дикий. Красота природы всегда была для меня дороже красоты рукотворной. Во многом судьбу человека предопределяет место его рождения. Так произошло во всяком случае со мной. Я родилась в сердцевине русской земли, в городе на берегу великой равнинной реки Оки. До революции местность эту, богатую сосновыми борами, золотыми окскими песками, славящуюся своим целебным воздухом, называли «Нижегородской Ялтой». Но по чьей-то злой воле этот заповедный край стал столицей химии Советского Союза, где c таблицей Менделеева человек знакомился, вдохнув впервые дзержинский  чад. Спасаясь от ядовитого смога, накрывавшего город, мы, как только выпадала малейшая возможность, уезжали в лес, на реку – подышать. И потому природа для меня – это не романтический порыв, не пикники с шашлыками, а воплощение самой жизни, спасение от гибели.
Поэтом я осознала себя очень рано, в шесть лет. Первую книгу написала, ещё не зная алфавита, это были загадочные знаки, похожие на скрипичные и басовые ключи. Жаль, прочитать мои первые литературные опыты никто, кроме меня, не мог. Настоящую книгу смогла издать спустя около двадцати лет. Она называлась «До судного дня». Через год появилась следующая, «Шиповник». К тому времени я уже окончила филфак Нижегородского университета и успела поработать в школе, газете, библиотеке. В 2001 году окончила Высшие литературные курсы, училась на отделении прозы в творческом семинаре замечательного писателя Е.Е. Чернова.
Я никогда не любила ни подчиняться, ни властвовать, я предпочитала свободу, в первую очередь творчества. Чиновником от литературы, слава богу,  не стала,  И хотя литературные премии и ордена вручаются в основном им, иногда достаётся и «птицам поющим». Стала лауреатом Всероссийской премии «Традиция» за 1999 год, журнала «Москва» за 2006 год, Всероссийской премии им. Святого благоверного князя Александра Невского за 2009 год.
Вхожу в жюри Межвузовского литературного форума им. Н.С. Гумилёва «Осиянное слово».
На хлеб зарабатываю редактором в издательстве. Пишу стихи. Абсолютно предана  России и русскому слову.       

«…не уйдёт никто печальным».

Ока зимой. Простор

Мы шли заснеженною поймою Оки,
Где травы сохлые под ветром прозябали.
Над всхолмленной равниной тальники
Всходили медленными красными дымами.

Слепящей красоты своей стыдясь
Перед замершим, чахлым и унылым,
Вода протоков, подо льдом струясь,
Лишь изредка на волю выходила.

Но так пронзителен и тёмен был прогал,
Казалось: чёрный лебедь зло и хищно
В снегах, поднявшись, шею выгибал,
И в страхе падал мёрзлый куст-язычник.

А ветер задувал с далёких гор,
Звенел в дубраве мёрзлыми хрящами.
Вдыхало сердце ледяной простор,
Свеченьем снега жадно насыщаясь.

Но вместе с радостью внушал простор немой
Смертельный страх, льдом обдавая рёбра:
Навеки слиться с этой белизной,
Сухим и жёлтым травам стать подобной.

И веял гибелью легчайший снежный прах,
Гонимый силою неведомой издревле.
Недосягаемы, темнели на горах
Мглой синеватою покрытые деревни.

И чувство острого, печального родства
С дубравой мерзлой, с чёрною протокой,
Стеклянной дрожью зыбкого куста,
С дымами этих деревень далёких.

Пронзило вдруг.  Вот так же предок мой,
Рыбак, охотник, шёл, и так же стыли горы..
И сердце ужасом сжималось  и тоской
Перед величием полунощных просторов.

В Троицком соборе

У Архангела под золотым крылом
Во вратах пробоина ядром.

И в дыру, как будто тяжкий вздох,
Льётся воздух четырёх веков.

А за створом силятся ещё
Одолеть нас гладом и мечом.

Заросла б железная кора,
Затянулась в прошлое дыра,

Да Архангел зорко сторожит,
Чтобы память оградить от лжи.

Родник в мёртвом лесу

Мы заплутали. Леший закружил,
Или чутьё нас подвело и память, –
День догорал, и мы, почти без сил,
Шли наугад, кругом со страхом глядя.

