Литературная учеба

* * *

Снег - Альфой и Омегой...
Метель, стели, стели!
Холодноватой негой
желанья утоли.

Распахнутое счастье
взметнувшихся перин
в прохладном сладострастье
заснеженных равнин.

Нанизаны событья
на белую канву.
И снова буду быть я,
как будто наяву.

Бесплотен снег летучий.
Земля вполне легка.
Прекрасны и сыпучи
сугробов облака.

Шипящий тихий голос,
а временами - свист.
Доволен Уроборос -
мистерии солист.

Витые змейки снега
метель разгонит вновь,
как Альфа и Омега -
гуляющую кровь.

* * *

От сладостных речей - в гремучее злословье.
Играючи, примерь испанский сапожок.
Горят мои костры. Привет, средневековье!
Будь тающей, душа, и лёгкой, как снежок.

Сегодня - хорошо в значении: не больно.
Свободно и легко - в значении: конвой.
На кончике иглы - и ангелам привольно!
Подобие души - и женщине с лихвой!

Впадая в эту жизнь, как будто в предисловье,
Задумчиво кружи, от счастья умирай.
Гармония кругом, и - Данте в изголовье:
Чистилище весны, и восхожденья - рай.

* * *

В вечернем и ночном погаснет белый свет.
В душе переполох, какое слово птичье!
Какое на дворе тысячелетье? Нет,
у женского пути не время, а обличье.

В вечернем и ночном, густая череда,
минуты на весах, отринута завеса.
Не мучайся, входи без слов: она всегда
застигнута врасплох, как диво из Лох-Несса.

Когда весь мир извне был ею наречён,
с ума сошла, узнав, что мир её прозрачен.
И обречён с тобой, как будто обручён:
тобою окружён, означен, обозначен.

Поэтому теперь, в вечернем и ночном,
ей места не найти, как не найти обличья,
как не найти тебя, как за твоим плечом
не ведать ни себя, ни правил, ни приличья.

Осеннее

В ненадёжном убранстве -
До себя добудись.
На обычном пространстве
В трёх соснах заблудись.

В наготе невозможной,
Из дремоты - на свет,
Под мотив неотложной
Он сведётся на нет...

Не успеешь очнуться -
С инструментом народ.
Три сосны покачнутся,
Поскрипят - и вперёд.

Ничего и не треба,
Коль стояча стезя.
Недалёкое небо
Станет ближе нельзя.

Не по слову - по делу.
Вот и нету листвы.
Обнажённому телу
Не сносить головы.

Не сносить восхищенья -
Всем достанется куш:
Листопада крещенье,
Воскрешение душ.

Будет огненно пенье -
Древесине подстать.
И не хватит терпенья
Всю листву пролистать.

* * *

Это просто вторжение слова, всего лишь вторжение.
Не война, не любовь, не атака, а только сражение.
Ты кого подпустила к стене? Неприятеля? Друга?
Проходимца? Посла? Отчего? От желанья? Испуга?
Это чувство простое, как хлеб, как усталость, как жалость.
Отпиралась, терялась и снова одна оставалась.
Будет день, будет ночь, будет жизнь, будет смерть, будет пища.
И не всё ли равно был всего лишь один или тыща?
Он сказал: королевство? Не верю. Обычная крепость.
Даже вовсе не крепость, не светлость, а просто нелепость.
С женским именем. Дальше всего лишь пустое прочтение:
Полстраницы, конец, и поклон, и: моё вам почтение.
И привет в никуда. И остуда. А после осада.
Королевство падёт. Но останется дом и ограда.
Ни желанья, ни дела, ни слова, ни сна, ни испуга.
Не жена, не беда, не прислуга, а только подруга.
И останется только до двери дойти и до сада.
Не обида, не боль, а всего лишь пустая досада.
Не война, не любовь, просто в ближнем бою поражение.
Отражение слова. Вторжение. И - отторжение.

