Литературная учеба

ПОЭЗИЯ

Надя Делаланд

Автобиография

 

Мела пурга. Часы ещё пятнадцать минут как не пробили полночь, но Новый год уже наступил – вчера. Проходя с букетом градусников в левой руке мимо подаренного ей утром Петровичем отрывного календаря, сутулая Тася решила пока не торопить третье января, однако притормозила, рассматривая некое избыточное типографское пятнышко рядом с двойкой, и даже поскребла его ногтём. Пятнышко не поддалось, и Тася подумала, что хорошо, что закончился високосный семьдесят шестой. В этом году я выйду замуж, – решила она и повеселела. В эту минуту из предродового отделения выглянула зеленоглазая женщина и пообещала сейчас родить. Это была моя мама.

До моих трёх лет наша семья жила на Дачном, во флигеле. Помню во дворе такую маленькую белую оградку (что она ограждала?), к которой прилипали варежки в мороз, и было интересно их отдирать. А ещё я ложилась на неё животом, так, чтобы свешиваться, перегнувшись пополам, и ощущала одиночество. Это было очень странное ощущение, и я его повторяла, понимая, что одиночество живёт в животе. Когда родился мой брат, мы получили квартиру в центре. В шесть лет меня отдали в школу, в которой я блестяще проучилась первые три года, а потом охладела к ней навсегда. Из оставшихся семи помню хорошо только своего математика, который, объясняя очередную теорему, входил в раж, взмахивал всеми шестью руками, ронял тряпку, вытирал рукавом измелованную доску, потом тем же рукавом – вспотевшую лысину…

Так что больше всего я, конечно, любила алгебру и геометрию. Но поступила всё равно на филологический. Случайно, не готовясь. Придя на письменный экзамен и увидев список совершенно неведомых мне тем, я выбрала одну из так называемых свободных: «Что я понимаю под справедливостью». Исписав отпущенные листы своими стихами и сделав в конце ёрническую приписку: «А что я понимаю под справедливостью, я скажу вам после экзамена…», я пошла домой спать – под огорчённые взгляды родных, понимающих, что это конец. Но, несмотря на то что я сделала восемь ошибок (три орфографические, остальные – пунктуационные), меня взяли.

Потом меня взяли в аспирантуру. По дороге к защите я вышла замуж и родила большого, в бабушку зеленоглазого, сына. А потом ещё одного зеленоглазого сына и поступила в докторантуру Санкт-Петербургского госуниверситета. Вот, пишу работу о суггестивном потенциале языка поэзии, воспитываюсь двумя детьми, иногда какой-нибудь добрый человек отсылает мои стихи в журнал, а потом звонит и просит побыстрее написать автобиографию. И тогда я пишу вот это, размышляя о том, насколько неслучайно в день моего рождения мела пурга…

 

Инструкция по применению Нади Делаланд

 

Перед тем как приступить к использованию Нади Делаланд (далее – НД), внимательно ознакомьтесь с инструкцией. В противном случае ваше взаимодействие с ней может оказаться бессмысленным. Более того, вы рискуете впасть в грех гневливости. Единственным средством, хоть сколько-нибудь облегчающим ваше прискорбное состояние, тогда окажется грязная ругань в адрес НД и её производителей. Разумеется, далеко не всякому подойдёт такой способ облегчаться.

 

Применять НД предпочтительно двумя основными способами: слушать и читать.

Если вы собираетесь слушать НД, займите удобное для вас положение, расслабьтесь, можете закрыть глаза (ВНИМАНИЕ! Если вы решили читать НД – не закрывайте глаз!). Сделайте три глубоких и медленных вдоха-выдоха, внимательно следя за дыханием, которое, как сказал Лама Анагорика Говинда, может научить нас большему, чем все философии мира. Далее – при правильной эксплуатации системы «слушатель-поэт», вы почувствуете, что ваше дыхание совпадает с дыханием НД. Что, собственно, и является основным признаком возникновения этой системы.

Постарайтесь слушать НД, не предпринимая попыток в темпе её чтения понять, о чём стихи. Известно, что смысл стихотворения далеко не исчерпывается поверхностной смысловой канвой, что поэзия – это принципиально отличный от других способ хранения и передачи информации, что – это искусство сгущения смысла, что – это «сложно построенный смысл». Поэтому нет особенной причины упорствовать в неподходящем способе слушать, кроме принципиального нежелания правильного использования НД.

