ПЕРСОНА НОМЕРА
Персона номера
Евгений Попов в беседе с Алексеем Варламовым:
ОБОЙДЁННЫХ ПИСАТЕЛЕЙ НЕТ
«Гамбургский счёт» – не миф
– Евгений, поскольку последний раз мы встречались в Сростках, то первый вопрос будет о Шукшине, который написал предисловие к твоим рассказам, опубликованным в 1976 году в «Новом мире». Я понимаю, ты не раз на этот вопрос отвечал, и всё же молодым читателям журнала, начинающим авторам, будет интересно узнать, как это произошло? Почему именно Шукшин? Вообще такой путь в литературу – отправить свои сочинения известному писателю и получить его благословение – тактически правилен? Или тебе просто повезло? Возможно ли это повторить (кому тогда свои сочинения сегодня посылать?) и как лучше пробиться в литературу сегодня?
Ответ будет длинный, ибо здесь важны подробности.
Василий Макарович Шукшин вкупе с «Новым миром» сыграл основополагающую роль в моей писательской судьбе.
Я пришёл в «Новый мир» в 1966, что ли, году с улицы, вернее, обойдя уже со своими рассказами практически все московские редакции и везде получив стандартный «отлуп» с обвинениями в мелкотемье, «чрезмерном сгущении теневых сторон нашей действительности» и пожеланиями читать больше советской художественной литературы.
Мне было тогда лет двадцать, я учился в Московском геологоразведочном институте им. С. Орджоникидзе и понимал, что явился сюда «не по чину». Что для писателей моего возраста и положения существуют журналы «Юность», «Сельская молодёжь», «Молодая гвардия», «Студенческий меридиан», а «Новый мир» – это для великих и взрослых: Солженицына, Некрасова, Эренбурга, Домбровского, Можаева, Трифонова, Шукшина, что это определённая наглость с моей стороны – предлагать тексты такому журналу, я это понимаю, но деваться мне некуда.
Всё это я, мямля и спотыкаясь, изложил сотруднице отдела прозы Инне Петровне Борисовой, первому встреченному мной редакционному человеку. Вопреки моему удивлению рассказы мне предложено было оставить, и вскоре я получил, как тогда выражались, «положительную рецензию» сначала от неизвестной мне В. Острогорской, а потом и от критика, театроведа, литературоведа знаменитой тогда и сейчас Инны Натановны Соловьёвой, с которой мы в дальнейшем подружились на всю жизнь, и она была свидетельницей нашего со Светланой Васильевой бракосочетания (со стороны невесты, с которой она была знакома ещё раньше, чем со мной). С тех пор я всё написанное носил или присылал в «Новый мир», Инна Петровна Борисова всё это аккуратно складывала в шкафчик, где в результате скопилось полное собрание моих рукописных сочинений, ибо публикация моих текстов всё откладывалась и откладывалась «по не зависящим ни от кого обстоятельствам». Забегая вперёд, скажу, что это «складирование» сильно выручило меня, когда в 1980 году кагэбэшники во время обыска изъяли ВСЕ мои рукописи, и я несколько дней прожил, как Хемингуэй, у которого украли на вокзале чемодан, но тут мне позвонила Инна Петровна с коротким словом «Приезжайте», и я опять воссоединился со своими «идейно-ущербными, близкими к клеветническим произведениями с элементами цинизма и порнографии», как они трактовались в так называемом прокурорском предупреждении, любезно выписанном мне на Лубянке.
А тогда я был молод и счастлив, окончил институт, уехал в Сибирь, жил в Красноярске, много писал, читал и выпивал, гордился тем, что меня привечает лучший журнал страны «Новый мир», что я переписываюсь с Инной Борисовой, которая во время одного из моих приездов в Москву дала мне почитать самиздатский «Раковый корпус», что я видел там в редакции самого Юрия Домбровского, что о моём литературном существовании хоть кто-то знает.
Однако я вовсе не был изгоем. Примерно раз в год появлялись где-нибудь в разделе сатиры и юмора – «Литгазеты», «ЛитРоссии» или «Сибирских огней» – мои так называемые ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ, отчего слова «юмореска» и «изошутка» долго снились мне в кошмарах. Трагическая составляющая этих рассказов тщательно вымарывалась редакцией, а то и, не стану врать, самим мною. Ведь писателю хочется печататься ВСЕГДА, «цыплёнки тоже хочут жить», как поётся в известной песне. Заочно и опять же через отдел прозы «Нового мира» я познакомился с Люсей Петрушевской, она носила мои рассказы по другим журналам, но ничего не получалось, «битый небитого везёт», Люсю тоже тогда почти не публиковали. Не получилось и с пьесой «Плешивый мальчик», которую я написал по заказу МХАТа после того, как актёра и режиссёра Михаила Анатольевича Горюнова познакомили в «Новом мире» с моими неопубликованными текстами. Олег Николаевич Ефремов честно сказал мне тогда, что подобное, на тему сибирской пьяни и рвани, ПРОБИТЬ на сцене не сможет.
И вот в 1973 году вдруг замаячила на горизонте перспектива напечататься СЕРЬЁЗНО в бурятском литературном журнале «Байкал», издававшемся в Улан-Удэ и прославившемся тогда скандальными публикациями Аркадия Белинкова и братьев Стругацких. Однако в редакции мне прямо объяснили, что необходимым условием моей публикации, особенно на фоне этих недавних скандалов, является врезка, предисловие кого-нибудь ИЗВЕСТНОГО и МОСКОВСКОГО. «Кого?» – спросил я. «Ну, хотя бы Шукшина», – ответили мне. «Я с ним не знаком». – «А вот уж это не наше дело».
Я и позвонил тогда из Сибири в Москву Инне Петровне и её начальнице, легендарной Анне Самойловне Берзер, которая сыграла огромную роль в первой публикации Солженицына в 1962 году («Один день Ивана Денисовича»), публикации, которая резко изменила «карту буден» тогдашней советской литературы.
Позвонил с просьбой показать мои рассказу Шукшину, а дальше начались чудеса.
Я был потрясен, ибо уже через ДВЕ НЕДЕЛИ я получил ПО ПОЧТЕ (e-mailов тогда, естественно, не было) конверт с шукшинским предисловием к моим рассказам. То есть Шукшин сработал мгновенно. Так практически не бывает в литературной среде, где каждый занят большей частью самим собой, где у всех свои ПРОБЛЕМЫ.
Увы, это предисловие не устроило тогда «Байкал» и было напечатано лишь при публикации двух моих рассказов в «Новом мире» в 1976 году, после чего я поутру проснулся знаменитым, хотя ясно сознавал, что успехом этим я в первую очередь обязан Василию Макаровичу, чьё имя тогда было у всех на устах после его столь раннего ухода из жизни в 1974 году. Во вторую – Инне Петровне и Анне Самойловне, в третью – что этот мой дебют состоялся на полном брежневском литературном безрыбье, когда НОРМАЛЬНЫЕ тексты за редким исключением уходили в «самиздат» и «тамиздат».
А дальше началось обычное советское. По инерции на этой волне меня напечатали в журнале «Дружба народов», потом всё застопорилось, казалось навсегда, хотя у меня к тому времени скопилось уже около ДВУХСОТ ненапечатанных рассказов. Итогом этой ситуации, когда в «официалы» меня не брали, а в «самиздат» и «тамиздат» я и сам не хотел, так как не желал сидеть в тюрьме или эмигрировать, стал альманах «МетрОполь», образец «ЗДЕСЬИЗДАТА» и подспудной реализации лозунга «Будьте реалистами, требуйте невозможного!». Судьба альманаха известна, моя – тоже. Я с нежностью вспоминаю Анну Самойловну, Василия Макаровича, вообще «Новый мир» и низко кланяюсь моей спасительнице Инне Петровне Борисовой.
Отправить свои сочинения известному писателю, которого ты считаешь БЛИЗКИМ СЕБЕ, я считаю уместным и тактически правильным. Но только не нужно обижаться, если он тебе не ответит. На это могут быть совершенно разные причины. Первая и главная из них – твои тексты могут ему не понравиться. Это ты думаешь, что близок ему, а он может оказаться совсем другого мнения на сей счёт. Второе – он может пребывать в запое, раздрызге или быть страшно занятым собственной работой. И наконец, он, возможно, просто НЕ ЛЮБИТ читать чужое, вступать в отношения с незнакомыми людьми. В этом смысле мне, конечно, повезло, что я «глянулся» Шукшину, могло быть совершенно по-иному. Сегодня в литературу «пробиться» так же трудно, как и вчера, но не труднее, чем вчера. Самое главное – у тебя должно быть КАК МОЖНО БОЛЬШЕ НАПИСАНО к тому времени, когда ты окончательно вознамеришься «войти в литературу». Невозможность НЕ ПИСАТЬ – вне зависимости от того, печатают тебя иль нет, – объединяет и графомана, и так называемого настоящего писателя. А кто из них кто – знает Бог и определяет время, иногда довольно затяжное. Увы, признание, известность иногда приходят к творцу лишь после его физической смерти.
Ну, а сбрасывание предшественников с «парохода современности», эпатаж и не подкреплённые качественными текстами брутальные авторские декларации ведут лишь к временному успеху, в основном среди окружающих юного творца литературных девочек и мальчиков. Другая опасность – сочинение по заказу, за денежки. Отдавайте себе отчёт, что это прямой путь в «попсу». Но если «попса», которую теперь даже зовут на ПИСАТЕЛЬСКИЕ встречи с премьер-министром В.В. Путиным, вам нравится – то и в добрый час, как говорится.
– Ещё о Шукшине. История литературы, как, впрочем, и всякая история, – штука беспощадная. Многое из того, что гремело в прошлые времена, сегодня забыто. Шукшин, судя по всему, остался, и теперь уже навсегда. Почему? Что было в этом человеке, его книгах, фильмах такого, что заставляет нас всё время к нему обращаться? Или его век тоже измерен, и мы – последние, для кого это имя так много значит?
Да, Шукшин остался, и, я думаю, навсегда. В отличие не только от многих тогдашних маргиналов, «широко известных в узких кругах», но и от авторов советских бестселлеров. Ибо в жизни своей и книгах он проявил себя как мощнейшая ЛИЧНОСТЬ, каковых сейчас мало и среди творцов, и среди других людей. А также – талант, глубинная связь с родной землёй, культура. Не случайно среди его друзей были не только Василий Белов и Анатолий Заболоцкий, но и Андрей Тарковский, Белла Ахмадулина, а учителем – Михаил Ромм. Ещё при жизни его уважали не только простые читатели, но и начальники страны, которые потом отвели ему место на престижнейшем Новодевичьем кладбище. При чтении его рассказов, просмотре его фильмов в ЛЮБОМ человеке что-то просыпалось. Может, совесть? Известно, что многие земляки недолюбливали его, алтайские коммунистические власти умоляли Москву, чтобы на его родине запретили показ «клеветнического» фильма «Печки-лавочки». Теперь Шукшина цитирует всяк кому не лень, а жители Сростков имеют от него не только эстетическую, но и материальную выгоду, продавая многочисленным его поклонникам-туристам сувениры, мёд, шерстяные носки. Это теперь навсегда, если, конечно, не полетит в тартарары вообще всё. Он – классик. В народе он популярнее Зощенко, Платонова, Бабеля.