Нет ни следа! Заткала путь трава.
Свиваясь, корни двигаться мешали.
Таинственно и чудно отливал
Голубоватым высохший лишайник.

Не ворохнутся ели – только пни
Пугали стоном, гибельным и древним.
И, будто павшие богатыри,
Вповалку спали мёртвые деревья.

Звериный остов, дух воды гнилой
По рытвинам, на месте старых лежбищ,
И чёрный шорох листьев под ногой, –
Всё звало примириться с неизбежным.

Упасть ничком, чтобы со всех сторон
Надвинулась, сомкнула сумрак чаща.
И странен показался тихий звон,
Как голос человеческий звучащий.

Мы шли на зов, и вот среди стволов, –
Казалось, кто-то взял рукой железной
И сдёрнул сна и морока покров –
Раскрылась падь сияющею бездной.

Там жил родник. Такою чистотой
От заповедной веяло криницы,
С такою силой бил поток густой,
Что было даже страшно подступиться.

Он пел о том, что далеко живёт
Прекрасная собою Царь-девица,
И с белопенных, тонких рук её
Хрустальная вода легко точится.

Что были те, кто видел в старину
Её лицо под шёлковым покровом,
Что вход в её заветную страну
Змей стережёт двенадцатиголовый.

Что ехал чащей Муромец Илья,
Он сон и хмарь отвёл как паутину.
И под копытом мощного коня
Земля сырая, дрогнув, расступилась.

И век не тот, и сказки не в чести,
Их даже дети нехотя листают.
И вряд ли мог кого родник спасти
Своею песней, чистотой хрустальной.

Кому он пел в глухонемой тиши?
Зачем дрожала жемчуга завеса?
Но пел и пел, стараясь заглушить
Мертвящий ужас гибнущего леса.

Матронушка

Уж как бесы кривлялись, и желчью и злобой дыша,
Лили похоть лоханью и славу вопили Маммоне:
«Тешьте плоть! Вы достойны! Пусть глохнет и слепнет душа!» –
А народ шёл и шёл поклониться блаженной Матроне.

Мы стояли, прижавшись, в ноябрьской тоскующей мгле
Среди чёрных крестов и мерцающих моросью веток.
Мы увязли в земле, а над руслами рек и корней
Шла Матрона в столпе неземного, нездешнего света.

О молитвы земли! О стенаний громовый раскат!
Задрожали и сузились белого света прогалы.
И вздохнула прислужница – так о родных говорят:
Ах,  не рвите ей сердце, Матронушка нынче устала.

Часовня «Проща»

Меж чайханой, где за шелками красными
Пьют из пиал с разлапыми драконами,
И лавкою с заморскими припасами
Часовня всходит светами багровыми.

Войти! Хоть час не разменять на мелочи!
Хоть вволю подышать, где духом сродники
В зелёном шуме рощ прощались светочи –
Муж чуден Сергий со святым Андроником.

Лавра

Где льются дивные энергии
В благоуханном полумраке,
Там почивают мощи Сергия
В серебряной прохладной раке.

К нему – больные и бездомные,
К нему – с тоскою и утратой.
Булыжник шарканьем паломников,
Как берег волнами, обкатан.

И к длинной веренице страждущих,
Дошедших, как и я, до края,
С душой, так жадно чуда жаждущей,
В немом порыве примыкаю.

О это чувство незнакомое:
Судьбу небесным силам вверить,
За стенами оставив тёмное,
Издёрганное, злое время.

Как плавание одиночное,
О прошлом размышленья тяжки,
Покуда двигается очередь
Незримым шагом черепашьим.

И над своей тоскуя скверною
Под взглядом роз, что жаром пышут,
Слова отыскиваешь верные,
Чтобы святой мольбу услышал.

…И кожу будто сводит инеем.
Застынешь в узеньком проходе.
Сквозь мышцы все и сухожилия
Сухие молнии проходят.

И все слова, что приготовлены,
Ушли – безмолвье и сиянье.
Похожий на короткий обморок
Момент прикосновенья к тайне.

В густой траве за колокольнею,
Вдруг обессилев совершенно,
Храня чудесный отблеск горнего,
Замрёшь с улыбкою блаженной.

