Литературная учеба

 

Московские легенды

Башни - самые молчаливые существа на свете. А сколько бы они могли порассказать!.. Какие тайны, легенды, преступления хранят их стены!..

Виктор Гюго

Белый квадрат

Если вы идёте по Никольской улице в сторону Красной площади, то от Печатного двора видите в створе улицы ажурную кремлёвскую башню, а в середине её - над воротами - белый квадрат.

Мистика! Но именно этот квадрат - как бельмо на глазу - целиком завладевает вашим вниманием. Улица, дома, сама башня, стена за нею - всё становится лишь розоватым ореолом вокруг него.

И уже кажется, не вы приближаетесь, а он надвигается на вас - противоестественный, нелепый, зловещий.

Каким образом, по чьей недоброй воле он сотворен? Не может быть, чтобы так вот и белячил испокон веков.

Молчит Никольская башня. А ведь могла бы и рассказать...

С мечом и градом

Возводилась башня в конце XV века - одновременно со Спасской.

Та - нарядная, приглядчивая - сразу стала всеобщей любимицей, главной башней Кремля. Ей вот и часы потом подарили, с мелодией «Ах, мой милый Августин...». А эта - скромная, неброская, долгие-долгие годы даже без шатра.

Строил оба сооружения великий итальянец Пьетро Солари. Завершив дело, он, сорокалетний, умер в Москве.

Никакого белого квадрата на Никольской башне итальянец не замышлял. Изначально здесь находилась икона Св. Николая Чудотворца. В левой руке он держал церковь - символ города, града. В правой - меч. «Никола с мечом и градом». Икона эта охраняла Кремль, град Москву, саму Русь. И ведь заметим: за всю свою историю московский Кремль - самая мощная средневековая крепость в мире - ни разу не был взят штурмом. Икона эта и дала название Никольской башне, Никольской улице...

Да что там улице!.. Многомудрый Алексей Ремизов несколько своих книг посвятил легендам о Николе: «Русский народ сказкой сказал о Николе: свою веру, свои чаяния, свою правду...

- А що буде, як Бог помре?

- А Микола святый на що?..»

Наполеон, после сорока бесславных дней позорно убегая из Москвы, в ярости приказал - среди прочих актов вандализма - взорвать Спасскую башню, а заодно и Никольскую. Внезапный ливень погасил фитиль, который вёл к заряду под Спасской башней. Под Никольскую и закладывать ничего не надо было - французы взорвали часть Арсенала, ту, что примыкала к Никольской. Рвануло так, что выбило окна и двери у всех домов в округе. От Арсенала остались одни развалины. И полбашни рухнуло. А вот Никола - с мечом и градом - устоял! Даже стекло на иконе не треснуло. Даже фонарь со свечой продолжал висеть.

Горожане - из погребов, подвалов, прочих укрывищ - вылезали на свет божий, денно и нощно шли по пепелищам, по спалённой Москве - на Красную, к Никольской башне. Здесь обретали они и веру и надежду на будущее:

- А Микола святый на що?..

О чуде доложили государю-императору. Александр Первый пожелал самолично убедиться во всем. Приехав в Москву, первым делом отправился на Красную площадь.

Убедился. И повелел: во-первых, восстановить башню. Это осуществил вскоре - тоже потомок итальянца - влюблённый в Москву Осип Бове. Он же отстроил Арсенал. И разбил перед ним - на месте реки Неглинки - первый в Москве общественный Александровский сад. И живописный грот в саду - «Руины» - его творение. Грот символизировал возрождение Москвы из пепла пожарищ. Жаль, что Осип Иванович - во время Отечественной войны 1812 года корнет Московского гусарского полка - не увидел, не дожил до зрелища, которое и сегодня впечатляет необыкновенно: вдоль той стены Арсенала, что обращена к Никольской (в Кремле!) улице, до самой Никольской башни были выставлены отбитые русскими войсками у армии Наполеона пушки. Завидный ряд - 875 орудий! Правда, были среди них и производства итальянского. А вот что архитектору лицезреть довелось, так это громоздкая, из белого мрамора статуя Бонапарта. Император привез ее с собой в Москву - для установки на Красной площади. При бегстве бросил за ненадобностью. Сейчас она стоит в углу Оружейной палаты...

А еще государь повелел установить на Никольской башне - под иконой - мраморную доску. Слова для неё он начертал сам:

«В 1812 году, во время неприятельского нашествия, твердыня сия почти вся была разрушена подрывом неприятеля; но чудесною силою Божией св. образ великого угодника Божия, святителя Николая, зде начертанный на самом камени, а не токмо самый образ, но и самое стекло, прикрывавшее оный, фонарь со свещею остались невредимыми. Кто Бог велий, яко Бог наш! Ты еси Бог, творяй чудеса: дивен Бог во святых своих».

Интересно, по мановению чьей руки слова на мраморе превратились в незатейливый орнамент из белых кирпичей под мертвенно-белым квадратом?

Никола Обручник

Никольская башня - проездная, с воротами. С той стороны - внутри Кремля - раньше также была улица. Она и сейчас существует. И тоже Никольская. Башня вроде как делит улицу на две части. Одну сторону той Никольской - уже сказано - занимает Арсенал с шеренгой трофейных пушек.

Арсенал - детище Петра. На другой стороне улицы - уже во времена Екатерины Второй - Матвей Казаков возвел роскошное здание Сената - с куполом. По легенде, когда убирали строительные леса, архитектор взобрался на купол, постоял там. Смотрите, мол, крепок купол, на века. И впрямь на века. Сейчас над ним поднят президентский штандарт.

Главным своим фасадом Сенат обращён к Арсеналу. Два эти здания и образуют Никольскую улицу в Кремле.

Вела эта улица, разумеется, к храму. Конечно, Николы. Церковь была небольшая, стояла одиноко посреди Ивановской площади, называлась Николы Гостунского - по чудотворной иконе, явившейся на реке Гостунке близ города Белёва (нынешняя Тульская область).

Икону привезли в Москву, в Кремль, церковь специально для неё построили - ясное дело, на Никольской.

Икона была необычная: резная по дереву. И град в левой руке Никола держал. Видимо, и меч в правой был - как у Николы башенного - да потерялся при перевозках.