– Я понимаю, что Василию Макаровичу приходилось в жизни трудно и многое из того, что было им задумано, не осуществилось. И всё-таки, существует мнение, что семидесятые годы были в духовном отношении выжженной землёй. Но Шукшин-то был! И его издавали, читали, обсуждали. Как ему удавалось?
70-е годы ни в коем случае не были «выжженной землёй». В «официальной литературе» в это время работали Аксёнов, Астафьев, Ахмадулина, Белов, Битов, Вознесенский, Домбровский, Евтушенко, Юрий Казаков, Юрий Кузнецов, Катаев, Можаев, Кушнер, Распутин, Рубцов, Соснора, Тарковский (Арсений), Самойлов – первые пришедшие в голову звучные имена, наверняка кого-то забыл, в эмиграции – Бродский, Максимов, Солженицын, Саша Соколов, в андеграунде – Величанский, Вен. Ерофеев, Кормер, Кублановский, Сапгир, Пригов, Рейн, Елена Шварц. А также – Аверинцев, Владимов, Войнович, Кожинов, Липкин, Лиснянская, Вяч. Всеволодович Иванов, Мамардашвили, Сахаров, Семанов, Померанц, Шафаревич – специально называю самые разные имена. А художники, а композиторы, а люди театра, а киношники? Нет, не получается выжженной земли, и Шукшин занимал в той культуре, в той Духовности своё уникальное место, хотя, как он мне говорил, печататься ему было трудно всегда, даже когда он стал лауреатом Госпремии, и «Печки-лавочки» у него искромсали безжалостно. Подлинное религиозное возрождение, я думаю, было тогда же, когда комсомольцы другую молодежь на Пасху в церковь не пускали, а среди интеллигенции стало МОДНЫМ чтение святоотеческой литературы, после чего эта неофитская мода очень многих привела к настоящей вере. А вовсе не сейчас, когда бойкий православный пастырь объясняет по телевизору, что русские женщины сами виноваты в том, что их насилуют, – одеваются и ведут они себя, видите ли, безнравственно. Но зато очень нравственна рокировка в нашем правящем тандеме, когда премьер ещё до всяких выборов объясняет, что они с президентом давно ДОГОВОРИЛИСЬ, кто из них теперь на долгое время станет новым начальником страны.
– Шукшин умер очень рано. Понимаю, вопрос не очень корректный, но, по-твоему, с кем он был бы в 91-м, 93-м, за кого бы голосовал в 96-м? Что бы сказал о нынешнем времени?
Я, естественно, тоже думал об этом. Ладно, закрыв глаза, постараюсь, фантазируя, не наговорить глупостей. Думаю, что в 1991-м он был бы на стороне Ельцина, потому что коммунисты у него расстреляли отца, курочили крестьян, ссылали, сажали, загоняли в колхозы. И уж ни в коем случае не был бы он за ГКЧП, как Валентин Распутин. Однако свой собственный партбилет он вряд ли стал бы жечь публично, как некоторые персонажи нашей культуры, и к новой власти вряд ли стал бы присасываться. Из партии скорей всего не стал бы выходить – с треском или без оного, просто-напросто прекратил бы платить взносы и посещать их собрания, где хором поют «Интернационал». В 93-м метался бы и горевал, что русские опять бьют русских, но вряд ли был бы на стороне матерщинника Макашова и прощёного Ельциным Руцкого, не говоря уже о Хасбулатове удалом. В 1996-м, глядя на всё, что творится в стране, скорей всего запил бы и на выборы не пошёл, сделав то же самое и в 2000 году, когда выбирали Путина. О нынешнем времени особо не изъяснялся бы, желая снимать кино, а не заниматься «наилучшим устройством» и конфликтовать. Но и стелиться перед властью не стал бы, как какой-нибудь Никита или Федя. У него было гораздо больше вкуса, достоинства и гордости, чем у этих «героев нашего времени». Мог бы стать медиатором между властью и обществом, как он это пытался сделать в своей знаменитой статье «Нравственность есть правда» и рассказе «Кляуза», задавая вопрос «Что с нами происходит?». Думал бы, как и я, что тот режим был глупый, поссорился со всеми слоями населения, оттого и пал. И что если нынешние сильные мира сего будут повторять прежние ошибки, например, окончательно обнаглеют, заворуются, навяжут стране однопартийную систему, окончательно раздражат людей, то и этот режим рухнет в одночасье.
– Ты никогда не был сторонником советского строя. Однако из СССР не эмигрировал. Не было возможности, желания? Как ты оцениваешь историю с «Метрополем» теперь, когда прошло более тридцати лет? Всё было сделано правильно? Что больше всего запомнилось в этом сюжете? История с альманахом уже покрылась пеплом или ещё горит? Можно ли сказать, что это был твой «звёздный час»?
«Покрылась пеплом или ещё горит»? Думаю, что здесь пиротехнические термины определённо не работают. Это история страны и история её литературы, последний глобальный интеллектуально-политический скандал минувшей эпохи в ряду «дела Пастернака», процесса Синявского и Даниэля, «бульдозерной выставки». Нами всё было сделано правильно, власть тоже имела возможность всё сделать правильно и для своей выгоды. Например, издать «МетрОполь» тиражом 1000 экземпляров, 475 экземпляров продать в «Берёзке» для иностранцев, 500 экземпляров распределить по особым спискам среди своих, ну и авторам альманаха сунуть в зубы по экземпляру. Тогда бы все «инакомыслящие» дружно и злорадно заявили бы, что им всё понятно, что альманах сделан по заданию ЦК КПСС и КГБ, а все мы – конформисты. Дело прошлое, я понимаю, что сейчас говорю невыгодные для себя вещи, но лично меня и многих моих друзей, включая Василия Аксёнова, этот вариант вполне устроил бы. Потому что мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотели заниматься литературой, расширить её рамки, а не только декларировали это. Вместо этого Союз писателей во главе с Феликсом Кузнецовым устроил безобразный скандал, в результате которого мы в одночасье прославились на весь мир, превратившись из мирных литераторов в героев и мучеников. Ну разве не идиоты? И как, спрашивается, с такими помощничками могла выжить КПСС и советская власть? Хотя и «официалов» тоже нужно понять – ведь они не о литературе или репутации страны заботились, а о сохранении нагретых их задницами начальственных кресел. «Это что же, товарищи, будет, если ВСЕ начнут неподцензурные альманахи издавать?» – возопил один из них на каком-то очередном их «секретариате». Вот меня и выперли из Союза писателей вместе с Виктором Ерофеевым в наущение другим «молодым». То, что страницы альманаха были представлены и официальным, и неофициальным звёздам тогдашней литературы, легализуя тем самым «андеграунд», они тоже вынести не смогли, задаваясь резонным вопросом: «Если ЭТИ – писатели и поэты, то кто же мы-то тогда?». Время дало ответ на этот безжалостный вопрос. Ни один из участников альманаха «МетрОполь» не потерялся во времени и пространстве.
А что касается «звёздного часа», то я думаю, что «МетрОполь» (1979) был одним из моих трёх имеющихся на сегодняшний день «звёздных часов», наряду с публикацией в «Новом мире» (1976) и получением в 2009 году не государственной, а НЕЗАВИСИМОЙ российской премии поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф» за «выдающийся вклад в отечественную культуру», которую мне ещё успел вручить Андрей Вознесенский, царство ему небесное.
Из СССР эмигрировать, как я уже выше говорил, я не хотел. И возможности были, и припекало сильно в 1981–1982 годах, но вот желания совершенно не было – жить не дома, а вечно в гостях, хоть и у добрых людей. Впрочем, если бы прижали посильнее, как моего друга Юру Кублановского, так и уехал бы, куда деваться? Не в тюрьме же дни коротать. Я же всё-таки писатель, а не политик. И поэтому, может быть, не уехал, что – писатель. Русский язык, мои читатели и персонажи – всё здесь, включая могилы родителей. А ведь тогда, до перестройки, люди из эмиграции не возвращались, как с того света. Бродскому эти сукины дети отца и мать не дали похоронить. То, что я не был «сторонником советского строя», – это ещё мягко сказано, хотя я ещё раз подчёркиваю – ни диссидентом, ни политиком я не был.
– Ты был знаком не только с Шукшиным, но и с очень многими и очень разными писателями – Астафьевым, Белой Ахмадулиной, Трифоновым, Высоцким, Липкиным, Лиснянской, Аксёновым. Кто из них (за исключением Аксёнова – о нём отдельный вопрос) запомнился более, кто поразил?
Для меня великая честь, радость и удача, что я знал всех этих людей и с некоторыми из них не только был знаком, но и дружил – с Липкиным, Лиснянской… Особенно с Ахмадулиной, которая в какой-то степени стала моей родственницей – была свидетельницей на нашей с моей женой Светланой свадьбе (со стороны жениха), и так случилось, что мы потом около 16 лет прожили вместе в одном доме, в одном подъезде. Горжусь тем, что она мне посвятила одно из самых любимых мною её стихотворений под названием «Гребенников здесь жил», и тем, что Борис Мессерер и её дочки Аня и Лиза именно мне поручили вести траурную церемонию, когда она покинула этот мир. Скорбь, скорбь, но горжусь.
Липкин, который до конца дней своих обладал прекрасной памятью, часами мне рассказывал о мельчайших подробностях литературной жизни 30– 50-х годов. Он знал всё и всех – Горького, Платонова, Гайдара, Гроссмана, Паустовского, Бабеля, Олешу, Катаева, Багрицкого, Мандельштама, Павла Васильева, Цветаеву. Не говоря уже о русских классических поэтах и писателях. Липкину можно было назвать ЛЮБУЮ фамилию русского литератора и тут же выслушать блестящую лекцию о нём. В последнюю нашу встречу он рассказал мне, как, приехав в Москву из Одессы, жил под столом у Семёна Кирсанова и от смущения упустил возможность познакомиться с Маяковским, не вылез из-под этого стола, когда Маяковский пришёл к Кирсанову с Лилей Брик. Я знал Юрия Осиповича Домбровского, который научил меня, молодого наглеца, никогда не посылать в магазин за выпивкой лиц женского пола. И не из политеса, а от того, что поход за выпивкой есть серьёзное МУЖСКОЕ занятие. Я много кого знал и знаю, не только тобой перечисленных. Хочешь сейчас похвастаюсь? Я, например, познакомился с великим модернистом XX века Аленом Роб-Грийе, встретив его в Румынии. Он в свои 80 с лишним вовсю хлестал красное вино и даже запомнил мою фамилию, называя меня, правда, ПОпов, а не ПопОв. Когда я его спросил, кой чёрт понёс его в Румынию, в маленький румынский городок Констанца, он сильно огорчился: «Вот ты, ПОпов, вроде бы умный парень, а не можешь догадаться, что именно я получу здесь в этом году премию в 10 000 долларов, которые ведь на дороге не валяются, правда»? С Астафьевым мы земляки, но подлинный масштаб его писательской личности я ощутил, пожалуй, лишь прочитав его роман «Прокляты и убиты», лучшую, на мой взгляд, книгу всех времён и народов о войне. Кстати, и Астафьев, и Валентин Распутин, с которым я был хорошо знаком в юности, когда жил в Красноярске, содействовали моему и Виктора Ерофеева восстановлению в Союзе писателей в 1988 году или по крайней мере не были против этого восстановления.