Сосредоточьтесь на процессе. Позвольте стихам самим всё сделать. Примерно так же при занятиях ци-гун поток энергии, проникая в практикующего, делает всё сам, не требуя понимать и представлять, что именно. Попробуйте практиковать стихи.

Если в процессе восприятия вы заметили, что начинаете анализировать слово или строку, постарайтесь перескочить через это препятствие, потому что вы сможете вернуться к обдумыванию позже, а восстановить правильное состояние при переключении на рациональное постижение будет сложнее, и вы упустите больше, чем приобретёте. Н. Бехтерева писала в своё время о так называемом «детекторе коррекции ошибок», который совершенно необходим нам в быту (если не превращён в невроз), но служит серьёзной помехой творческому процессу, поскольку мешает вдохновению своей привычкой на всё оглядываться и всё проверять. Отключите на время свой детектор.

Серьёзным противопоказанием для использования НД является подозрительность в стадии обострения.

При правильном использовании НД вы приобретёте ровно то, что сможете. И даже если в итоге вам захочется крикнуть: «А король-то голый!», не расстраивайтесь. По крайней мере, вы сделали всё, что могли.

Меры предосторожности. Будьте бдительны. А лучше – осознанны.

Техника безопасности. Не использовать НД вблизи неприкрытого идиотизма, ханжества и предрассудков. Не ронять. Детям давать по усмотрению родителей.

 

 

 

Надя Делаланд

«Живи себе куда жил...»

 

* * *

Грунтовка через холмы. Сэкономишь пару часов.

Сквозь изгородь – и туда, где облако ест с руки.

В воздушной склянке ветров струится морской песок,

секунды текут кругом и вяжутся в узелки.

Не вышло преодолеть себя – так на гору лезь,

оскальзываясь, бреди по гравию и траве.

Быть может, там, в синеве и вечности, Тот, Кто есть,

приблизит лицо к тебе, как к бабочке, – человек.

И в бездну если смотреть, а тут в синеву Его...

Стой столько, сколько стоишь, но дольше не задержись,

живи себе куда жил, откуда себя живёшь,

сквозь изгородь и холмы, по-над-через жизнь.

 

 

* * *

где-где?! – в северном крыле

голубя с высоты освещённой крыши

под часами на площади – поищи

 

я стою одинокая на Земле

одинокая дикая в свете рыжем

заходящего щастья во мне пищит

 

как в микроволновке как в телефоне

абонент которого занят тем

что меня не любит и ненавидит

 

ну прости что ничья что на этом фоне

что никто что тень нашла на плетень

никого ведь это не удивило

 

 

никого ведь не было никогда

я всегда стояла здесь дожидаясь

шли дожди и солнце светило внутрь

 

под часами на площади борода

вырастала и ветер трепал с дождями

её ноги как стрелки часов минут

 

утомительно голуби голубели

поедая остатки терпенья но

побеждала любовь отступала слабость

 

я стояла на память у колыбели

я качала то что предрешено

и сбывалась сбывалась

 

* * *

Гербариум теней, библиотека лены

и имени её, сухие мотыльки

под лестницей летят, блестя попеременно,

то мёртвой головой, то крылышком руки.

Так снятся этажи сознания – и гулко

и мраморно в костях под куполом, и я

спускаюсь, шебурша шелками, в переулки

хранилищ мотыльков и их нежибытья.

Вперёд, ещё абзац пройди такой же полный

пробел и выходи всей бабочкой в окно,

в озоновую глубь, где можно и не помнить

откуда, и куда, и кто. Куда и кто.

 

Из цикла «Пасха»

В апреле умерли ты, ты и ты.

Солнце ещё подчёркивало нелепость

смерти, и щебетало, и все кусты

хохлились и проклёвывались, а летом

 

 

боль постепенно глухо сошла на нет,

факт исказился, требовалось другое,

было так жарко – ужас, страна теней –

стала звучать прохладней, чем лес и горы.