Поражала икона другим - выражением лица Святителя. «Как живой», - говорил Ремизов, видевший икону. И свидетельствовал: свечой перед ней - костёр.

Что правда, то правда - москвичи, особенно молодые, шли к иконе непрерывно. В маленькой церкви была постоянная толчея. Икона обнаружила редкостное свойство: она соединяла сердца, могла приворожить избранного, помочь бесприданнице, обручить жениха и невесту, коли один из них пребывал в сомнении. И название за ней закрепилось - Никола Обручник.

Перед иконой лежала книга - надо было лишь записать туда имя желанного (желанной). И свечку поставить. «Собор всегда полон, - добавляет Ремизов, - московские невесты, все бесприданницы, а больше таких, что и безо всякой надежды...»

Иван Забелин - историк лавроносный - в известной своей «Истории города Москвы» подтверждает: «В народе установилось верование, что св. чудотворец Никола особенно покровительствует вступающим в брак молодым людям, почему, как рассказывают, в храм угодника родители приводили помолвленных дочерей своих или сговорённых сыновей, просили его защиты, записывали имена детей своих в книгу, при сём соборе хранившуюся, и твердо уповали на его покровительство». Любопытно: присягу на верность - при вступлении на престол - Екатерина Вторая принимала именно в Гостунском соборе.

Заметим ещё: дьяконом здесь служил будущий первопечатник Руси Иван Фёдоров.

В 1817 году обветшавший храм был разобран. Чудотворного Николу Обручника, и книгу, и всю церковную утварь перенесли в соседнюю звонницу Ивана Великого, где и расположилась с той поры церковь Николы Гостунского.

Чудесных, а главное, добрых деяний Николы - великое множество. Одно из самых известных - спасение от бесчестья трёх неимущих сестёр. Никола помог им выйти замуж. Ремизов написал на этот сюжет свою легенду и прокомментировал её: «Чудеса пересказывались на московский лад, как свои московские легенды. Особенно любимой была легенда о трёх сёстрах, одаренных Николой, - у Николы Гостунского под Иваном Великим изображено это чудо, и не было на Москве невесты, которая бы не зашла помолиться Николе-обручнику».

К сведению невест нынешних: чудесные силы не знают ограничений во времени. И хотя доступа в церковь Николы Гостунского сейчас нет, помощи у Обручника попросить можно: сама икона находится ныне в другой кремлевской церкви, для посещений открытой. Это церковь Ризоположения - крохотная домашняя церковь патриархов возле Успенского собора, главного собора Руси. Вот только книги там нет и свечей зажигать нельзя. Услышит ли Никола? Попробуйте... А особая благодарность смотрителю зала - Елене Николаевне Бондаренко.

Она и подтвердила, что выставленный там резной Никола - тот самый, Обручник...

«Идеи и чувства»

Москва майская. Год 1918-й. Первый государственный праздник в Советской России.

Был повод для сомнений - шла Страстная неделя. Пасха в том году приходилась на 5 мая.

Александр Блок занёс в дневник примечательные слова - о настроениях в Петрограде: «Ещё симптом: 1 мая по новому стилю праздновать не решаются, потому что оно приходится на седьмой неделе поста. Празднование откладывается на пасхальную неделю».

В Кремле решили однозначно: празднику - быть. И утвердили это намерение законодательно.

12 апреля Ленин, Луначарский и Сталин подписали Декрет правительства «О памятниках Республики», опубликованный «Правдой» и «Известиями» 14 апреля.

Любопытна преамбула Декрета: события октября 1917 года здесь называются «переворотом», хотя и «великим»: «В ознаменование великого переворота, преобразившего Россию...»

Декрет готовил Луначарский. За неделю до принятия документа он встретился с Лениным, который сказал наркому просвещения:

-  Вы помните, что Кампанелла в своём «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодёжи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство - словом, участвуют в деле образования, воспитания новых поколений. Мне кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же...

Главная цель Декрета была масштабная, тоже, по сути, великая: мобилизовать художественные силы страны на создание произведений, отражающих «идеи и чувства революционной трудовой России». Но реальным, конкретным проявлением этих устремлений должно было стать празднование Первомая, первенца советских государственных торжеств. Каждое мероприятие этого дня становилось знаковым, символичным, основополагающим.

На 1 мая Декретом намечалось снятие «некоторых наиболее уродливых истуканов - памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг». И возведение «первых моделей новых памятников». Предусматривались также «декорирование города в день 1 мая и замена надписей, эмблем, названий улиц, гербов и т. п. новыми, отражающими...»

В проекте документа в этом месте после слова «отражающими» Анатолий Васильевич, сам видный литератор, написал фразу в своем стиле - поэтичную, даже высокопарную, но для законодательного акта явно неуместную: «...отражающими идею чувства в революционной, светлой, удалой России». Да и выражение «идея чувства» сомнительно само по себе.

Ленин зачеркнул слова «светлой» и «удалой», вписал вместо них «трудовой», добавил союз «и», убрал предлог «в», и получилось классическое, вошедшее в анналы истории: «...отражающими идеи и чувства революционной трудовой России». Это требование определило политику государства в области культуры на семь десятилетий вперед.

Ленинская слобода

До праздника оставалось несколько дней. Нелепо и думать было о возведении «первых моделей новых памятников». Не говоря уж о мобилизации художественных сил страны.

Самым простым, легко осуществимым и эффектно-долговременным по воздействию было, разумеется, предусмотренное Декретом переименование московских улиц и площадей.

С 1 мая 1918 года одна из центральных площадей столицы - Воскресенская - стала именоваться площадью Революции. Весомо и основательно в общественном сознании утверждалось правильное название «переворота», произошедшего в стране. Название это продолжает «работать» по сей день.

Затем взялись за Никольскую улицу. Ведь именно здесь произошли основные сражения в октябре-ноябре 1917 года. Отсюда, от угла Никольской улицы и Красной площади, красногвардейцы вели огонь из пушек прямой наводкой по Никольским воротам Кремля.