А с Высоцким меня связывало то, что я был составителем его огромной подборки в альманахе и в какой-то мере редактором, ибо сличал строки и уточнял у него, какой из многочисленных вариантов его текстов подлинный. ЕДИНСТВЕННОЙ, кстати, его полновесной прижизненной подборки, если не считать изуродованного цензурой стихотворения «Ожидание длилось», напечатанного в одном из Дней поэзии благодаря хлопотам Ахмадулиной и безбожно изуродованного цензурой. Плюс перепечатки песен из нескольких кинофильмов, тоже сделанные без его участия и с грубыми ошибками. И с Бродским я был знаком, провели вместе несколько вечерних часов в Лондоне. Он единственный, кто догадался, что мой роман «Прекрасность жизни» написан под влиянием Дос Пассоса.
– Что ты думаешь о дне сегодняшнем? О состоянии умов? Мы получили то, чего хотели? Что заслужили? Или могло быть ещё хуже? Либо, напротив, лучше, сложись иначе обстоятельства, используй мы какие-то упущенные шансы (какие, когда?) или же найдись наверху другие люди? Кто более виноват в нынешнем положении дел – власть или народ? Либо сама постановка вопроса в такой форме неправомерна?
Основное состояние нынешних умов – смятение. Или, как раньше писали в советских газетах про капиталистов, «неуверенность в завтрашнем дне». Здесь не место вдаваться в подробности, которые и так всем хорошо известны, но следует признать, что оснований для подобных умонастроений сейчас более чем достаточно. Я вообще-то не люблю выступать от имени абстрактных «мы», поэтому скажу, что, на мой взгляд, подавляющее количество граждан нашей страны получило не то, чего хотело во время и после так называемой перестройки. И, как это ни горько звучит, подавляющее количество граждан нашей страны, почти что в полном согласии с прежним коммунистическим лозунгом «Народ и партия едины», это заслужило. Расслабившись на радостях, что в магазинах теперь полным-полно еды и выпивки, можно свободно ездить за границу, читать любые книги, писать, всё, что хочешь, и храбро ругать правительство в специально отведённых для этого правительством местах типа пары-тройки «оппозиционных» изданий, чей «бунт против начальства» хорошо описан в сценах из сумасшедшего дома в романе Салтыкова-Щедрина «Дневник провинциала в Петербурге». И что сажают лишь тех, кто не делится своими сверхдоходами с влиятельнейшими из власть имущих или РЕАЛЬНО посягает на власть. Остальные же – делай что хочешь, «хочешь спать ложись, хочешь песни пой».
Разумеется, могло быть и хуже. Не хочу каркать, но ещё и может быть хуже. И подсказывать не хочу, что нужно сделать для того, чтобы было ещё хуже.
А единственной «упущенной возможностью» считаю то, что у нас не была проведена десоветизация, как в своё время денацификация в побеждённой гитлеровской Германии.
Отчего власть в стране, пользуясь нерасположенностью народа к Советам вообще и коммунистам в частности, быстро взяли оборотни социализма? Именно из них и примыкающих к ним молодых коллег, тоже пропитанных советчиной, как бы они это ни скрывали, и состоят нынче руководящие кадры страны. Не случайно столь модны у нас, даже (а может и особенно!) у «продвинутых» литераторов, советская символика и советские «старые песни о главном», включая самую главную мелодию, под которую граждане зэки нашей страны вставали в прежние времена, встают и сейчас. Двуглавый орёл наряду с пятиконечными красными звёздами – это не плюрализм, а шизофрения.
И всё же значительно могло быть хуже. Гражданская война в 1991-м и 1993-м, беспредельное завинчивание гаек, после которого, согласно законам физики и общества, котёл взрывается.
А сейчас у нас обыкновенный «дикий капитализм». Не больше, но и не меньше.
И вся моя надежда на эволюцию да на тех здравомыслящих людей, которых, по моим наблюдениям, ещё (или уже) довольно много в стране, и обратная связь между государством и обществом, хоть и очень слабая, тем не менее существует. В первую очередь из-за принципиально новых средств массовой информации, благодаря которым наглые проделки НАЧАЛЬНИКОВ, типа покупки ими кроватей с золотыми ножками или джипов, украшенных изнутри сандаловым деревом, или наезды этих новых феодалов с мигалками на мирных обывателей, становятся известны городу и миру. Отчего власть всё же вынуждена на это реагировать, по-отечески журя, а то и навешивая небольшой срок, чаще всего условный, своим особо зарвавшимся и заворовавшимся «сукиным сыновьям», если они, конечно, не занимают уж очень высокого положения в нынешней иерархии. Но, подчеркиваю, все хороши – вялая интеллигенция, которая полагает, что зачем что-то делать, когда ничего изменить нельзя, зачем, например, на выборы ходить, когда там всё равно нужные голоса припишут «Единой России», сама эта «правящая партия», которая взяла всю власть в стране и, следовательно, должна отвечать за ВСЁ, что в стране происходит, а не обижаться, что к ней прилипло название «партия жуликов и воров». Ибо жулики и воры так и лезут в неё, как когда-то в КПСС, полагая, что в случае чего «партайгеноссе» «отмажут». И политики виноваты, которые в 90-е вместо того, чтобы работать для страны, в первую голову принялись устраивать собственные дела и обогащаться, а потом страшно удивились, когда их из этой политики выдавили другие ушлые ребята. И юные леваки и бунтари, уверенные, что жить в нынешней Российской Федерации еще хуже, чем в СССР. И толстосумы, которые за копейку продадут властям и родную мать, и верёвку, на которой их вместе с матерью повесят.
Мне кажется, что любой человек нашей страны, во-первых, должен хорошо делать собственное дело, а во-вторых, понимать, что не в бочке он живёт, как Диоген, а в «прекрасном и яростном мире» со всеми его нюансами – от благородства до подлости. Поэтому, когда человека жмут, он должен сопротивляться всеми доступными, мирными, ЛЕГАЛЬНЫМИ мерами, а их предостаточно, и они записаны не только в Конституции, но и в законах, которые представители государства нарушают значительно чаще, чем обыватели. И орать КАРАУЛ, как в Древней Руси при встрече с разбойниками. Ну и когда других жмут, а тебя это задело – тоже не скрывай своих чувств, выражай их всеми доступными тебе ЗАКОННЫМИ способами, которых тоже много, не меньше, чем хороших статей в Конституции. Пиши, выступай, спорь, спрашивай.
А экстремизм – что? Он, как и безответственное, неумное поведение властей, лишь к революции приведёт, и тогда «всё опять повторится сначала», как пелось в советской песне на слова К. Ваншенкина. И «других людей» нет, увы, ни наверху, ни внизу. И граждан нашей страны ещё сорок лет нужно по пустыне водить, двадцати лет свободы оказалось недостаточно. Я знаю, что говорю, я сам родом из «совка» со всеми вытекающими из этого последствиями.
– В 90-е годы в русской литературе произошёл раскол, точнее – оформилось то, что зрело раньше. Если я правильно понимаю, ты оказался в либеральном стане. Чего здесь больше – убеждений, дружеских связей? Актуален ли этот разрыв сегодня или правы те, кто говорит, что сегодня у патриотов и демократов общий враг – отсутствие культуры? Согласен ли ты с довольно распространённым мнением, что для литературы советские времена были благоприятнее, ибо несмотря на цензуру (а возможно, как раз и благодаря ей), люди читали больше? И нет ли ощущения, что интеллигенция спилила сук, на котором сидела? Или всё было правильно?
Да. Я оказался, условно говоря, в «либеральном» стане. Не к Феликсу же Кузнецову мне было идти, или к Юрию Бондареву, который выгонял меня из Союза писателей, или к тем коммунистам-почвенникам, чьи взгляды на патриотизм и роль КГБ в новейшей истории резко расходятся с моими.
Ибо я полагаю, что подлинный патриот России должен добиваться того, чтобы, как опять же поётся в советской песне, «была бы наша родина богатой да счастливою». Что Россия – это великая ОТКРЫТАЯ страна, достойная быть полноправным членом мирового содружества. А не угрюмое место, где согласно зэковской присказке «вечно пляшут и поют». И что гордиться нужно и можно в первую очередь огромным вкладом нашей страны в мировую культуру – её писателями, философами, художниками, артистами, музыкантами, изобретателями, а не её атомными бомбами и тем, что мы кому хошь шею свернем на пару с такими же мировыми отщепенцами, как те африканские и азиатские режимы, которые наша страна неизвестно за каким хреном поддерживала, отнимая кусок у собственного народа. И которые отвернулись от России, как только в ней произошли перемены, и она перестала снабжать денежками всяческих этих международных ублюдков, единственным достоинством которых (даже с советской точки зрения) был антиамериканизм.
И не тем, что мы, видите ли, ПЕРВЫМИ В МИРЕ взялись строить «brave new world»
Отвернулись и западные леваки, которые обиделись, что наша страна, которая НЕПРАВИЛЬНО строила социализм, вместо того, чтобы строить его ПРАВИЛЬНО, пустилась во все тяжкие. Опыт СССР, Китая, Вьетнама, Кубы, Кампучии, Польши, Болгарии, Румынии, ГДР, Чехословакии и др. стран развитого социализма-тоталитаризма их ничему не научил.
Как не научил опыт минувших двадцати лет многих из тех, которых ты, надеюсь условно, именуешь «патриотами» и «демократами». Полагаю, хотя со мной, возможно, многие из двух станов не согласятся, что разрыв этот в нынешние времена уже не столь актуален. Ибо ко многим пришло наконец осознание того, что НАДУЛИ ВСЕХ – и «демократов», и «патриотов». И что линия разлома теперь другая, а именно: материалистическая и денежная. Тому примером служат непрекращающиеся суды в Литфонде и страсти по Переделкину. Здесь создаются любопытные комбинации, когда прежние антагонисты из двух упомянутых станов, выступают в полном согласии друг с другом, обвиняя своих новых противников во всех смертных грехах, но уже не идейных, а практических. «Ты, сука, писательские деньги украл». – «Нет, ты сам их украл и все дома творчества продал, а теперь вот блажишь!» Дальше комментировать новую ситуацию не хочу, не моё это дело.
Сейчас вообще ужасную для «патриотов» вещь скажу: ведь в якобы либеральном стане я оказался вместе, например, с Виктором Петровичем Астафьевым, который демонстративно покинул последний съезд писателей СССР, крыл где мог коммунистов последними словами, за что его прокляли при жизни прежние единомышленники, но после его смерти, когда окончательно стал понятен масштаб его личности, делают вид, что вся эта брань в его адрес всем приснилась. А с другой стороны, для объективности, я-то прекрасно помню, что НИКТО из писателей-деревенщиков не громил альманах «МетрОполь», хотя, возможно, некоторые тексты альманаха и личности авторов вызывали у них омерзение. А вот некоторые будущие записные демократы громили – найди газету «Московский литератор» за 1979-й с огромной подборкой «МНЕНИЕ ПИСАТЕЛЕЙ О "МЕТРОПОЛЕ": ПОРНОГРАФИЯ ДУХА» или почитай стенограмму одного из секретариатов Московской писательской организации, опубликованную в № 82 НЛО, где над нами изгаляются люди, которые, как только КПСС прокукарекала перестройку, тут же принялись учить всех демократии.