* * *

Она приходит, как всегда некстати.
Сиделкою садится на кровать.
Как живописно из лохмотьев платье -
от серых кружев глаз не оторвать...
И путается в складки ткань льняная
с волной густых и пепельных волос...
Картавой речью душу пеленая,
рефреном декламирует вопрос
от Гамлета... игриво и манерно,
как дива депрессивного кино.
И знаешь - пьесы содержанье скверно,
отсутствует, точнее. Не дано
её прогнать... как будто приживалка
любимая устроилась. Сидит.
Часы идут - ни шатко и ни валко.
И воля спит.
И ватною плывёшь марионеткой
в её объятья вязкие, доколь
как будто в шали шерстяной и ветхой
всё лучшее в душе съедает моль
бездумья, пустоты,
и «яд безверья»
невидимая капельница льёт.

Красива, завораживает перья!
И воздух, и сознание...
Спасёт?

* * *

Не измерить то да сё
мерками Прокруста.
Было всё и будет всё!
Посредине - пусто.

В ухо так и не влилось -
карма или кара.
Скажешь русское авось -
вспомнишь про Икара.

Слышен чудный вечный звон
в небесах - как милость.
Кабы знать, откуда он -
всё бы получилось...

Охота

Вот заповедник.
Здесь, в лесу окружном -
не спрячешься за доблестным клише.
Куда вот с этим заячьим в душе,
заблудшим, зачарованным, ненужным?

Петляет, прячет - самоё себя,
мечтая не заметить.
Снежный полог
сослужит службу.
Час твой будет долог,
пока на запах страха, - так, любя

свой голод,
не примчится твой охотник,
он будет люб тебе или не люб,
скорей всего, он будет лесоруб
иль душегуб, а может даже скотник.

На двух, на четырёх ли, всё равно -
зубами «щёлк», или затвором старым...
А воздуха - и холод, и вино
всё проникает в лёгкие...
недаром

ты ждёшь, сжимаясь,
и душа - туда же...
и боль твоя по-заячьи косит, -
ружьё? - оно, как водится - висит,
и выстрелит! - не сомневайся даже.

* * *

Пусть быть дорогим никогда не могло,
блестит, хоть не золото - на, мол!
Возьми, что негоже, что в руки легло, -
нашепчет Амур или дьявол.

Фальшивый оркестрик, весёлая медь
прикинутся музыкой флирта...
За кадром своим неудачным отметь,
как хочется лавра и мирта...

Отметь, как посудная лавка гремит
в душе раздражённой слонихи...
Глаголы отметь - поиметь и претит
сквозь дымную нечисть шутихи.

А после сожги доморощенный шлейф,
и время, и средство, и цель.
Как пуст этот вечер, как пуст этот сейф,
как пояс невинности цел!

* * *

Невесомая тяжесть, тяжёлая невесомость
несвободой вольной вяжет слова и голос.
И смыкая веки, смакуя подслеповатость,
ощущая в гортани молчания шероховатость,
не котом на цепи у синего Лукоморья -
батраком заветренным у чужого подворья,
он сидит глухо, как в заключении,
к ней одной испытывая влечение.
Сидит заоблачно, как на небе,
мечтая попусту о золоте и о хлебе,
из гармонии осмысленно выпадая в хаос,
из порядка - в анархию... ощущая фаллос
мировою осью, а Слово - Богом,
дурея от счастья в режиме строгом,
именуемом «жизнь» и «людское братство»,
и возводит в культ своё верхоглядство.
Он сидит, над белым листом маясь,
от каждого шороха, как от мины сжимаясь,
вертит ручку в руках, злится, зовёт: иди же...
а она - ослепительна, до нутра бесстыжа
                  и заводит...
                                   песню, когда направо, когда ж налево
лишь посмотрит - сжимается сердце, а королева -
нищенка, батрачка, жена, стерва,
свет очей, блудница, тоска, Минерва,
в несусветной одежде пред ликом небритым его маячит,
в несусветной душе его ничего не значит,
или всё... а слова его, как она - подлежат продаже:
ни за что, никому и всем, за копейку - в любовном раже,
где цена - безденежье, рифмоплётство, рукоприкладство
к непорочной белой - законное святотатство.

* * *

           Нике Волиной

Имя его - никто нигде никак.
Для чего в последнее втёрлась Ника,
безголово-победная?
Это лишь производственный брак
вне брака.
А имя? - след сетевого ника.