Было это 2 ноября по старому, 15 ноября по новому стилю. Но увековечить решили дату начала революционных событий в Петрограде. И, махнув рукой на башню, икону, Никольскую улицу внутри Кремля, на саму историю, тогда же, в 1918-м, улицу назвали 25 Октября.

Чтобы не обидеть Петроград, одновременно и вроде бы по делу в Проспект 25 Октября переименовали Его Величество Невский проспект. Ан нет. Питерцы продолжали своё: Невский да Невский. Ну ни в какую. Так и не прижилось новое революционное название главной улицы города. Чудеса, конечно, но его в конце концов отменили.

Москвичи оказались терпимее. Название новоиспечённой улицы 25 Октября в последующие годы несколько раз менялось. Но с 1935 по 1991-й - снова 25 Октября. Затем вернулись к имени историческому - Никольская.

А в 1918-м у площади Революции появились в Москве сёстры-революционерки: площадь Коммуны (бывшая Екатерининская, ныне Суворовская), Октябрьская площадь (сейчас снова Калужская), Советская - так переименовали бывшую Скобелевскую, это перед зданием Моссовета, сейчас Тверская площадь...

В 1919-м, кроме эпидемии «испанки», Москву захлестнула не менее губительная напасть переименований. Казалось бы, разгар Гражданской войны, Деникин с юга уже подступает к Москве, голод, разруха, ну до того ли? Поди ж ты, до того! И ведь кто открыл этот нешутейный карнавал?

Симонова Слобода - обширная местность на юго-восточной окраине Москвы, принадлежавшая Симонову монастырю, известному приюту «бесноватых». Неподалеку от монастыря находился знаменитый пруд, в который бросилась бедная карамзинская Лиза. И вот в 1919 году Симонова Слобода в одночасье стала Ленинской Слободой. Заодно Ленинским назвали безымянный проезд в этой слободе.

Одновременно похожие метаморфозы творились у начала - тоже новорождённого - шоссе Энтузиастов (бывшей печально знаменитой Владимирки). Старинная Рогожская Сенная площадь вдруг превратилась в площадь Ильича. Выходящий на площадь Сенной проезд стал проездом Ильичёвским. На этом «энтузиасты» не успокоились. Соседняя площадь Рогожская Застава обернулась вскорости (ещё при жизни Ленина) Заставой Ильича. Потом эти площади образуют единую Площадь Ильича. Но и это не конец спектакля. С запада от центра города к площади вела Воронья улица. Тогда же, в 1919-м, её назвали Тулинской - по одному из забытых ныне псевдонимов Ленина. Сейчас это улица Сергия Радонежского. А ещё ближе к центру Воронью улицу продолжала Николоямская (по церкви Николы на Ямах). Она стала - в 1919-м - Ульяновской. Такое же название получил позже один из её переулков.

В этой изначальной отечественной лениниане поражает не холуйское усердие свиты, занимавшейся переименованиями, а молчаливое потворство вождя, поданный им пример чудовищного тщеславия. А свита - что же, она стелила соломку под себя: на очереди стояла когорта сподвижников, а также «верных учеников» и «продолжателей дела»...

Красный флаг

Утром 1 мая 1918 года - тоже в полном соответствии с Декретом - над Кремлём впервые за его многовековую историю был поднят красный флаг. Отражая «идеи и чувства», он реял среди окружающих его надбашенных двуглавых орлов на Спасской, Никольской, Боровицкой...

Приготовления к празднику начались за несколько дней. Комендант Кремля Павел Дмитриевич Мальков (в прошлом балтийский матрос, человек богатырского вида, он был комендантом и в Смольном, теперь вместе с правительством переехал в Москву) пишет в воспоминаниях: «Примерно за неделю до праздника вызвал меня Яков Михайлович (Свердлов - И.П.) и распорядился украсить Кремль так, как он никогда еще не украшался... Тут же он написал распоряжение управляющему текстильной промышленностью Алексею Семёновичу Киселёву выдать мне такое количество кумача и другой материи, какое потребуется».

Особую неприязнь у Малькова вызывали «грязные, почерневшие» иконы на кремлёвских строениях: «В эти дни мне пришла мысль избавиться от икон, торчавших на кремлёвских башнях и соборах и постоянно мозоливших глаза. Решил, однако, спросить Владимира Ильича или Якова Михайловича, а тут и случай представился. В канун праздника Владимир Ильич и Яков Михайлович вместе пошли по Кремлю осматривать украшения. Пригласили и меня. Выйдя из подъезда Совнаркома, мы миновали Царь-колокол и поравнялись с Благовещенским собором; тут я спросил Владимира Ильича, не следует ли убрать иконы.

-  Правильно, - отвечает Ильич, - совершенно правильно. Обязательно следует. Только не все: старинные, представляющие художественную или историческую ценность, надо оставить, а остальные убрать».

К 1 мая Кремль преобразился: «Кутафья башня была вся обвита красной материей. С её стен свешивались огромные плакаты: «Да здравствует всемирная Советская Республика!», «Да здравствует красное знамя свободного труда!»... Высоко над башней гордо реяли два алых стяга. Вдоль всего Троицкого моста, от Кутафьей башни к Троицкой, полоскались на весеннем ветру два ряда красных флагов, образуя красивый коридор. По всем четырем стенам Троицкой башни спускались полотнища с лозунгами, а место древней, тусклой иконы в центре башни заняло огромное панно, на котором был изображён могучий красный витязь, вознёсшийся над землёй».

И всё-таки главным украшением праздника, его революционным символом стал красный флаг, поднятый над Большим Кремлёвским дворцом, над Москвой, над Россией.

-  Смотрите!.. Смотрите!.. - радостно восклицал Ленин, показывая на флаг.

 Этот флаг увидели не только в Москве, а даже и за океаном, в Америке, на родине Первомая.

Еще как увидели!.. Тяжким преступлением была объявлена любая пропаганда революционных идей. В тридцати двух штатах уголовным преступлением признавалось вывешивание красного флага. И даже ношение красного галстука судебно каралось в целом ряде штатов. Вот так.