И ещё – у подлинных писателей нет врагов, даже таких общих, как отсутствие культуры.
А подлинными я считаю и Распутина, и Крупина, и Личутина, и Леонида Бородина, и некоторых других литераторов из вроде бы «того лагеря», таких, например, как менее известный, но замечательный прозаик из Иркутска Анатолий Байбородин. Говоря о «политике», мы вряд ли когда друг с другом согласимся. Ну, так и не надо о политике, у нас есть наша работа, ремесло. Наша страна, наконец. Не ЭТА, а НАША, общая, одна на всех, другой нет и не будет. А ужасными для «демократов» будут мои слова, что я, к примеру, и одиозного Владимира Бондаренко, знакомого мне с юности, не считаю исчадием ада. Многое в его деятельности для меня совершенно неприемлемо, но мы спокойно общались в прошлом году в Ясной Поляне во время толстовских чтений, избегая, разумеется, «скользких» тем. Он эрудирован, умён, любит литературу, а если любит заодно Проханова и Зюганова, так это в конечном итоге его, а не мое дело.
Но я отвлёкся от прямых вопросов.
Считать, что советские времена были благоприятнее для литературы, – на мой взгляд, кощунство. Да, читали больше БЕЛЛЕТРИСТИКИ, ибо СССР был одной большой зоной, где изнывающие от скуки и строгого режима «зэки» уважали всех тех, кто умеет РОМАНЫ ТИСКАТЬ.
Ну, а когда, как говорится, «оковы пали», то у людей нашлись гораздо более интересные занятия, чем чтение и обсуждение в курилке какого-нибудь НИИ, кто лучше – Евтушенко или Вознесенский и что Аксёнов вчера говорил по «Голосу Америки». Кто-то пустился деньги зарабатывать, кто-то тут же, как только стало можно, рванул «за бугор», кто-то стал читать только эзотерику и фэнтези… А количество читателей серьёзной, извини за выражение, художественной литературы, осталось прежним. Как и количество сочинителей её. И то, что молодёжь «не читает», – тоже неправда. Читают. Особенно поколение тех, кому сейчас от двадцати до тридцати. Я недавно спорил об этом по телевидению с одной известной критикессой из бывшего либерального, кстати, лагеря, но, увы, её не убедил.
А что интеллигенция пилит сук, на котором сидит, так, извини за идиотский каламбур, пусть она лучше этот сук пилит, чем деньги. Это её функция в России – пилить сук, падать, подниматься. Она России другим чем-то полезна, а чем точно – я не знаю.
– Недавно с одной успешной писательницей, чьи произведения издаются достаточно большими тиражами, у меня случился разговор о нынешнем книжном рынке. Справедлив он или нет? С её точки зрения – да. Каждый имеет тот тираж, который заслужил. Обойдённых писателей в принципе нет. Твоё мнение?
А я однажды выступал по радио с одной успешной детективщицей, весьма, кстати, доброй и милой дамой. Не удержавшись, она спросила меня, не обидно ль, дескать, вам, что НАШИ книги выходят миллионными тиражами, а ВАШИ – ну, пять, максимум десять тысяч. Я, попросив её не обижаться, ответил ей, что у нас разные профессии. Её профессия – делать деньги, и я это уважаю, как любую профессиональную работу. А работа моя и моих немногочисленных друзей, которых можно пересчитать по пальцам, заключается в том, что мы что хотим, то и пишем. За это, естественно, платят на порядок меньше, но, слава богу хоть на Лубянку не таскают, как в прежние времена. И что НАШИ книги, хотя бы теоретически, имеют шанс остаться навсегда, а её, пусть она на меня не сердится, вряд ли. К счастью, умная женщина на меня не обиделась. Но ты ведь, наверное, говорил не с детективщицей, а весьма серьёзной писательницей, я даже догадываюсь с кем. Ну, раскупает народ её книжки, издают её огромными тиражами, так и бог ей в помощь, мне не жалко. Тем более что рынок – хоть книжный, хоть Бутырский – не может быть справедлив или несправедлив. Рынок он и есть рынок, где каждый пытается продать подороже, а купить подешевле. И продавец, в данном случае своих книг, немного жульничает, что, к сожалению, всегда сказывается на качестве этих книг. А в чём я с ней согласен, так это в том, что обойдённых писателей сейчас действительно нет. Вот Анатолий Гаврилов, живущий во Владимире в полнейшей нищете и пишущий очень медленно и мало, имеет огромное количество поклонников среди интеллектуалов, которые уже сейчас именуют его КУЛЬТОВЫМ писателем. Или живущий в Красноярске Эдуард Русаков, чьи книги выходят регулярно, но тиражом 100 (сто! Не 1000!) экземпляров. Однако многим его коллегам, читателям и почитателям известно, что он – один из лучших современных беллетристов, мастер фабулы и сюжета. «Гамбургский счёт» в литературе – это не миф.
Ну, а мнение моё заключается в том, что государство, которое НА ХАЛЯВУ пользуется на различных международных книжных ярмарках и «днях российской культуры» писательским интеллектуальным богатством для повышения своего имиджа, не может, а ОБЯЗАНО за это платить, уж коли у нас кругом рынок и капитализм. Например, дотировать отдельные издания, снизить цены на пересылку книг, как это практикуется во всех цивилизованных странах, освобождать от налогов книгораспространителей, комплектовать библиотеки качественными книгами, а не только «развлекаловом». Ибо распространение книг по огромной стране – самая больная сейчас проблема и для писателей, и для читателей. Много ещё чего можно на эту тему сказать. Например, что в БЕЗДУХОВНЫХ западных странах прекрасно работает система грантов и стипендий под контролем действительно независимых экспертных сообществ, а не по блату или степени близости к правящей партии. Там даже совсем уж ЗАУМНЫЙ писатель без особого труда получит под свой пускай безумный ПРОЕКТ скромные деньги, чтобы не помереть с голоду и иметь возможность оплачивать квартиру. У нас же вот ровно два эти десятилетия свободы всё никак не могут принять закон о творческих работниках и творческих союзах. Отчего профессиональное писательство сведено на уровень художественной самодеятельности.
– Ощущаешь ли ты себя востребованным писателем?
ДА.
– Доволен ли своей писательской судьбой?
ДА.
– Желал ли что-либо в ней переменить?
НЕТ.
– Твоя последняя книга написана в соавторстве с Александром Кабаковым и посвящена Василию Павловичу Аксёнову. Как вам вдвоём с Кабаковым работалось? Вообще писать на пару – это продуктивно? Наконец, Аксёнов – писатель-легенда… Мы вот начали с Шукшина. Если попытаться не сравнить даже, а просто сопоставить две фигуры, две личности, две яркие судьбы? Насколько они были порождением своего времени, насколько шли против него? Возможно ли появление писателей, вообще личностей такого калибра сегодня? Или мы мельчаем?
Мы ведь вдвоём не писали, а наговаривали на диктофон, ибо это не просто книга мемуаров, а книга наших бесед – об Аксёнове и его времени. Мучительными были не беседы, а расшифровка и правка их, что в общей сложности заняло два года. Писать прозу вдвоём ни я, ни Саша не умеем, поэтому я и не знаю, насколько это продуктивно. Вдвоём мы ещё написали недавно пьесу про Ломоносова, но там ведь тоже диалоги, реплики, лишь изредка монологи, а описаний вообще практически нет.
И Аксёнов писатель-легенда, и Шукшин. Вообще между ними гораздо больше общего, чем это кажется внешне. И Аксёнов не городской стиляга, «штатник», каковым его изображали в журнале «Крокодил» даже в 1988-м (!), когда по неизвестно чьему приказу вновь спустили на него всех псов, и Шукшин – вовсе не дикий сибирский мужичок в валенках, каковым его иногда пытались представить.
У обоих родители пострадали от советской власти. Шукшина-старшего расстреляли, старший Аксёнов жуткое количество лет провёл в советских концлагерях, мать Василия Павловича – тоже. А Василий Макарович до самого получения паспорта носил девичью фамилию матери и был вынужден темнить в анкетах относительно судьбы отца. Аксёнов, которого дядя вытащил из детдома для детей «врагов народа», детство и отрочество провёл в казанской коммуналке, среди простых – уж проще некуда – людей.
И оба были безумно талантливы, и оба «сами себя сделали», и оба, каждый на свой лад, были интеллектуалами, и оба жутко пили, пока хватало здоровья, и есть в их прозе зоны пересечения. Например, аксёновский Кирпиченко из рассказа «На полпути к Луне» – типичный шукшинский «чудик», хотя и написан рассказ двумя годами раньше того времени, когда подобные личности появились в прозе Шукшина. Оба они были порождением своего времени, и оба шли против него. Аксёнов прожил долгую жизнь, Шукшин ушёл очень рано, не досказав чего-то самого главного, но это не умаляет его величия. Личностей такого калибра я сейчас не знаю. Раньше я по молодости лет кокетливо отвечал на вопрос, кто ваши литературные учителя, что это вся русская литература. Сейчас, постарев, могу сказать точно – мои литературные учителя два великих Василия русской литературы – Аксёнов и Шукшин.
– И последнее – что бы ты пожелал нашему журналу не дежурно, а по существу? Какой быть «Литературной учёбе», чтобы не потеряться в нынешнем информационном обществе?
Журнал имеет реальный шанс сделаться трибуной неангажированных литераторов разных направлений и возрастов, что вполне может быть обеспечено твоим именем. Литературная учёба (без кавычек) нужна ВСЕМ писателям без исключения. Ведь процесс создания текста подобен сотворению тверди из хаоса, и любой писатель хотел бы быть уверенным, что он ещё не сошёл с ума, занимаясь этим. Разбор текста профессионалом имеет огромное значение и для начинающих, и для маститых, поэтому я бы не замыкался только на «молодой литературе», начинающих авторах.
Ну, а чтобы не потеряться в нынешнем информационном пространстве, учитывая отвратительное книгораспространение и глобальное наступление на культуру «попсы» и псевдомодернистов, смыкающихся с «попсой» по закону единства и борьбы противоположностей, журналу, кроме качественных материалов непременно нужен выход в Интернет. Или через Журнальный Зал, или, если там все места уже заняты согласно купленным билетам, через собственный сайт. Чтобы люди, живущие далеко от Москвы или живущие близко, но не имеющие денег, могли читать журнал.
Конечно, нужно и продажу бумажной версии журнала хорошо организовать. Денег на это нет? Так их никогда не будет. Нужно государство теребить, чтобы оно подкинуло хоть какую-то реальную копейку вместо абстрактных разговоров о гаснущей Духовности. Или обаять какого-нибудь толстосума, чтобы он пожертвовал на журнал сумму, равную хотя бы стоимости его завтрака с шампанским на собственной яхте. Ну, а не дадут или потребуют за эти гроши их ещё и обслуживать, так и не надо. Бог поможет. Бог на Руси рано или поздно, но всегда помогает тем, кто затеял хорошее дело.