Душа, что мёд вкушала досыта,
Твердит, что знала изначально:
Так велика здесь милость Господа,
Что не уйдёт никто печальным.

Бор

Здесь вереск розовый поляны взял в полон,
Воздушные затягивая бреши.
Костры кочевьи, мнится, за холмом,
И марево течёт от них неспешно.

Где ветер выворотил с корнем дерева,
Ещё хранят тепло стволы живые,
Для лакомки лесного – кабана
Устроены лежанки моховые.

В кочкарах ждут косматых медведей
Обильные черничные застолья.
Средь красных сосен в пепле и слюде
Отвыкшему от счастья сердцу больно.

Песок лесных загривков прокалён,
И можжевельник сизый дышит жарко.
Улягусь на густой кукушкин лён,
На тёплую зелёную лежанку.

Стремлюсь сюда, коль дух во мне ослаб,
Не за одною красотой и глушью.
Здесь тоньше перепонки птичьих лап
Грань между настоящим и минувшим.

Открой мне, что таила в глубине,
Глушь заповедная, заветная, Псковская!
Русь древняя придвинется ко мне,
Сквозь дымный вереск светом проступая.

Земля обильная с младенческим умом,
С дремучим сердцем, нравом полудиким.
Озёр полотнища с поющим тростником,
Мёд в родниках и гул реки Великой.

Спят идолы в холмах – Услад и Хорс.
Чудские девы спят в венцах змеиных.
Ещё нет Пскова, но уже Изборск
Готов прославить в грозных битвах имя.

В курганах спят Трувор и Синеус.
Крепки порогов каменные плечи.
Челнок бежит – то правит Ольга-Русь
Противу солнца Игорю навстречу.

Черника

В черничных низинах порхают лучи в полумрак,
Янтарные сосны покой этих мест караулят.
И сыростью винной древесная дышит кора,
И мох золотисто-зелёный, и частый багульник.

Здесь что-то чудесное нынче творится со мной,
От духа соснового в сердце весёлая сила.
И лес говорит как поэт и философ хмельной
О мёде поэзии, Одине и Иггдрасиле.

Он в ягодах сизых – густой поэтический мёд,
Нектар вдохновенья, вместилище жаркого света.
Ем горстью, не в силах насытиться, будто из сот,
С высоких и солнцем, и вереском пахнущих веток.

Желнино

Громада красная водонапорной башни
Средневековой крепостью, а выше – синих туч клубы.
И состязаясь мощью с великаншей,
К обрыву подошли желнинские дубы.

Склон укреплён, вцепился жёлтый донник в глину
Меж плит и бьётся, будто гаснущий огонь.
Внизу, где камня белого обломки, над стремниной
Нахлыстом ловят узкую чехонь,

Удилища длинны и гнутся над водой,
И то одна леса просвищет, то другая,
Горячий, плотный воздух рассекая,
И бакен поплавком во влаге золотой.

Сумерки на море

Где в море затонул слепящий шар,
Там в алых языках сиянье золотое.
Волноотбойники рядами крупных жаб
Сидят недвижно в полосе прибоя.

На тёплой гальке под немолчный плеск,
Сутулые согнув безвольно спины,
Пьют гаснущее золото небес
Кружком свежепросольные йогины.

Их гуру, чутко ухо приклонив
К похожему на тыкву барабану,
Расслабленно выстукивает ритм,
Печальный, нежный, здесь чужой и странный.

Он их зовёт к истокам, к естеству,
Ум, взбудораженный страстями, успокоить.
И постепенно отзываются ему,
Покуда неуверенно, нестройно.

Вот закачались – пять живых пружин, –
Печаль и пенье, голоса и пена,  –
У музыки и у богов чужих
Ища на смерть похожего забвенья.

Свет угасает. Тот, кто над землей
И небом властен, притушил сиянье,
Давая отдых скорбной памяти людской,
Людскому одинокому страданью.

Пловец на гальке переводит дух,
Измученный наплывом волн певучих.
Влюблённые молчат в морском саду, –
По плечи в чёрном жемчуге текучем.

Слабеет барабанов стук глухой, пустой.
А сердце Понта бьётся неустанно.
Темно, лишь кромка моря светится сметанно,
И кипарисы пахнут поздней теплотой.

< Предыдущая		Следующая >