В это время молодая американка Лола Ридж - хрупкая, большеглазая, очень слабая здоровьем, но с характером вечной бунтарки - публикует своё стихотворение «Красный флаг»:

Красный флаг реет над Спартаком -
Красной ткани кусок,
                  сорванный с бедра гладиатора,
Бьётся на жарком ветру
                  вдоль пыльных дорог Капуи -
Красный флаг,
                  как окровавленный кулак,
                                   вздетый к лицу властелинов...
Красный цвет баррикад!
Он остаётся и после -
                  кровью на чистом снегу,
Когда ощеренных пушек ярость остынет
И алые блики рассветной зари
                  тихо покроют павших...
Красное пламя столетий...
Его заглушали до искры,
                  но никогда не могли погасить!..
Красный флаг реет
                  над куполами Москвы,
Бьётся, как юное сердце,
                  как солнечная косынка...
Красный флаг,
                  через разруху и голод -
Я салютую тебе!

(Перевод с английского)

«Бить безжалостно...»

Сколько существует род человеческий, столько мечтали люди о счастье, светлой доле, о справедливом устройстве жизни. Какие красивые сказки создавали великие умы! Эти сказки - по Томасу Мору, по его фантастическому острову Утопия - назвали утопиями. В их числе и упомянутая Лениным в беседе с Луначарским коммунистическая сказка итальянского монаха-мечтателя Томмазо Кампанеллы, писавшего свои произведения в тюрьмах. Ведь вот и у Пушкина, вслушайтесь:

Все в том острове богаты,
Изоб нет, везде палаты...

Речь, понятно, идёт об острове князя Гвидона в «Сказке о царе Салтане».

В России в октябре 1917 года к власти пришли люди, которые верили: они «рождены, чтоб сказку сделать былью». В хрестоматийном очерке Горького «В.И. Ленин» подчеркивается: эта убеждённость являлась основой натуры Ленина, человека, «непоколебимо верующего в свое призвание». Сам Ленин говорил, что «дело идёт об открытии дверей перед таким общественным строем, который способен создать красоту, безмерно превосходящую всё, о чем могли только мечтать в прошлом».

Этим «мечтателям прошлого», включая и Томаса Мора, и Кампанеллу, по инициативе Ленина был открыт один из самых первых советских памятников в Москве. Поступили цинично и просто: на обелиске, установленном в 1913 году в Александровском саду - напротив главного входа - в честь 300-летия династии Романовых, были сбиты имена царей и снят орел, венчавший памятник, а начертаны имена девятнадцати «революционных мыслителей». Памятник этот и сейчас стоит в Александровском саду, только его передвинули вглубь, к самому гроту «Руины».

Великая цель создания рая на земле оправдывала в представлении большевиков любые средства. В том же горьковском очерке ключевая сцена, полагаем, та, где Ленин слушает бетховенскую «Аппассионату». Растроганный, он откровенничает: «Часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке никого нельзя - руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно, хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, - должность адски трудная!»

Россию в революции - день за днём - представил в романе-хронике «Взвихрённая Русь» Алексей Ремизов. Он, десять лет проведший в царских тюрьмах и ссылках за организацию студенческой демонстрации в Москве, увидел в революции «выверт жизни», ибо мыслилась она, революция, для человека, и его же, человека, сама унижает нищетой и голодом, «топчет», превращает в «палочку вертящуюся», причиняет «всевозможные насилия во имя свободы»:

«Человекоборцы безбожные, на земле мечтающие создать земной рай, жены и мужи, праведные в своей любви к человечеству, вожди народные, только счастья ему желавшие, вы, делая свое дело, сея вражду, вы по кусочкам вырывали веру, не заметили, что с верою гибла сама русская жизнь.
Ныне в сердцевине подточилась Русь.
Вожди слепые, что вы наделали?
Кровь, пролитая на братских полях, обеспощадила сердце человеческое, а вы душу вынули.
И вот слышу гик -
Русь моя, ты горишь!..
Слышу, тёмное тайком ползёт,
пробирается по лесам, по зарослям
горе-зло-кручинное,
кузнецы куют оковы
тяжче-тяжкие...»

Последние строки - из поэмы Ремизова «Красное знамя». Небольшой частью она вошла во «Взвихрённую Русь».

«Утро красит нежным светом...»

Единственное, чего даже Декретом нельзя было установить на 1 Мая - это погода. Но, кажется, повезло. В полдень 1 мая 1918 года Иван Бунин записал в дневнике: «С утра серо, холодно. Сейчас проглядывает и тает солнце... Везет им! День очень хороший, солнечный, хотя сильно прохладный». Мальков вторит писателю: «Утро выдалось пасмурное, хмурое. Солнце проглянуло только после полудня. Начало демонстрации было назначено на 11 часов...»

Красную площадь оформили по специальным эскизам братьев-архитекторов Весниных, Виктора и Александра. В центре площади, на месте нынешнего Мавзолея, соорудили трибуну. Кремлёвскую стену украшали восемнадцать алых полотнищ с революционными лозунгами. Венчал убранство красный флаг, реявший над кремлёвскими куполами в ярких проблесках майского солнца.

Празднество, однако, началось не на площади, а немного раньше, внутри Кремля, на Никольской улице, прямо возле Никольской башни, чуть правее от неё.

На этом месте 4 февраля 1905 года был убит московский генерал-губернатор, дядя царя, великий князь Сергей Александрович. Убийцей был Иван Каляев. Одетый в поддевку, он стоял возле ворот, держал в руках белый узелок - с бомбой. Когда князь, выезжая из Кремля, приблизился к воротам, Каляев бросил бомбу. Князь погиб мгновенно, Каляева вскоре повесили в Шлиссельбургской крепости.

Вдова князя, Елизавета Федоровна - старшая сестра императрицы Александры Федоровны - просила о помиловании убийцы мужа, посетила его в тюрьме. Потом постриглась в монахини, стала настоятельницей Марфо-Мариинской обители в Москве, на Большой Ордынке. Открыла здесь больницу, амбулаторию, приют для девочек, бесплатную столовую для бедных. Иван Бунин в 1915 году посетил эту обитель, оставил запись в своём дневнике. Сцену посещения он включил позже в изумительный рассказ «Чистый понедельник»: «На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители... Но только я вошёл во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня...» Церковь обители, как и другие её строения, возводил Алексей Щусев, в будущем - автор ленинского Мавзолея. В настоящее время обитель находится на реставрации.