4–7 ноября 2011
Беседу вёл Алексей Варламов
Евгений Попов в беседе с Алексеем Варламовым:
ОБОЙДЁННЫХ ПИСАТЕЛЕЙ НЕТ
«Гамбургский счёт» – не миф
– Евгений, поскольку последний раз мы встречались в Сростках, то первый вопрос будет о Шукшине, который написал предисловие к твоим рассказам, опубликованным в 1976 году в «Новом мире». Я понимаю, ты не раз на этот вопрос отвечал, и всё же молодым читателям журнала, начинающим авторам, будет интересно узнать, как это произошло? Почему именно Шукшин? Вообще такой путь в литературу – отправить свои сочинения известному писателю и получить его благословение – тактически правилен? Или тебе просто повезло? Возможно ли это повторить (кому тогда свои сочинения сегодня посылать?) и как лучше пробиться в литературу сегодня?
Ответ будет длинный, ибо здесь важны подробности.
Василий Макарович Шукшин вкупе с «Новым миром» сыграл основополагающую роль в моей писательской судьбе.
Я пришёл в «Новый мир» в 1966, что ли, году с улицы, вернее, обойдя уже со своими рассказами практически все московские редакции и везде получив стандартный «отлуп» с обвинениями в мелкотемье, «чрезмерном сгущении теневых сторон нашей действительности» и пожеланиями читать больше советской художественной литературы.
Мне было тогда лет двадцать, я учился в Московском геологоразведочном институте им. С. Орджоникидзе и понимал, что явился сюда «не по чину». Что для писателей моего возраста и положения существуют журналы «Юность», «Сельская молодёжь», «Молодая гвардия», «Студенческий меридиан», а «Новый мир» – это для великих и взрослых: Солженицына, Некрасова, Эренбурга, Домбровского, Можаева, Трифонова, Шукшина, что это определённая наглость с моей стороны – предлагать тексты такому журналу, я это понимаю, но деваться мне некуда.
Всё это я, мямля и спотыкаясь, изложил сотруднице отдела прозы Инне Петровне Борисовой, первому встреченному мной редакционному человеку. Вопреки моему удивлению рассказы мне предложено было оставить, и вскоре я получил, как тогда выражались, «положительную рецензию» сначала от неизвестной мне В. Острогорской, а потом и от критика, театроведа, литературоведа знаменитой тогда и сейчас Инны Натановны Соловьёвой, с которой мы в дальнейшем подружились на всю жизнь, и она была свидетельницей нашего со Светланой Васильевой бракосочетания (со стороны невесты, с которой она была знакома ещё раньше, чем со мной). С тех пор я всё написанное носил или присылал в «Новый мир», Инна Петровна Борисова всё это аккуратно складывала в шкафчик, где в результате скопилось полное собрание моих рукописных сочинений, ибо публикация моих текстов всё откладывалась и откладывалась «по не зависящим ни от кого обстоятельствам». Забегая вперёд, скажу, что это «складирование» сильно выручило меня, когда в 1980 году кагэбэшники во время обыска изъяли ВСЕ мои рукописи, и я несколько дней прожил, как Хемингуэй, у которого украли на вокзале чемодан, но тут мне позвонила Инна Петровна с коротким словом «Приезжайте», и я опять воссоединился со своими «идейно-ущербными, близкими к клеветническим произведениями с элементами цинизма и порнографии», как они трактовались в так называемом прокурорском предупреждении, любезно выписанном мне на Лубянке.
А тогда я был молод и счастлив, окончил институт, уехал в Сибирь, жил в Красноярске, много писал, читал и выпивал, гордился тем, что меня привечает лучший журнал страны «Новый мир», что я переписываюсь с Инной Борисовой, которая во время одного из моих приездов в Москву дала мне почитать самиздатский «Раковый корпус», что я видел там в редакции самого Юрия Домбровского, что о моём литературном существовании хоть кто-то знает.
Однако я вовсе не был изгоем. Примерно раз в год появлялись где-нибудь в разделе сатиры и юмора – «Литгазеты», «ЛитРоссии» или «Сибирских огней» – мои так называемые ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ, отчего слова «юмореска» и «изошутка» долго снились мне в кошмарах. Трагическая составляющая этих рассказов тщательно вымарывалась редакцией, а то и, не стану врать, самим мною. Ведь писателю хочется печататься ВСЕГДА, «цыплёнки тоже хочут жить», как поётся в известной песне. Заочно и опять же через отдел прозы «Нового мира» я познакомился с Люсей Петрушевской, она носила мои рассказы по другим журналам, но ничего не получалось, «битый небитого везёт», Люсю тоже тогда почти не публиковали. Не получилось и с пьесой «Плешивый мальчик», которую я написал по заказу МХАТа после того, как актёра и режиссёра Михаила Анатольевича Горюнова познакомили в «Новом мире» с моими неопубликованными текстами. Олег Николаевич Ефремов честно сказал мне тогда, что подобное, на тему сибирской пьяни и рвани, ПРОБИТЬ на сцене не сможет.
И вот в 1973 году вдруг замаячила на горизонте перспектива напечататься СЕРЬЁЗНО в бурятском литературном журнале «Байкал», издававшемся в Улан-Удэ и прославившемся тогда скандальными публикациями Аркадия Белинкова и братьев Стругацких. Однако в редакции мне прямо объяснили, что необходимым условием моей публикации, особенно на фоне этих недавних скандалов, является врезка, предисловие кого-нибудь ИЗВЕСТНОГО и МОСКОВСКОГО. «Кого?» – спросил я. «Ну, хотя бы Шукшина», – ответили мне. «Я с ним не знаком». – «А вот уж это не наше дело».
Я и позвонил тогда из Сибири в Москву Инне Петровне и её начальнице, легендарной Анне Самойловне Берзер, которая сыграла огромную роль в первой публикации Солженицына в 1962 году («Один день Ивана Денисовича»), публикации, которая резко изменила «карту буден» тогдашней советской литературы.
Позвонил с просьбой показать мои рассказу Шукшину, а дальше начались чудеса.
Я был потрясен, ибо уже через ДВЕ НЕДЕЛИ я получил ПО ПОЧТЕ (e-mailов тогда, естественно, не было) конверт с шукшинским предисловием к моим рассказам. То есть Шукшин сработал мгновенно. Так практически не бывает в литературной среде, где каждый занят большей частью самим собой, где у всех свои ПРОБЛЕМЫ.
Увы, это предисловие не устроило тогда «Байкал» и было напечатано лишь при публикации двух моих рассказов в «Новом мире» в 1976 году, после чего я поутру проснулся знаменитым, хотя ясно сознавал, что успехом этим я в первую очередь обязан Василию Макаровичу, чьё имя тогда было у всех на устах после его столь раннего ухода из жизни в 1974 году. Во вторую – Инне Петровне и Анне Самойловне, в третью – что этот мой дебют состоялся на полном брежневском литературном безрыбье, когда НОРМАЛЬНЫЕ тексты за редким исключением уходили в «самиздат» и «тамиздат».
А дальше началось обычное советское. По инерции на этой волне меня напечатали в журнале «Дружба народов», потом всё застопорилось, казалось навсегда, хотя у меня к тому времени скопилось уже около ДВУХСОТ ненапечатанных рассказов. Итогом этой ситуации, когда в «официалы» меня не брали, а в «самиздат» и «тамиздат» я и сам не хотел, так как не желал сидеть в тюрьме или эмигрировать, стал альманах «МетрОполь», образец «ЗДЕСЬИЗДАТА» и подспудной реализации лозунга «Будьте реалистами, требуйте невозможного!». Судьба альманаха известна, моя – тоже. Я с нежностью вспоминаю Анну Самойловну, Василия Макаровича, вообще «Новый мир» и низко кланяюсь моей спасительнице Инне Петровне Борисовой.
Отправить свои сочинения известному писателю, которого ты считаешь БЛИЗКИМ СЕБЕ, я считаю уместным и тактически правильным. Но только не нужно обижаться, если он тебе не ответит. На это могут быть совершенно разные причины. Первая и главная из них – твои тексты могут ему не понравиться. Это ты думаешь, что близок ему, а он может оказаться совсем другого мнения на сей счёт. Второе – он может пребывать в запое, раздрызге или быть страшно занятым собственной работой. И наконец, он, возможно, просто НЕ ЛЮБИТ читать чужое, вступать в отношения с незнакомыми людьми. В этом смысле мне, конечно, повезло, что я «глянулся» Шукшину, могло быть совершенно по-иному. Сегодня в литературу «пробиться» так же трудно, как и вчера, но не труднее, чем вчера. Самое главное – у тебя должно быть КАК МОЖНО БОЛЬШЕ НАПИСАНО к тому времени, когда ты окончательно вознамеришься «войти в литературу». Невозможность НЕ ПИСАТЬ – вне зависимости от того, печатают тебя иль нет, – объединяет и графомана, и так называемого настоящего писателя. А кто из них кто – знает Бог и определяет время, иногда довольно затяжное. Увы, признание, известность иногда приходят к творцу лишь после его физической смерти.
Ну, а сбрасывание предшественников с «парохода современности», эпатаж и не подкреплённые качественными текстами брутальные авторские декларации ведут лишь к временному успеху, в основном среди окружающих юного творца литературных девочек и мальчиков. Другая опасность – сочинение по заказу, за денежки. Отдавайте себе отчёт, что это прямой путь в «попсу». Но если «попса», которую теперь даже зовут на ПИСАТЕЛЬСКИЕ встречи с премьер-министром В.В. Путиным, вам нравится – то и в добрый час, как говорится.
– Ещё о Шукшине. История литературы, как, впрочем, и всякая история, – штука беспощадная. Многое из того, что гремело в прошлые времена, сегодня забыто. Шукшин, судя по всему, остался, и теперь уже навсегда. Почему? Что было в этом человеке, его книгах, фильмах такого, что заставляет нас всё время к нему обращаться? Или его век тоже измерен, и мы – последние, для кого это имя так много значит?
Да, Шукшин остался, и, я думаю, навсегда. В отличие не только от многих тогдашних маргиналов, «широко известных в узких кругах», но и от авторов советских бестселлеров. Ибо в жизни своей и книгах он проявил себя как мощнейшая ЛИЧНОСТЬ, каковых сейчас мало и среди творцов, и среди других людей. А также – талант, глубинная связь с родной землёй, культура. Не случайно среди его друзей были не только Василий Белов и Анатолий Заболоцкий, но и Андрей Тарковский, Белла Ахмадулина, а учителем – Михаил Ромм. Ещё при жизни его уважали не только простые читатели, но и начальники страны, которые потом отвели ему место на престижнейшем Новодевичьем кладбище. При чтении его рассказов, просмотре его фильмов в ЛЮБОМ человеке что-то просыпалось. Может, совесть? Известно, что многие земляки недолюбливали его, алтайские коммунистические власти умоляли Москву, чтобы на его родине запретили показ «клеветнического» фильма «Печки-лавочки». Теперь Шукшина цитирует всяк кому не лень, а жители Сростков имеют от него не только эстетическую, но и материальную выгоду, продавая многочисленным его поклонникам-туристам сувениры, мёд, шерстяные носки. Это теперь навсегда, если, конечно, не полетит в тартарары вообще всё. Он – классик. В народе он популярнее Зощенко, Платонова, Бабеля.
– Я понимаю, что Василию Макаровичу приходилось в жизни трудно и многое из того, что было им задумано, не осуществилось. И всё-таки, существует мнение, что семидесятые годы были в духовном отношении выжженной землёй. Но Шукшин-то был! И его издавали, читали, обсуждали. Как ему удавалось?