 

 

Горе залезло в маленький коронар

и затаилось – добренькое и злое,

чтобы как выскочить и удушить при нас

всякий апрель в апреле в память о боли.

 

 

* * *

Вечной странницей в вечном ж/д ожидаю, когда

подадут мой плацкарт, трепыхая его сочлененья,

и я лягу на полку и буду не спать – города

и деревни за окнами скачут, во тьме коченея.

Сквозь рассыпчатый храп и чух-чух буду я различать

одинокую музыку. В панике пыли хлопчатой

проводница-луна словно лампочка-то Ильича

в хари раме живёт отпечатком, печатью молчанья.

Горловое бессонное месиво длится, живёт,

переходит в рассвет и, когда остаётся немного,

перед смертью как будто бы, я засыпаю и вот

жадно сплю, но во сне продолжаю смотреть на дорогу.

 

 

* * *

Животный пианизм грозы та-дам и море

деревьев и воды, цветов и посмотри,

как давится от слёз и лепестками сорит

смех вишни над рекой, крик яблоневый, крик,

Мунк побери, взахлёб, по мостику, с какого

бросаются свести – все капли до одной

та-да-да-дам сказал и бело-синим словом

покрыл с небес, блеснул, оправился на дно.

И я тебя люблю. И я тобой владею.

И я тебе блещу зубами и смеюсь

босая об асфальт, в облипнувшей одежде,

целуя след дождя в большой и малый юс,

босая по мосту сквозь волосы и струи,

кружащаяся вслед, подставив руки под

благословенье, под струящиеся струны,

дрожащие лучи Твоей любви, Господь.

 

* * *

Доверие – это ходить босиком

по энцефалитным клещам и занозам,

становишься членистоног, насеком,

внимателен к меганевральным стрекозам

сиреневоглазым, висящим жарой

сплошного зрачка, окатившего плечи,

и слушаешь тихое пенье коров

далёких и горьких, как печень.

Легавый кузнечик, сидевший в траве,

отметину мне на штанине оставил

и делся куда-то… сплошное дове-

стрекочущий плачущий танец

вселенной на дивной печальной земле,

вращенье, круженье, повтор как один из

приёмов вхождения в транс – в этот лес

печальный и дивный.

 

* * *

Первое время кажется – поплыло

всей невесомостью снежной, слегка качаясь,

небо, спускаясь, небо на самый лоб,

падая, растекаясь, и всё печалясь

о расстояньях между, соединив

цветом, температурой, ошеломленьем

все разделенья, кажется – дотянись

и совпадут все выемки и колени.

Целостность поцелуя – целуй, плыви,

падай на спину и отдавайся белым

прикосновеньям неба к земле, земли

нет подо мною, милый мой, бедный, бедный… –

бездна, глаза вбирающий окоём

неба с землёю сжатого – а откроет?..

падает – сколько можно? – оно моё

небо, блаженно нищее небо кротких.

 

 

* * *

Ясно. Всё понятно – утро.

Молоко, дымящееся в кружке,

пахнет снегом. Надеваю куртку.

Кошка вслед задумчиво воркует.

Так выходят в море, к горизонту,

к горизонту, всё воображая

сложности, сплетения, узоры –

линией растянутой ужасно,

плоскостью обёрточной бумаги,

Землю подарившей спозаранку.

Снег сверкает мимолётный, наглый,

радостный, расслабленный, заразный.

Лыжи заплетаются от счастья.

И сама смеюсь, дегенератка,

падая в сугроб его молчанья,

тысячеалмазовокаратный.

Глуповато. Глуповатто как-то.

Жук, упавший на спину, младенец –

всё одни нелепые повадки

старости, беспомощности, детства.

Мудрости передоверить взятый

сундучок с сокровищами майи…

вот ведь как они легко скользят и

в воздух освещенный поднимают!

 

 

* * *

За это время я успела

родить детей,

привыкнуть к своему лицу,

понять, что душераздирающая жалость –

единственная верная любовь,

узреть, что я беспомощна,

что Бог нас не оставит,

но и не поможет

взойти на этот холм, откуда свет

всё сделает понятным и прощённым.

Не много,

но надежда остаётся,

и радость происходит

и дышать,

и всякое дыханье…