Елизавету Федоровну арестовали в канун Первомая 1918 года - в это время в прекрасно видимом отсюда Кремле шли последние приготовления к празднику. В ночь на 18 июля, через день после казни царской семьи, настоятельницу заживо сбросили в шахту под Алапаевском, на Урале.

В 1908 году - одновременно с обителью - в Кремле, на месте гибели Сергея Александровича, был открыт памятник по проекту поэтичнейшего живописца Москвы Виктора Михайловича Васнецова. На постаменте из тёмно-зеленого лабрадора стоял высокий бронзовый крест с фигурой распятого Христа. Вот возле этого памятника и начались первомайские торжества 1918 года.

Снова рассказывает Павел Мальков, очевидец и участник событий: «Члены ВЦИК, сотрудники ВЦИК и Совнаркома собрались к 9.30 утра в Кремле, перед зданием Судебных установлений. (Это и есть Сенат, здание с куполом, построенное М. Казаковым. И кабинет и квартира Ленина находились в этом здании, на третьем этаже, окнами на Арсенал. Так что вождю нужно было лишь спуститься по лестнице. - И.П.)

Вышел Владимир Ильич. Он был весел, шутил, смеялся. Когда я подошёл, Ильич приветливо поздоровался со мной, поздравил с праздником, а потом внезапно шутливо погрозил пальцем:

-  Хорошо, батенька, все хорошо, а вот это безобразие так и не убрали. Это уж нехорошо. - Он указал на памятник, воздвигнутый на месте убийства великого князя Сергея Александровича.

Я сокрушенно вздохнул.

-  Правильно, - говорю, - Владимир Ильич, не убрал. Не успел, рабочих рук не хватило.

-  Ишь ты, нашёл причину! Так, говорите, рабочих рук не хватает? Ну, для этого дела рабочие руки найдутся хоть сейчас. Как, товарищи? - обратился Владимир Ильич к окружающим.

Со всех сторон его поддержали дружные голоса.

-  Видите? А вы говорите, рабочих рук нет. Ну-ка, пока есть время до демонстрации, тащите верёвки.

Я мигом сбегал в комендатуру и принес верёвки. Владимир Ильич ловко сделал петлю и накинул на памятник. Взялись за дело все, и вскоре памятник был опутан верёвками со всех сторон.

-  А ну, дружно! - задорно командовал Владимир Ильич.

Ленин, Свердлов, Аванесов, Смидович, другие члены ВЦИК и Совнаркома и сотрудники немногочисленного правительственного аппарата впряглись в верёвки, налегли, дёрнули, и памятник рухнул на булыжник.

-  Долой его с глаз, на свалку! - продолжал командовать Владимир Ильич.

Десятки рук подхватили верёвки, и памятник загремел по булыжнику к Тайницкому саду».

Энтузиазм был настолько велик, что тут же, возле башни, состоялся короткий импровизированный митинг. Выступил Ленин. Он встал на тёмно-зелёный камень постамента:

-  На этом месте революционный пролетариат должен воздвигнуть памятник смелому борцу Каляеву, который уничтожил одного из отвратительнейших представителей Романовых...

Памятник Каляеву действительно будет воздвигнут. Но не на этом месте. Кремль был закрыт для народа. А памятники революционерам должны были воспитывать массы. Поэтому монумент террористу Каляеву установят на самом людном месте - перед входом в Александровский сад, в нескольких десятках шагов от стоящего внутри сада обелиска «Революционным мыслителям», сработанного на скорую руку ещё летом из романовского обелиска. Монумент Каляеву откроют в первую годовщину «переворота», 7 ноября 1918 года. В тот же день рядом, на площади Революции, Ленин снимет покрывало с временного памятника авторам главной утопии человечества - Марксу и Энгельсу.

А ещё именем Каляева назовут улицу - ту, что ведёт к Бутырской тюрьме. Там он сидел перед отправкой в Шлиссельбург.

Для собравшихся у Никольской башни больше часа пролетело незаметно, в трудах. Время приближалось к одиннадцати. Пора было идти на Красную площадь, на главное событие Первомая. Вышли через Никольские ворота - у всех на груди пламенели алые ленточки. И тут их ждала неприятность. Можно сказать - ложка дёгтя в ликующем праздничном настрое. У Никольской башни собралась большая, отнюдь не праздничная толпа, которую пытались оттеснить солдаты. Что произошло?

Готовя площадь к празднику, Веснины долго думали, советовались с кремлёвским начальством, как поступить с Никольской башней. Она сильно пострадала во время обстрела 2 ноября 1917 года. Разбита была и правая часть иконы, та, где Никола держал в руке град. Икону с тех пор называли в народе Никола Раненый. С неё делались списки. Говорили, патриарх Тихон послал один такой список адмиралу Колчаку... А тут ещё доска со словами царя...

Решение приняли простое и естественное - оно соответствовало цветовой гамме праздничного убранства площади, декорации других башен: повреждённую икону и мраморную плиту под ней завесили большим красным полотнищем со словами «Да здравствует интернационал!»

И вот ранним утром 1 мая по Москве стала стремительно распространяться необыкновенная весть...

«Чудо» Николы Раненого

Алексей Ремизов жил в это время в Петрограде. Но уже на следующий день, 2 мая, он пишет «Легенду о "чуде" в Москве»: «В связи с первомайским торжеством в Москве произошли следующие осложнения на религиозной почве. Вчера у Никольских ворот в Кремле было большое стечение народа. В толпе передавали легенду о каком-то чуде. Говорят, будто де скрывшийся исторический образ Св. Николая на Никольских воротах. 1 мая красная завеса с надписью "Да здравствует интернационал!" без всякой естественной причины в несколько минут наполовину истлела, стал де этот образ виден. Некоторые передают, что от лика Св. Николая исходило сияние. Многие из присутствующих крестятся, монахини кладут поклоны, конная стража разгоняет любопытных...»