70-е годы ни в коем случае не были «выжженной землёй». В «официальной литературе» в это время работали Аксёнов, Астафьев, Ахмадулина, Белов, Битов, Вознесенский, Домбровский, Евтушенко, Юрий Казаков, Юрий Кузнецов, Катаев, Можаев, Кушнер, Распутин, Рубцов, Соснора, Тарковский (Арсений), Самойлов – первые пришедшие в голову звучные имена, наверняка кого-то забыл, в эмиграции – Бродский, Максимов, Солженицын, Саша Соколов, в андеграунде – Величанский, Вен. Ерофеев, Кормер, Кублановский, Сапгир, Пригов, Рейн, Елена Шварц. А также – Аверинцев, Владимов, Войнович, Кожинов, Липкин, Лиснянская, Вяч. Всеволодович Иванов, Мамардашвили, Сахаров, Семанов, Померанц, Шафаревич – специально называю самые разные имена. А художники, а композиторы, а люди театра, а киношники? Нет, не получается выжженной земли, и Шукшин занимал в той культуре, в той Духовности своё уникальное место, хотя, как он мне говорил, печататься ему было трудно всегда, даже когда он стал лауреатом Госпремии, и «Печки-лавочки» у него искромсали безжалостно. Подлинное религиозное возрождение, я думаю, было тогда же, когда комсомольцы другую молодежь на Пасху в церковь не пускали, а среди интеллигенции стало МОДНЫМ чтение святоотеческой литературы, после чего эта неофитская мода очень многих привела к настоящей вере. А вовсе не сейчас, когда бойкий православный пастырь объясняет по телевизору, что русские женщины сами виноваты в том, что их насилуют, – одеваются и ведут они себя, видите ли, безнравственно. Но зато очень нравственна рокировка в нашем правящем тандеме, когда премьер ещё до всяких выборов объясняет, что они с президентом давно ДОГОВОРИЛИСЬ, кто из них теперь на долгое время станет новым начальником страны.
– Шукшин умер очень рано. Понимаю, вопрос не очень корректный, но, по-твоему, с кем он был бы в 91-м, 93-м, за кого бы голосовал в 96-м? Что бы сказал о нынешнем времени?
Я, естественно, тоже думал об этом. Ладно, закрыв глаза, постараюсь, фантазируя, не наговорить глупостей. Думаю, что в 1991-м он был бы на стороне Ельцина, потому что коммунисты у него расстреляли отца, курочили крестьян, ссылали, сажали, загоняли в колхозы. И уж ни в коем случае не был бы он за ГКЧП, как Валентин Распутин. Однако свой собственный партбилет он вряд ли стал бы жечь публично, как некоторые персонажи нашей культуры, и к новой власти вряд ли стал бы присасываться. Из партии скорей всего не стал бы выходить – с треском или без оного, просто-напросто прекратил бы платить взносы и посещать их собрания, где хором поют «Интернационал». В 93-м метался бы и горевал, что русские опять бьют русских, но вряд ли был бы на стороне матерщинника Макашова и прощёного Ельциным Руцкого, не говоря уже о Хасбулатове удалом. В 1996-м, глядя на всё, что творится в стране, скорей всего запил бы и на выборы не пошёл, сделав то же самое и в 2000 году, когда выбирали Путина. О нынешнем времени особо не изъяснялся бы, желая снимать кино, а не заниматься «наилучшим устройством» и конфликтовать. Но и стелиться перед властью не стал бы, как какой-нибудь Никита или Федя. У него было гораздо больше вкуса, достоинства и гордости, чем у этих «героев нашего времени». Мог бы стать медиатором между властью и обществом, как он это пытался сделать в своей знаменитой статье «Нравственность есть правда» и рассказе «Кляуза», задавая вопрос «Что с нами происходит?». Думал бы, как и я, что тот режим был глупый, поссорился со всеми слоями населения, оттого и пал. И что если нынешние сильные мира сего будут повторять прежние ошибки, например, окончательно обнаглеют, заворуются, навяжут стране однопартийную систему, окончательно раздражат людей, то и этот режим рухнет в одночасье.
– Ты никогда не был сторонником советского строя. Однако из СССР не эмигрировал. Не было возможности, желания? Как ты оцениваешь историю с «Метрополем» теперь, когда прошло более тридцати лет? Всё было сделано правильно? Что больше всего запомнилось в этом сюжете? История с альманахом уже покрылась пеплом или ещё горит? Можно ли сказать, что это был твой «звёздный час»?
«Покрылась пеплом или ещё горит»? Думаю, что здесь пиротехнические термины определённо не работают. Это история страны и история её литературы, последний глобальный интеллектуально-политический скандал минувшей эпохи в ряду «дела Пастернака», процесса Синявского и Даниэля, «бульдозерной выставки». Нами всё было сделано правильно, власть тоже имела возможность всё сделать правильно и для своей выгоды. Например, издать «МетрОполь» тиражом 1000 экземпляров, 475 экземпляров продать в «Берёзке» для иностранцев, 500 экземпляров распределить по особым спискам среди своих, ну и авторам альманаха сунуть в зубы по экземпляру. Тогда бы все «инакомыслящие» дружно и злорадно заявили бы, что им всё понятно, что альманах сделан по заданию ЦК КПСС и КГБ, а все мы – конформисты. Дело прошлое, я понимаю, что сейчас говорю невыгодные для себя вещи, но лично меня и многих моих друзей, включая Василия Аксёнова, этот вариант вполне устроил бы. Потому что мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хотели заниматься литературой, расширить её рамки, а не только декларировали это. Вместо этого Союз писателей во главе с Феликсом Кузнецовым устроил безобразный скандал, в результате которого мы в одночасье прославились на весь мир, превратившись из мирных литераторов в героев и мучеников. Ну разве не идиоты? И как, спрашивается, с такими помощничками могла выжить КПСС и советская власть? Хотя и «официалов» тоже нужно понять – ведь они не о литературе или репутации страны заботились, а о сохранении нагретых их задницами начальственных кресел. «Это что же, товарищи, будет, если ВСЕ начнут неподцензурные альманахи издавать?» – возопил один из них на каком-то очередном их «секретариате». Вот меня и выперли из Союза писателей вместе с Виктором Ерофеевым в наущение другим «молодым». То, что страницы альманаха были представлены и официальным, и неофициальным звёздам тогдашней литературы, легализуя тем самым «андеграунд», они тоже вынести не смогли, задаваясь резонным вопросом: «Если ЭТИ – писатели и поэты, то кто же мы-то тогда?». Время дало ответ на этот безжалостный вопрос. Ни один из участников альманаха «МетрОполь» не потерялся во времени и пространстве.
А что касается «звёздного часа», то я думаю, что «МетрОполь» (1979) был одним из моих трёх имеющихся на сегодняшний день «звёздных часов», наряду с публикацией в «Новом мире» (1976) и получением в 2009 году не государственной, а НЕЗАВИСИМОЙ российской премии поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф» за «выдающийся вклад в отечественную культуру», которую мне ещё успел вручить Андрей Вознесенский, царство ему небесное.
Из СССР эмигрировать, как я уже выше говорил, я не хотел. И возможности были, и припекало сильно в 1981–1982 годах, но вот желания совершенно не было – жить не дома, а вечно в гостях, хоть и у добрых людей. Впрочем, если бы прижали посильнее, как моего друга Юру Кублановского, так и уехал бы, куда деваться? Не в тюрьме же дни коротать. Я же всё-таки писатель, а не политик. И поэтому, может быть, не уехал, что – писатель. Русский язык, мои читатели и персонажи – всё здесь, включая могилы родителей. А ведь тогда, до перестройки, люди из эмиграции не возвращались, как с того света. Бродскому эти сукины дети отца и мать не дали похоронить. То, что я не был «сторонником советского строя», – это ещё мягко сказано, хотя я ещё раз подчёркиваю – ни диссидентом, ни политиком я не был.
– Ты был знаком не только с Шукшиным, но и с очень многими и очень разными писателями – Астафьевым, Белой Ахмадулиной, Трифоновым, Высоцким, Липкиным, Лиснянской, Аксёновым. Кто из них (за исключением Аксёнова – о нём отдельный вопрос) запомнился более, кто поразил?
Для меня великая честь, радость и удача, что я знал всех этих людей и с некоторыми из них не только был знаком, но и дружил – с Липкиным, Лиснянской… Особенно с Ахмадулиной, которая в какой-то степени стала моей родственницей – была свидетельницей на нашей с моей женой Светланой свадьбе (со стороны жениха), и так случилось, что мы потом около 16 лет прожили вместе в одном доме, в одном подъезде. Горжусь тем, что она мне посвятила одно из самых любимых мною её стихотворений под названием «Гребенников здесь жил», и тем, что Борис Мессерер и её дочки Аня и Лиза именно мне поручили вести траурную церемонию, когда она покинула этот мир. Скорбь, скорбь, но горжусь.
Липкин, который до конца дней своих обладал прекрасной памятью, часами мне рассказывал о мельчайших подробностях литературной жизни 30– 50-х годов. Он знал всё и всех – Горького, Платонова, Гайдара, Гроссмана, Паустовского, Бабеля, Олешу, Катаева, Багрицкого, Мандельштама, Павла Васильева, Цветаеву. Не говоря уже о русских классических поэтах и писателях. Липкину можно было назвать ЛЮБУЮ фамилию русского литератора и тут же выслушать блестящую лекцию о нём. В последнюю нашу встречу он рассказал мне, как, приехав в Москву из Одессы, жил под столом у Семёна Кирсанова и от смущения упустил возможность познакомиться с Маяковским, не вылез из-под этого стола, когда Маяковский пришёл к Кирсанову с Лилей Брик. Я знал Юрия Осиповича Домбровского, который научил меня, молодого наглеца, никогда не посылать в магазин за выпивкой лиц женского пола. И не из политеса, а от того, что поход за выпивкой есть серьёзное МУЖСКОЕ занятие. Я много кого знал и знаю, не только тобой перечисленных. Хочешь сейчас похвастаюсь? Я, например, познакомился с великим модернистом XX века Аленом Роб-Грийе, встретив его в Румынии. Он в свои 80 с лишним вовсю хлестал красное вино и даже запомнил мою фамилию, называя меня, правда, ПОпов, а не ПопОв. Когда я его спросил, кой чёрт понёс его в Румынию, в маленький румынский городок Констанца, он сильно огорчился: «Вот ты, ПОпов, вроде бы умный парень, а не можешь догадаться, что именно я получу здесь в этом году премию в 10 000 долларов, которые ведь на дороге не валяются, правда»? С Астафьевым мы земляки, но подлинный масштаб его писательской личности я ощутил, пожалуй, лишь прочитав его роман «Прокляты и убиты», лучшую, на мой взгляд, книгу всех времён и народов о войне. Кстати, и Астафьев, и Валентин Распутин, с которым я был хорошо знаком в юности, когда жил в Красноярске, содействовали моему и Виктора Ерофеева восстановлению в Союзе писателей в 1988 году или по крайней мере не были против этого восстановления.
