Литературная учеба

Сергей Есин. Твербуль, или Логово вымысла: повествование места. - М.: «Роман-газета», №11.

Героиня романа (автор определил жанр произведения как «повествование места») «Твербуль, или Логово вымысла» издали кажется обыкновенной ночной столичной бабочкой, по капризу судьбы запорхнувшей на семинар прозы в Литературный институт, где служит охранником её однокурсник и любовник. Но фокус в том, что глазами гулящей провинциалки смотрит на мир старый писатель - то с макушки бронзового литинститутского Герцена оглядывает известную ему до кирпичика историческую окрестность (будучи ректором, Сергей Есин поневоле вникал во все хозяйственные мелочи), то рефлексирует в романтическом подвале-склепе, где, собственно, и начинается основное действие.

Обнаруживается, что институтское подземелье населено тенями советских писателей. Родов, Зонин, Вардин, Лелевич, Авербах, Безыменский, Либединский et cetera. Наведываются сюда и бывшие «небожители»: Фадеев, Пастернак, Клюев... Что-то вроде собрания домовых из орловского «Альтиста Данилова». Как это повелось у них ещё при жизни, члены СП и в посмертии пререкаются, сплетничают, наушничают, ябедничают и склочничают. Оседлав канализационные трубы, безо всякого успеха пытаются они организовать своё в прямом смысле слова «подпольное» заседание. А между тем, молодой охранник изучает на кафедре общественных наук вылинявшие писательские доносы, которые услужливо подсовывает ему явившееся из ада привидение «литературоведа» Владимира Ставского, и списывает для себя некоторые фамилии. Вообще фамилий в романе названо много. И не только умерших, но и покамест ещё вполне себе живых. Прошлое и настоящее герценовского дома по крупицам собрано в один фантасмагорический пейзаж, по каплям - в один громокипящий кубок.

Два десятилетия назад - на гребне общественного интереса к перестроечной литературе, - роман о писательском гнезде на Тверском бульваре вызвал бы, пожалуй, жаркие и едва ли не ожесточённые дискуссии, поток возмущённых или, напротив, восторженных читательских писем по следам обстоятельных рецензий, например, в «Новом мире» или в «Литературной газете». Недавно я просмотрел Интернет в поисках отзывов на «Твербуль, или Логово вымысла». Кроме пары газетных рецензий и дюжины реплик в блогах - ничего. А ведь крупное произведение известного писателя, вполне достойное лучших времён, было опубликовано уже трижды - в «Юности», «Российском колоколе» и теперь вот в «Роман-газете». Но и вместе взятые тиражи этих микроскопически малы. Посмотрим, какой эффект даст выход романа отдельной книгой, намеченный издательством «Дрофа» на конец текущего года.

Владимир Орлов. Камергерский переулок. - М.: Астрель: АСТ, 2008. - 544 с.

Владимир Орлов, как и Сергей Есин, ведёт семинар прозы в Литературном институте им. А.М. Горького. На Твербуле расположена, похоже, единственная точка пересечения этих двух писателей в четырехмерном пространстве. Что же касается многомерного пространства культуры, то здесь они пересекаются столь часто и вообще так близки, что даже, кажется, немного побаиваются соседства. А ведь и тот и другой прочно вошли в литературу в эпоху затянувшегося советского предзимья: Есин заявил о себе «Имитатором», Орлов прославился легендарным «Альтистом Даниловым». Оба они, что называется, «пошли от Гоголя», - в их текстах отчётливо слышна причудливая гоголевская мелодика, прекрасно различимая и у прямых их предшественников - Зощенко, Вагинова, Булгакова. Ныне, когда писатели во всех смыслах перешагнули критический рубеж, они сблизились ещё тесней - географически, насколько вообще близки в Москве Тверской бульвар и Камергерский переулок.

Как всегда у Владимира Орлова, в новом романе пристальный взгляд приближён к таинственным русским интеллигентам - этой странной, едва ли не мистической касте избранных, или скорее даже обречённых. Разумеется, время внесло определённые коррективы, и вот уже не демонический альтист, а новоиспечённый мебельщик-философ с нарочито музыкальной, но искажённой (не временем ли?) фамилией Прокопьев натягивает пружину повествования из ностальгической закусочной в центре мира, ось вращения которого проходит сквозь маленький Камергерский. А вокруг вьётся рой мелких бесов - всевозможных крошечных Цахесов из памятной всем нам непролазной чащи безбашенных девяностых годов.