Удивительно, но Ремизов вдобавок цитирует заметку в московской газете «Наше слово»: «Вчера, около 2 ч. дня, Советом Народных Комиссаров в Кремле было сообщено, что у стен Кремля собралась тысячная толпа, требующая удаления из Кремля всех комиссаров. Толпа волновалась, разглядывая красное полотнище, которое было прикреплено у Никольских ворот. Суеверная толпа никак не хотела верить, что это произошло благодаря сильному ветру. В толпе стали указывать, что рядом расположенные полотнища целы. Агитаторы заявляли, что Николай Чудотворец разгневался де на большевиков. Увещания не подействовали на толпу, только с помощью броневиков удалось восстановить порядок».

3 мая ремизовская «Легенда» была опубликована в петроградской газете «Новый вечерний час» (№ 72).

Дело приобрело широкий общественный резонанс. К тому же толпа у Никольской башни продолжала собираться!

2 мая Бунин сделал запись в дневнике со слов своего племянника Дмитрия Пушешникова: «Митя был на Красной площади. Народ, солдаты стреляют, разгоняют. Народ волнуется, толпится против башни, на которой вчера завесили кумачом икону, а кумач на месте иконы истлел, исчезал, вываливался. Чудо!»

Бунин жил неподалеку, на Поварской. Любопытство взяло верх: на следующий день он побывал на площади сам - с братом Дмитрия, Николаем Пушешниковым: «4 мая. Великая суббота... Вчера были с Колей против Никольских ворот. Народ смотрит на них с Никольской, кучка стоит на углу Музея. Мы стояли там. Одни говорят - "чудо", другие его отрицают...»

Напрасно скептики отрицали возможность чудес. «Раненый» добился казалось бы невозможного: в то утро Ленин подписал постановление Совнаркома, разрешающее пасхальное богослужение в кремлёвских соборах.

В субботний вечер Иван Великий гудел на всю Москву, созывая верующих. Никольские ворота были открыты настежь. «Раненый» встречал входящих в Кремль.

Главное богослужение - в Успенском соборе. Вёл его патриарх Тихон. Собор полон. Только Царское место оставалось пустым. Наконец, кульминация - крестный ход. Несколько очевидцев подтверждают: сзади к толпе - посмотреть красочную процессию - подошел Ленин. И негромко, но внятно произнес: «Последний раз ходят...»

Эта пасхальная служба действительно оказалась последней. Она и послужила сюжетом главного произведения Павла Корина «Русь уходящая». Сама картина так и не была завершена. Сохранились лишь многочисленные портреты и эскизы к ней.

Утром Никольские ворота закрылись. Теперь уже окончательно. Но головной боли «кремлёвцам» это не убавило. Люди на площади, перед Никольской башней, к «Раненому» продолжали собираться.

В эти майские дни там побывал писатель - друг и Ремизова и Бунина - Борис Зайцев. Через несколько лет, уже в эмиграции, он напишет очерк «Венец патриарха», посвящённый памяти патриарха Тихона. Примечательно начало очерка: «Единственный раз я видел патриарха Тихона в Москве, в мае 1918 года, на Красной площади у Исторического музея... Мы не могли войти в Кремль. Патриарх, в митре, опираясь на посох, окружённый высшим духовенством, стоял на углу Исторического музея, против Никольских ворот...»

Тихон (в миру Василий Иванович Белавин) был избран патриархом незадолго до майских событий - в роковом для России ноябре 1917 года. Интронизация прошла в Успенском соборе Кремля 21 ноября. Кремль только что был захвачен красногвардейцами, а в марте 1918 года, после переезда советского правительства в Москву, вообще закрыт для народа. Вскоре всех священнослужителей, включая монахов кремлёвских монастырей, из Кремля выселили. Резиденцией патриарха стало Троицкое подворье - по соседству с Трубной площадью.

Тихон открыто, публично выступил против гонений на церковь, против изъятия церковного имущества (фактического ограбления церквей государством), против террора и жестокостей в стране. В 1922 году он был арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Выпущенный из тюрьмы в 1923 году, находился под домашним арестом. Тихон умер 25 марта 1925 году, канонизирован Русской православной церковью.

Но - май 1918-го. Постоянная толпа на Красной площади, возле Кремля, напротив Николы, русского Бога, раненного большевиками. Мало того - еще и патриарх в толпе... Надо было срочно что-то делать. И решение принял вождь.

Рождение белого квадрата

17 мая 1918 года Ленин направляет коменданту Кремля Малькову строгое предписание: «Предлагаю в срочном порядке произвести реставрацию Владимирских ворот (кремлёвская башня, выходящая к Историческому музею)».

Документ прелюбопытнейший. В советское время его многажды представляли как заботу Ленина о сохранности памятников Кремля, реальное начало их реставрации. Отчасти так оно и есть. Но бесспорно тут лишь одно: это действительно первое ленинское указание подобного рода. В самом деле - начало. А вот выбор объекта для этого «великого почина» - из сотен кремлёвских строений - наводит на размышления. Вождь и названия-то его не упомнил, хотя башня видна из окна его кабинета.

Главное - «башня, выходящая к Историческому музею». Ведь он там был 1 мая, в праздничный день, направляясь к трибуне. Воочию видел эту огромную недовольную толпу перед башней - чуть не помешали демонстрации. И всё из-за иконы. Мракобесие. Благо их быстро оттеснили - подальше, за площадь, на противоположную улицу. Но ему докладывают: толпа продолжает собираться, ежедневно, там же, перед башней. Вот это знак тревожный. И важный, архиважный: эти постоянные антисоветские митинги в центре Москвы, на Красной площади. И необходимо срочно что-то сделать с этой башней, как бы она там ни называлась. Люди там не должны собираться, всякие митинги необходимо прекратить.

«Предлагаю в срочном порядке...» - несомненное свидетельство политической сути ленинского распоряжения.

А ворота Владимирские? Таковые существовали? Существовали. Целёхонькие. Ими Никольская улица заканчивалась, потому они назывались еще и Никольскими. Это широкая красавица арка с живописной башней и роскошным многоярусным шатром, поставленным в середине XVII века. Это был выход на Лубянскую площадь, часть Китайгородской стены. Как «наследие дикого средневековья» и ворота, и башня, и весь этот участок стены были уничтожены в 1933-1934 гг. Что осталось? А ничего, пусто место. Впрочем, не совсем.