А с Высоцким меня связывало то, что я был составителем его огромной подборки в альманахе и в какой-то мере редактором, ибо сличал строки и уточнял у него, какой из многочисленных вариантов его текстов подлинный. ЕДИНСТВЕННОЙ, кстати, его полновесной прижизненной подборки, если не считать изуродованного цензурой стихотворения «Ожидание длилось», напечатанного в одном из Дней поэзии благодаря хлопотам Ахмадулиной и безбожно изуродованного цензурой. Плюс перепечатки песен из нескольких кинофильмов, тоже сделанные без его участия и с грубыми ошибками. И с Бродским я был знаком, провели вместе несколько вечерних часов в Лондоне. Он единственный, кто догадался, что мой роман «Прекрасность жизни» написан под влиянием Дос Пассоса.
– Что ты думаешь о дне сегодняшнем? О состоянии умов? Мы получили то, чего хотели? Что заслужили? Или могло быть ещё хуже? Либо, напротив, лучше, сложись иначе обстоятельства, используй мы какие-то упущенные шансы (какие, когда?) или же найдись наверху другие люди? Кто более виноват в нынешнем положении дел – власть или народ? Либо сама постановка вопроса в такой форме неправомерна?
Основное состояние нынешних умов – смятение. Или, как раньше писали в советских газетах про капиталистов, «неуверенность в завтрашнем дне». Здесь не место вдаваться в подробности, которые и так всем хорошо известны, но следует признать, что оснований для подобных умонастроений сейчас более чем достаточно. Я вообще-то не люблю выступать от имени абстрактных «мы», поэтому скажу, что, на мой взгляд, подавляющее количество граждан нашей страны получило не то, чего хотело во время и после так называемой перестройки. И, как это ни горько звучит, подавляющее количество граждан нашей страны, почти что в полном согласии с прежним коммунистическим лозунгом «Народ и партия едины», это заслужило. Расслабившись на радостях, что в магазинах теперь полным-полно еды и выпивки, можно свободно ездить за границу, читать любые книги, писать, всё, что хочешь, и храбро ругать правительство в специально отведённых для этого правительством местах типа пары-тройки «оппозиционных» изданий, чей «бунт против начальства» хорошо описан в сценах из сумасшедшего дома в романе Салтыкова-Щедрина «Дневник провинциала в Петербурге». И что сажают лишь тех, кто не делится своими сверхдоходами с влиятельнейшими из власть имущих или РЕАЛЬНО посягает на власть. Остальные же – делай что хочешь, «хочешь спать ложись, хочешь песни пой».
Разумеется, могло быть и хуже. Не хочу каркать, но ещё и может быть хуже. И подсказывать не хочу, что нужно сделать для того, чтобы было ещё хуже.
А единственной «упущенной возможностью» считаю то, что у нас не была проведена десоветизация, как в своё время денацификация в побеждённой гитлеровской Германии.
Отчего власть в стране, пользуясь нерасположенностью народа к Советам вообще и коммунистам в частности, быстро взяли оборотни социализма? Именно из них и примыкающих к ним молодых коллег, тоже пропитанных советчиной, как бы они это ни скрывали, и состоят нынче руководящие кадры страны. Не случайно столь модны у нас, даже (а может и особенно!) у «продвинутых» литераторов, советская символика и советские «старые песни о главном», включая самую главную мелодию, под которую граждане зэки нашей страны вставали в прежние времена, встают и сейчас. Двуглавый орёл наряду с пятиконечными красными звёздами – это не плюрализм, а шизофрения.
И всё же значительно могло быть хуже. Гражданская война в 1991-м и 1993-м, беспредельное завинчивание гаек, после которого, согласно законам физики и общества, котёл взрывается.
А сейчас у нас обыкновенный «дикий капитализм». Не больше, но и не меньше.
И вся моя надежда на эволюцию да на тех здравомыслящих людей, которых, по моим наблюдениям, ещё (или уже) довольно много в стране, и обратная связь между государством и обществом, хоть и очень слабая, тем не менее существует. В первую очередь из-за принципиально новых средств массовой информации, благодаря которым наглые проделки НАЧАЛЬНИКОВ, типа покупки ими кроватей с золотыми ножками или джипов, украшенных изнутри сандаловым деревом, или наезды этих новых феодалов с мигалками на мирных обывателей, становятся известны городу и миру. Отчего власть всё же вынуждена на это реагировать, по-отечески журя, а то и навешивая небольшой срок, чаще всего условный, своим особо зарвавшимся и заворовавшимся «сукиным сыновьям», если они, конечно, не занимают уж очень высокого положения в нынешней иерархии. Но, подчеркиваю, все хороши – вялая интеллигенция, которая полагает, что зачем что-то делать, когда ничего изменить нельзя, зачем, например, на выборы ходить, когда там всё равно нужные голоса припишут «Единой России», сама эта «правящая партия», которая взяла всю власть в стране и, следовательно, должна отвечать за ВСЁ, что в стране происходит, а не обижаться, что к ней прилипло название «партия жуликов и воров». Ибо жулики и воры так и лезут в неё, как когда-то в КПСС, полагая, что в случае чего «партайгеноссе» «отмажут». И политики виноваты, которые в 90-е вместо того, чтобы работать для страны, в первую голову принялись устраивать собственные дела и обогащаться, а потом страшно удивились, когда их из этой политики выдавили другие ушлые ребята. И юные леваки и бунтари, уверенные, что жить в нынешней Российской Федерации еще хуже, чем в СССР. И толстосумы, которые за копейку продадут властям и родную мать, и верёвку, на которой их вместе с матерью повесят.
Мне кажется, что любой человек нашей страны, во-первых, должен хорошо делать собственное дело, а во-вторых, понимать, что не в бочке он живёт, как Диоген, а в «прекрасном и яростном мире» со всеми его нюансами – от благородства до подлости. Поэтому, когда человека жмут, он должен сопротивляться всеми доступными, мирными, ЛЕГАЛЬНЫМИ мерами, а их предостаточно, и они записаны не только в Конституции, но и в законах, которые представители государства нарушают значительно чаще, чем обыватели. И орать КАРАУЛ, как в Древней Руси при встрече с разбойниками. Ну и когда других жмут, а тебя это задело – тоже не скрывай своих чувств, выражай их всеми доступными тебе ЗАКОННЫМИ способами, которых тоже много, не меньше, чем хороших статей в Конституции. Пиши, выступай, спорь, спрашивай.
А экстремизм – что? Он, как и безответственное, неумное поведение властей, лишь к революции приведёт, и тогда «всё опять повторится сначала», как пелось в советской песне на слова К. Ваншенкина. И «других людей» нет, увы, ни наверху, ни внизу. И граждан нашей страны ещё сорок лет нужно по пустыне водить, двадцати лет свободы оказалось недостаточно. Я знаю, что говорю, я сам родом из «совка» со всеми вытекающими из этого последствиями.
– В 90-е годы в русской литературе произошёл раскол, точнее – оформилось то, что зрело раньше. Если я правильно понимаю, ты оказался в либеральном стане. Чего здесь больше – убеждений, дружеских связей? Актуален ли этот разрыв сегодня или правы те, кто говорит, что сегодня у патриотов и демократов общий враг – отсутствие культуры? Согласен ли ты с довольно распространённым мнением, что для литературы советские времена были благоприятнее, ибо несмотря на цензуру (а возможно, как раз и благодаря ей), люди читали больше? И нет ли ощущения, что интеллигенция спилила сук, на котором сидела? Или всё было правильно?
Да. Я оказался, условно говоря, в «либеральном» стане. Не к Феликсу же Кузнецову мне было идти, или к Юрию Бондареву, который выгонял меня из Союза писателей, или к тем коммунистам-почвенникам, чьи взгляды на патриотизм и роль КГБ в новейшей истории резко расходятся с моими.
Ибо я полагаю, что подлинный патриот России должен добиваться того, чтобы, как опять же поётся в советской песне, «была бы наша родина богатой да счастливою». Что Россия – это великая ОТКРЫТАЯ страна, достойная быть полноправным членом мирового содружества. А не угрюмое место, где согласно зэковской присказке «вечно пляшут и поют». И что гордиться нужно и можно в первую очередь огромным вкладом нашей страны в мировую культуру – её писателями, философами, художниками, артистами, музыкантами, изобретателями, а не её атомными бомбами и тем, что мы кому хошь шею свернем на пару с такими же мировыми отщепенцами, как те африканские и азиатские режимы, которые наша страна неизвестно за каким хреном поддерживала, отнимая кусок у собственного народа. И которые отвернулись от России, как только в ней произошли перемены, и она перестала снабжать денежками всяческих этих международных ублюдков, единственным достоинством которых (даже с советской точки зрения) был антиамериканизм.
И не тем, что мы, видите ли, ПЕРВЫМИ В МИРЕ взялись строить «brave new world»
Отвернулись и западные леваки, которые обиделись, что наша страна, которая НЕПРАВИЛЬНО строила социализм, вместо того, чтобы строить его ПРАВИЛЬНО, пустилась во все тяжкие. Опыт СССР, Китая, Вьетнама, Кубы, Кампучии, Польши, Болгарии, Румынии, ГДР, Чехословакии и др. стран развитого социализма-тоталитаризма их ничему не научил.
Как не научил опыт минувших двадцати лет многих из тех, которых ты, надеюсь условно, именуешь «патриотами» и «демократами». Полагаю, хотя со мной, возможно, многие из двух станов не согласятся, что разрыв этот в нынешние времена уже не столь актуален. Ибо ко многим пришло наконец осознание того, что НАДУЛИ ВСЕХ – и «демократов», и «патриотов». И что линия разлома теперь другая, а именно: материалистическая и денежная. Тому примером служат непрекращающиеся суды в Литфонде и страсти по Переделкину. Здесь создаются любопытные комбинации, когда прежние антагонисты из двух упомянутых станов, выступают в полном согласии друг с другом, обвиняя своих новых противников во всех смертных грехах, но уже не идейных, а практических. «Ты, сука, писательские деньги украл». – «Нет, ты сам их украл и все дома творчества продал, а теперь вот блажишь!» Дальше комментировать новую ситуацию не хочу, не моё это дело.
Сейчас вообще ужасную для «патриотов» вещь скажу: ведь в якобы либеральном стане я оказался вместе, например, с Виктором Петровичем Астафьевым, который демонстративно покинул последний съезд писателей СССР, крыл где мог коммунистов последними словами, за что его прокляли при жизни прежние единомышленники, но после его смерти, когда окончательно стал понятен масштаб его личности, делают вид, что вся эта брань в его адрес всем приснилась. А с другой стороны, для объективности, я-то прекрасно помню, что НИКТО из писателей-деревенщиков не громил альманах «МетрОполь», хотя, возможно, некоторые тексты альманаха и личности авторов вызывали у них омерзение. А вот некоторые будущие записные демократы громили – найди газету «Московский литератор» за 1979-й с огромной подборкой «МНЕНИЕ ПИСАТЕЛЕЙ О "МЕТРОПОЛЕ": ПОРНОГРАФИЯ ДУХА» или почитай стенограмму одного из секретариатов Московской писательской организации, опубликованную в № 82 НЛО, где над нами изгаляются люди, которые, как только КПСС прокукарекала перестройку, тут же принялись учить всех демократии.
И ещё – у подлинных писателей нет врагов, даже таких общих, как отсутствие культуры.