Так возьми удочку -
серебрится гладь
монитора...
В мутной воде рыбка ловится никакая.
На рыбалке этой вспомнишь отца и мать
и откуда родом.
На дно себя увлекая,

там находишь хлам - запятые, тире.
Обстоятельства места, времени.
Обычны
предложения блюд: сухари слов, междометий пюре,
и глаголов рыба - они, как всегда, безличны.

На рыбалке скучно - веселая пустота,
живец
изгибается,
рыбка плещется у причала.
Только помни, ловя и бросая, что их конец -
всего лишь твоё начало.

Имя его - сегодня, сейчас, вчера,
только не завтра, изыди, Ника.
Утро вечера мудренее, забудь вечера
никакие.
В условные рамки клика

втисни душу, а впрочем не нужно, нет.
Призрачны и бесполезны точки
в этом отрывке. В туннеле - свет?
Может быть.
Позади -
ягодки.
Впереди - цветочки.

* * *

Лечь и лечиться печалиться клятвенно словно
в клеть залетая надолго привычно залечь
зёрна клевать и на ласку клевать как на слово
ласку как леску пытая а речку как речь

птичкою рыбкой крючок он всё ближе всё ниже
вот и готова прозрачная прочная сеть
твой птицелов он почти прилетел не гони же
перья чешуйки не всё ли равно как стареть

зря ты надеешься время обычного клёва
жажда безлична тут личного нет ничего
ласку на леску меняй как дыханье на слово
на ничего наилучшая рифма всего

бейся плыви западай залетай и прощайся
кутайся в сеть и крючок заглотни в борозде
красного сока не думай дыши и купайся
в воздухе тучи стальные барашки в воде

всё покраснеет как смерть или речь и прекрасно
твой как не твой это просто охота кураж
лучше на ветку чем в клетку безудержно страстно
сказочкой тешиться дурь ерунда камуфляж

твой птицелов твой рыбак твой охотник причуда
перья чешуйки не всё ли равно что терять
так трепыхайся в песок зарывайся покуда
радуйся смейся и бейся о клеть о кровать

твой птицелов твой рыбак твой охотник свободы
прутья прилажены чудная будет семья
речкой упейся не жди не надейся да что ты
твой да не твой да и ты не его не своя

лучше на дно и залечь

* * *

«Завтра» трепетная несбытость...
Что гадание: быть - не быть?
Если узкое «голод-сытость» -
на весах твоего «забыть».

Если бытом тебя завалит,
тело брось и окно разбей -
там дорога, где солнцем зáлит
будет внутренний твой «плебей».

Пребывая в запретной коме,
и заоблачный зря ОВИР,
- Не от мира сего? - так вспомни
то плакатное: «Миру - мир!»

Вспомни завтра твоё сегодня,
и - немудрые вечера.
Как саднящая стрелка-сводня
время, конченое вчера.

Сроки выйдут, как милость Божья!
Горизонт пропадёт вдали -
в календарное бездорожье,
где сползают часы Дали...

завтра.

* * *

Отлучиться, отмучиться,
и - дышать, не дышать...
То ль душа, то ль попутчица,
не спеши утешать.
Проводница иль вестница,
встречи не избежать.
Ляжет шпалами лестница,
не спеши уезжать.
Как под ноги распутица,
а на землю юдоль -
легковерная спутница,
невесомая боль.
Не отпустит - отступится,
допечет, наконец...
Если стерпится-слюбится,
не спеши под венец.
Если сладко, да зелено,
не спеши прикусить.
В этом поезде медленно
будет нас уносить.
Стук за дверью умножится,
не спеши отпирать...
Если даже неможется,
не спеши умирать.
То ли свет, то ли сумерки...
Воскрешать, что лишать...
То ли живы, то ль умерли.
И - дышать, не дышать.

* * *

Подателя сего прошения с легчайшей
руки благослови и дальше отпусти
по скатерти дорог... И волей высочайшей
спаси и сохрани, помилуй и прости.

Подателя сего отчаянья, где белым
по черному горит измученная вязь,
медлительный огонь своим ажурным телом
въедается, как мел, в положенную грязь,

Подателя сего прощания всего лишь,
не годного к любви, и счастья не досто,
коль жалуешь ещё, коль всё же благоволишь,
помилуй и пошли на все четыре сто...