Уцелел ближайший к воротам дом на Никольской улице (№ 23). Трехэтажный. Главный вход - со стороны Театрального проезда,  а въезд - с торца, со стороны Лубянки. У входа книгочейная Москва на собранные по кругу деньги установила - в 1909 году - памятник великому просветителю Руси Ивану Федорову, бывшему, напомним, дьякону церкви Николы Гостунского в Кремле. Потом памятник немного отодвинули от этого входа - то ли мешал генералам, хозяевам заведения, то ли просто как от места прокажённо-проклятого, анафемского. А сам дом был наречён молвой расстрельным.

Здесь в годы сталинщины тройка Военной коллегии Верховного суда СССР карала врагов народа. Судебный фарс длился ровно десять минут, без всяких там адвокатов, свидетелей. Десятки дел в день, конвейер. А случалось и списком, заочно. Множество приговоров приводилось в исполнение немедленно, в подвале этого же дома. 136 ступеней вниз - и выстрел в затылок.

И так каждые десять минут. Работа - «адски трудная. Гм-гм».

«Смелый борец» Каляев отдыхает.

У каждого века есть свое средневековье. Дикое. Кажется, это Лем сказал, Станислав.

Когда и как началось средневековье советское?

Вечером 30 августа 1918 года на заводе Михельсона (с 1922 года по просьбе рабочих и с согласия Ленина - завод им. Владимира Ильича) на Ленина было совершено покушение.

П. Мальков отмечает в «Записках»: «Уже в день покушения на Владимира Ильича, 30 августа 1918 года, было опубликовано знаменитое воззвание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета "Всем, всем, всем", подписанное Я.М. Свердловым, в котором объявлялся беспощадный массовый террор всем врагам революции».

Вот так у нас всё и началось.

3 сентября 1918 года в 4 часа дня Мальков по приказу начальства «собственноручно» пристрелил глухую, полуслепую Фанни Каплан, обвиняемую в покушении на Ленина. Сделал он это на кремлёвском дворе, в автомобиле, при включенном моторе, выстрелом в затылок. Тут же, во дворе, Мальков сжёг труп убитой. На следующий день «Известия» сообщили: «Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)». Открытым осталось утверждение Малькова: на заводе во время покушения находилась «кучка негодяев»...

А может, сумерки стали сгущаться раньше, при создании белого квадрата?

На распоряжение Ленина относительно «срочной реставрации» Мальков ответил Докладной запиской:

 «19 мая 1918 г.

  Председателю Народных Комиссаров тов. Ленину.

Доношу, что согласно Вашего предписания от 18 мая за № 2722 о реставрации срочным порядком (Владимирских ворот) Никольских ворот, Никольской башни у Исторического музея, мною сделано соответствующее распоряжение и работы будут производиться срочным порядком с 22 сего мая».

Оставим нюансы грамматические («согласно... предписания») и небольшое лукавство коменданта: указание ему было дано не 18-го, а 17-го мая. Хозяйство свое он знает хорошо, башню называет верно (поправляя вождя!), меры принял решительные, распоряжения уже отдал.

Наконец, важное свидетельство еще одного участника событий, тоже бывшего балтийского матроса, человека с четырёхклассным образованием - Ивана Ваймана. После переезда советского правительства в Москву именно он был назначен председателем Комиссии по реставрации памятников Кремля. Комендант Мальков стал членом этой комиссии.

Так вот, Иван Андреевич сообщил, что Ленин настоятельно требовал восстановить Никольскую башню не такой, какой она была до ноябрьских боёв в Москве, а такой, как она выглядела до нашествия Наполеона. Проще говоря - без мраморной доски с царскими словами.

Непосредственно реставрационные работы проводил - под командой двух бывших матросов - архитектор Николай Владимирович Марковников. Выпускник Петербургской Академии художеств, он с 1914 года был главным архитектором Кремля. С фотографий на нас смотрит человек с интеллигентным, умным лицом, сосредоточенным, целеустремлённым взглядом.

Однако надзор за ходом работы вели не только бывшие матросы, но и председатель Комиссии Моссовета по охране памятников искусства Николай Дмитриевич Виноградов. 8 июля 1918 года он был назначен ответственным за выполнение плана монументальной пропаганды в Москве, неоднократно докладывал Ленину о ходе реализации апрельского Декрета «О памятниках Республики». «Я был злым гением разрушения, - признавался Николай Дмитриевич. - Я уничтожил памятник Скобелеву, Александру Третьему, снял и поместил в Музей изящных искусств фигуру Александра Второго из Кремля...» Мальков в своих «Записках» уточнил: инициатором всех этих сносов был Ленин.

Реставрацию Никольской башни Виноградов взял под личный контроль.

17 июля 1918 года (день расстрела царской семьи; Виноградов отметил в дневнике это событие) Николай Дмитриевич публично отчитал «дворцового архитектора Марковникова» за «самое безобразное ведение дела», за «преступную медлительность работы» по ремонту Никольской башни. И тут же занёс в дневник своё озарение - вероятнее всего, и указание Марковникову: «Действительно, если её окрасить... а детали оставить белыми, то она будет выглядеть прекрасно». Пожалуй, это и есть момент рождения идеи белого квадрата на Никольской башне.

Николай Владимирович Марковников после недолгих размышлений 2 августа подал Виноградову заявление о сложении с себя ответственности за ход реставрационных работ. Более того - попросился в отпуск. По сути это было прошение об отставке.

На следующий день Виноградова принял Ленин. Мандат, выданный вождём после беседы, гласил: «Тов. Виноградов является ответственным лицом, а потому все, кто может быть полезен в его работах и в состоянии их выполнить, обязаны исполнять его просьбы...

Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)».

И резолюцию на заявлении Марковникова наложил лично Председатель Совнаркома, в тот день, очевидно, музыку не слушавший: «Передать суду...»

По счастью, Марковников продолжил педагогическую работу и занялся делом, актуальным для Москвы и сегодня: проектированием дешёвого жилья. В историю отечественной архитектуры он вошёл благодаря созданию в 1920-30-х гг. (совместно с Алексеем Щусевым и Виктором Весниным) уникального живописнейшего района Москвы - первого кооперативного посёлка-сада Сокол. Все улицы здесь названы в честь выдающихся русских художников: Левитана, Серова, Брюллова, Верещагина, Сурикова, Кипренского...