А подлинными я считаю и Распутина, и Крупина, и Личутина, и Леонида Бородина, и некоторых других литераторов из вроде бы «того лагеря», таких, например, как менее известный, но замечательный прозаик из Иркутска Анатолий Байбородин. Говоря о «политике», мы вряд ли когда друг с другом согласимся. Ну, так и не надо о политике, у нас есть наша работа, ремесло. Наша страна, наконец. Не ЭТА, а НАША, общая, одна на всех, другой нет и не будет. А ужасными для «демократов» будут мои слова, что я, к примеру, и одиозного Владимира Бондаренко, знакомого мне с юности, не считаю исчадием ада. Многое в его деятельности для меня совершенно неприемлемо, но мы спокойно общались в прошлом году в Ясной Поляне во время толстовских чтений, избегая, разумеется, «скользких» тем. Он эрудирован, умён, любит литературу, а если любит заодно Проханова и Зюганова, так это в конечном итоге его, а не мое дело.
Но я отвлёкся от прямых вопросов.
Считать, что советские времена были благоприятнее для литературы, – на мой взгляд, кощунство. Да, читали больше БЕЛЛЕТРИСТИКИ, ибо СССР был одной большой зоной, где изнывающие от скуки и строгого режима «зэки» уважали всех тех, кто умеет РОМАНЫ ТИСКАТЬ.
Ну, а когда, как говорится, «оковы пали», то у людей нашлись гораздо более интересные занятия, чем чтение и обсуждение в курилке какого-нибудь НИИ, кто лучше – Евтушенко или Вознесенский и что Аксёнов вчера говорил по «Голосу Америки». Кто-то пустился деньги зарабатывать, кто-то тут же, как только стало можно, рванул «за бугор», кто-то стал читать только эзотерику и фэнтези… А количество читателей серьёзной, извини за выражение, художественной литературы, осталось прежним. Как и количество сочинителей её. И то, что молодёжь «не читает», – тоже неправда. Читают. Особенно поколение тех, кому сейчас от двадцати до тридцати. Я недавно спорил об этом по телевидению с одной известной критикессой из бывшего либерального, кстати, лагеря, но, увы, её не убедил.
А что интеллигенция пилит сук, на котором сидит, так, извини за идиотский каламбур, пусть она лучше этот сук пилит, чем деньги. Это её функция в России – пилить сук, падать, подниматься. Она России другим чем-то полезна, а чем точно – я не знаю.
– Недавно с одной успешной писательницей, чьи произведения издаются достаточно большими тиражами, у меня случился разговор о нынешнем книжном рынке. Справедлив он или нет? С её точки зрения – да. Каждый имеет тот тираж, который заслужил. Обойдённых писателей в принципе нет. Твоё мнение?
А я однажды выступал по радио с одной успешной детективщицей, весьма, кстати, доброй и милой дамой. Не удержавшись, она спросила меня, не обидно ль, дескать, вам, что НАШИ книги выходят миллионными тиражами, а ВАШИ – ну, пять, максимум десять тысяч. Я, попросив её не обижаться, ответил ей, что у нас разные профессии. Её профессия – делать деньги, и я это уважаю, как любую профессиональную работу. А работа моя и моих немногочисленных друзей, которых можно пересчитать по пальцам, заключается в том, что мы что хотим, то и пишем. За это, естественно, платят на порядок меньше, но, слава богу хоть на Лубянку не таскают, как в прежние времена. И что НАШИ книги, хотя бы теоретически, имеют шанс остаться навсегда, а её, пусть она на меня не сердится, вряд ли. К счастью, умная женщина на меня не обиделась. Но ты ведь, наверное, говорил не с детективщицей, а весьма серьёзной писательницей, я даже догадываюсь с кем. Ну, раскупает народ её книжки, издают её огромными тиражами, так и бог ей в помощь, мне не жалко. Тем более что рынок – хоть книжный, хоть Бутырский – не может быть справедлив или несправедлив. Рынок он и есть рынок, где каждый пытается продать подороже, а купить подешевле. И продавец, в данном случае своих книг, немного жульничает, что, к сожалению, всегда сказывается на качестве этих книг. А в чём я с ней согласен, так это в том, что обойдённых писателей сейчас действительно нет. Вот Анатолий Гаврилов, живущий во Владимире в полнейшей нищете и пишущий очень медленно и мало, имеет огромное количество поклонников среди интеллектуалов, которые уже сейчас именуют его КУЛЬТОВЫМ писателем. Или живущий в Красноярске Эдуард Русаков, чьи книги выходят регулярно, но тиражом 100 (сто! Не 1000!) экземпляров. Однако многим его коллегам, читателям и почитателям известно, что он – один из лучших современных беллетристов, мастер фабулы и сюжета. «Гамбургский счёт» в литературе – это не миф.
Ну, а мнение моё заключается в том, что государство, которое НА ХАЛЯВУ пользуется на различных международных книжных ярмарках и «днях российской культуры» писательским интеллектуальным богатством для повышения своего имиджа, не может, а ОБЯЗАНО за это платить, уж коли у нас кругом рынок и капитализм. Например, дотировать отдельные издания, снизить цены на пересылку книг, как это практикуется во всех цивилизованных странах, освобождать от налогов книгораспространителей, комплектовать библиотеки качественными книгами, а не только «развлекаловом». Ибо распространение книг по огромной стране – самая больная сейчас проблема и для писателей, и для читателей. Много ещё чего можно на эту тему сказать. Например, что в БЕЗДУХОВНЫХ западных странах прекрасно работает система грантов и стипендий под контролем действительно независимых экспертных сообществ, а не по блату или степени близости к правящей партии. Там даже совсем уж ЗАУМНЫЙ писатель без особого труда получит под свой пускай безумный ПРОЕКТ скромные деньги, чтобы не помереть с голоду и иметь возможность оплачивать квартиру. У нас же вот ровно два эти десятилетия свободы всё никак не могут принять закон о творческих работниках и творческих союзах. Отчего профессиональное писательство сведено на уровень художественной самодеятельности.
– Ощущаешь ли ты себя востребованным писателем?
ДА.
– Доволен ли своей писательской судьбой?
ДА.
– Желал ли что-либо в ней переменить?
НЕТ.
– Твоя последняя книга написана в соавторстве с Александром Кабаковым и посвящена Василию Павловичу Аксёнову. Как вам вдвоём с Кабаковым работалось? Вообще писать на пару – это продуктивно? Наконец, Аксёнов – писатель-легенда… Мы вот начали с Шукшина. Если попытаться не сравнить даже, а просто сопоставить две фигуры, две личности, две яркие судьбы? Насколько они были порождением своего времени, насколько шли против него? Возможно ли появление писателей, вообще личностей такого калибра сегодня? Или мы мельчаем?
Мы ведь вдвоём не писали, а наговаривали на диктофон, ибо это не просто книга мемуаров, а книга наших бесед – об Аксёнове и его времени. Мучительными были не беседы, а расшифровка и правка их, что в общей сложности заняло два года. Писать прозу вдвоём ни я, ни Саша не умеем, поэтому я и не знаю, насколько это продуктивно. Вдвоём мы ещё написали недавно пьесу про Ломоносова, но там ведь тоже диалоги, реплики, лишь изредка монологи, а описаний вообще практически нет.
И Аксёнов писатель-легенда, и Шукшин. Вообще между ними гораздо больше общего, чем это кажется внешне. И Аксёнов не городской стиляга, «штатник», каковым его изображали в журнале «Крокодил» даже в 1988-м (!), когда по неизвестно чьему приказу вновь спустили на него всех псов, и Шукшин – вовсе не дикий сибирский мужичок в валенках, каковым его иногда пытались представить.
У обоих родители пострадали от советской власти. Шукшина-старшего расстреляли, старший Аксёнов жуткое количество лет провёл в советских концлагерях, мать Василия Павловича – тоже. А Василий Макарович до самого получения паспорта носил девичью фамилию матери и был вынужден темнить в анкетах относительно судьбы отца. Аксёнов, которого дядя вытащил из детдома для детей «врагов народа», детство и отрочество провёл в казанской коммуналке, среди простых – уж проще некуда – людей.
И оба были безумно талантливы, и оба «сами себя сделали», и оба, каждый на свой лад, были интеллектуалами, и оба жутко пили, пока хватало здоровья, и есть в их прозе зоны пересечения. Например, аксёновский Кирпиченко из рассказа «На полпути к Луне» – типичный шукшинский «чудик», хотя и написан рассказ двумя годами раньше того времени, когда подобные личности появились в прозе Шукшина. Оба они были порождением своего времени, и оба шли против него. Аксёнов прожил долгую жизнь, Шукшин ушёл очень рано, не досказав чего-то самого главного, но это не умаляет его величия. Личностей такого калибра я сейчас не знаю. Раньше я по молодости лет кокетливо отвечал на вопрос, кто ваши литературные учителя, что это вся русская литература. Сейчас, постарев, могу сказать точно – мои литературные учителя два великих Василия русской литературы – Аксёнов и Шукшин.
– И последнее – что бы ты пожелал нашему журналу не дежурно, а по существу? Какой быть «Литературной учёбе», чтобы не потеряться в нынешнем информационном обществе?
Журнал имеет реальный шанс сделаться трибуной неангажированных литераторов разных направлений и возрастов, что вполне может быть обеспечено твоим именем. Литературная учёба (без кавычек) нужна ВСЕМ писателям без исключения. Ведь процесс создания текста подобен сотворению тверди из хаоса, и любой писатель хотел бы быть уверенным, что он ещё не сошёл с ума, занимаясь этим. Разбор текста профессионалом имеет огромное значение и для начинающих, и для маститых, поэтому я бы не замыкался только на «молодой литературе», начинающих авторах.
Ну, а чтобы не потеряться в нынешнем информационном пространстве, учитывая отвратительное книгораспространение и глобальное наступление на культуру «попсы» и псевдомодернистов, смыкающихся с «попсой» по закону единства и борьбы противоположностей, журналу, кроме качественных материалов непременно нужен выход в Интернет. Или через Журнальный Зал, или, если там все места уже заняты согласно купленным билетам, через собственный сайт. Чтобы люди, живущие далеко от Москвы или живущие близко, но не имеющие денег, могли читать журнал.
Конечно, нужно и продажу бумажной версии журнала хорошо организовать. Денег на это нет? Так их никогда не будет. Нужно государство теребить, чтобы оно подкинуло хоть какую-то реальную копейку вместо абстрактных разговоров о гаснущей Духовности. Или обаять какого-нибудь толстосума, чтобы он пожертвовал на журнал сумму, равную хотя бы стоимости его завтрака с шампанским на собственной яхте. Ну, а не дадут или потребуют за эти гроши их ещё и обслуживать, так и не надо. Бог поможет. Бог на Руси рано или поздно, но всегда помогает тем, кто затеял хорошее дело.
4–7 ноября 2011
Беседу вёл Алексей Варламов
| < Предыдущая | Следующая > |
|---|
Изданные книги
Новости
- Борис Лукьянчук. Если писано кровью...
- Олег Суворинов. Голова под мышкой.
- ЛУ №1/2012
- Человек средних интеллектуальных способностей.
- ПЕРСОНА НОМЕРА
- Андрей Графов. Все ушли.
- Татьяна Мазур. "Судьба преследовала квартиру..."
- Оксана Лисковая. Синдром литератора.
- Сергей Шаргунов. Тайны тугой головы. Литературный портрет А.С. Серафимовича
- Борис Кутенков. Умеренность в мире мер: о поэзии Сергея Гандлевского.
 |  |  |  |  |