Н.В. Марковников умер в конце 1941 года в эвакуации, в Ташкенте, а Н.Д. Виноградов в послевоенные годы работал заместителем директора Музея архитектуры им. А.В. Щусева. Умер он в 1980 году - 95-летним.

В итоге с Никольской башней получилось то, что получилось - обезбоженная, осквернённая башня, утратившая смысл своего названия. Это храм без божества, кирпичное сооружение с мертвым белым квадратом в его сердцевине. И с незатейливым орнаментом из белых кирпичей на месте мраморной доски.

Разумеется, чистейшим фарисейством является и восстановление «исторического названия» улицы, идущей от башни белого квадрата до расстрельного дома.

Московские легенды

Икона на Никольских воротах слыла великим миротворцем. По древней традиции возле неё решались все спорные вопросы - полюбовно. В 1918 году икону убрали. Решение спорных вопросов перенесли на Лубянку, чуть позже - в ее филиал, расстрельный дом. Кстати, внутреннюю тюрьму Лубянки и этот дом соединяет подземный переход.

***

С давних времён каждый входящий в Кремль через Спасские ворота снимал шапку. «Забывшегося» наказывали: сделай пятьдесят поклонов! Наполеон не знал да и не стал бы соблюдать наших традиций. Но когда он въезжал в Кремль, внезапный порыв ветра сорвал у него с головы его знаменитую треуголку.

***

В пасхальные дни 1918 года (помните? - «Последний раз ходят...») на московский завод Гужона - это нынешний металлургический гигант «Серп и молот» - приехал нарком Луначарский. Тема выступления - самая что ни на есть актуальная: «Есть Бог или нет?»

Рассказ продолжает Алексей Ремизов: «Луначарский - собственными ушами слышал и не раз! - прямо рекой льётся. И по окончании речи (часа два этак) выносится единогласно через поднятие рук резолюция, что ни Бога, ни Светло-Христова Воскресения нет и быть не может, пережиток. И тут же на собрании поп Иван ныряет: в оппоненты записался. "Да куда, говорят, тебе, отец, нешто против наркома? Да и уморились канителиться". А ему - и Бог его знает, с чего это пристукнуло! - одно только слово просит. Ну и пустили: "Слово гражданину Ивану Финикову". И вылезает - бессловесный, самый русский природный, без которого круг жизни не скружится, а чего-то стесняющийся, плечо на бок - "Христос Воскрес!" - и поклонился, так полагается на Пасхе, приветствие, как здравствуйте, трижды: "Христос Воскрес!.." - "Воистину!" - загудело в подхват собрание, все тысячи, битком набитый завод, Гужон с полыхающим вечерним заревом красных труб, московская Бельгия, - "Воистину воскрес!"».

***

Ленин помиловал Каплан. Она работала библиотекарем - сначала в Бутырской тюрьме, потом на воле. Последний из «свидетелей» общался с нею в одной из дальневосточных библиотек.

***

Ленинская идея монументальной пропаганды овладела работниками культуры. Давид Бурлюк на пари с Маяковским выставил в Охотном ряду собственное скульптурное изображение - в обнажённом виде. Пока московские власти дозванивались до Луначарского, чтобы выяснить, законно ли всё это, фигура - на потеху публике - простояла целый день. Пари выиграл Бурлюк.

***

В начале 1925 года в Мавзолее прорвало канализацию. Святилище затопили нечистоты. Патриарх Тихон, узнав о случившемся, прикрыл усмешку рукой:

-  По мощам и елей!..

***

Каждую полночь в Марфо-Мариинской обители на Большой Ордынке по комнатам со свечой в руке проходит мученица - великая княгиня Елизавета Федоровна. Смотрит - оказана ли помощь больным, привечены ли сироты, накормлены ли бедные...

***

Оказавшись на Никольской, у Печатного двора - сейчас это Историко-архивный институт, часть Российского государственного гуманитарного университета, - многие недоумевают: что это за диковинные зверюги изображены на фасаде здания?

Присмотритесь: ничего страшного там нет. Изображены Лев и Единорог. Таков был герб Печатного двора.

Лев в мифах и сказках многих народов мира олицетворяет силу, власть, величие: «Царь зверей!»

Единорог - или в искажённой древнерусской версии «инорог», «индрик», «вындрик», «вындрик-зверь» - тоже глава и владыка звериного царства. Только, в отличие от Льва, ходит он по поднебесью и под землёй. Таким образом, вместе они - Лев и Единорог - владыки всей вселенной. Такова, по мысли создателей Печатного двора, должна была стать власть книги, власть слова.

А разве не поэтому сняли мраморную доску с Никольской башни?..

***

Каждый год ранним первомайским утром, когда стены и башни древнего Кремля окрашиваются нежным светом, на белом квадрате Никольской башни проступает лик св. Николая. При этом от него исходит некое сияние. Оно особенно заметно, если приближаться к башне по Никольской улице - от Печатного двора...

ПОСТСКРИПТУМ

Чем бы ни считался «Чёрный квадрат» Казимира Малевича - озорством художника, его шуткой, или же, напротив, шедевром супрематизма, произведением с высшим, даже мистическим смыслом - должны огорчить почтенную публику. «Квадрат» существовал и до Малевича. Пусть не чёрный, а белый. Но - квадрат. Нет, нет, не на Никольской башне. Этот появился на пять лет позднее. А вот за тридцать один год до Малевича, в 1882 году, 12-летний симбирский школьник Володя Ульянов послал своему товарищу Борису Формаковскому «Письмо тотемами» - точь-в-точь, как это делали индейцы - рисунками-символами. Ну, всякие там птички, зверушки, человечки. Мы сейчас не о содержании, хотя - внимание! - письмо это до сих пор остается неразгаданным.

Нас привлекает материал, на котором было послано письмо. Это берёзовая кора, понятно, белая. Причем, в виде аккуратно изготовленного - собственноручно отправителем письма - квадратика.

Получился белый квадрат - натуральный, всамделишный, доподлинно ленинский.

< Предыдущая		Следующая >