Владимир Костров. Дорога на Родину: Избранная лирика. - Иркутск: Издатель Сапронов, 2008. - 264 с.

В отличие от вышеназванных коллег по кафедре литературного мастерства, Владимир Костров спокойно и последовательно прошёл все этапы типичной карьеры советского писателя - от дебюта в коллективном сборнике до некогда солидной должности заместителя главного редактора «Нового мира». Своеобразие его творческого пути заключается в том, что, находясь, с одной стороны, в рядах благополучного и благонадежного литературного истеблишмента, Костров, с другой стороны, оставался в узкой прослойке тех профессиональных литераторов, чьими усилиями поддерживалась и до некоторой степени обновлялась русская словесность, охранялась традиция. Отсюда, конечно, вытекают и недостатки любого традиционализма: ограниченность художественных приёмов, заимствуемых, как правило, из арсенала русской классики, и непременный гражданственный пафос:

Вотще томимся в ожиданье чуда,
Все - президент, правительство, народ.
Но в лаковой обертке Голливуда
Из Вашингтона чудо не придёт.

По словам Н. Скатова - автора вступительного слова к сборнику, - Владимир Костров «поэт русский. Во всяком случае, поэт определённого лада и склада». Поэзия его с годами не теряет актуальности, покуда действительны такие константы, как Россия, Москва, Пушкин... Долго ли ещё они будут оставаться «нашим всем»? Во всяком случае, отрадно, что творческий процесс продолжается - свидетельство тому стихотворения Кострова последних лет. В его новом избранном нашлось место и для лирики 60-80-х годов прошлого века, без которой трудно представить как творчество самого Кострова, так и вообще литературу того времени. Среди массива довольно предсказуемой гражданской лирики нередко попадаются и перлы лирики философской, - такие как, например, вот это обращение к покойному Владимиру Соколову:

Ты сказал, что от страшного века устал.
И ушёл, и писать, и дышать перестал.
Мне пока помогает аптека.
Тяжело просыпаюсь, грущу и смеюсь,
Но тебе-то признаюсь: я очень боюсь,
Да, боюсь двадцать первого века...

Константин Ваншенкин. Шепот: Интимная лирика. - М.: Компания Спутник+, 2008. - 392 с.

Мы помним факты и событья,
С чем в жизни сталкивало нас,
В них есть и поздние открытья,
Что нам являются подчас.

Первым из таких поздних открытий стали стихи из процитированной сейчас книги. В них старейший русский поэт Константин Ваншенкин (вот и второе позднее открытие) предстал перед своими читателями в не совсем обычной, скажем так, роли - чистейшего, искреннейшего любовного лирика, не только восторженного певца, но и глубочайшего философа любви. Конечно, кому-то может вспомниться в этой связи знаменитое тютчевское «и старческой любви позорней сварливый старческий задор». Но не сам ли Федор Иванович первый явил опровержение собственной максимы?

Новый Ваншенкин порой весьма вольно обращается с женскими образами, но внутренне он всегда по-мужски строг и собран. Его профессионально отточенные стихи хотя порой и балансируют зримо на грани фола, однако в сердцевине своей бесконечно далеки от всякого рода пошлости. Многие из них посвящены Инне Гофф - многолетней Музе поэта.

Женщина в таинственной судьбе
Посреди покоя
Нежится, прикрыв глаза себе
Согнутой рукою.

Сложно передать сухой критической прозой все многообразие ощущений от знакомства с прелестными стихами позднего Ваншенкина, - их непременно нужно прочитать.

Рудольф Дуганов. Велимир Хлебников и русская литература: Статьи разных лет / Сост. Н.С. Дуганова-Шефтелевич, предисл. Е. Арензона. - М.: Прогресс-Плеяда, 2008. - 384 с.

При жизни Рудольфа Дуганова (1940-1998) его имя в сознании отечественного читателя было неразрывно связано с именем Велимира Хлебникова. Ныне прах литературоведа покоится рядом с прахом великого поэта и его родственников в некрополе Новодевичьего монастыря: вторая аллея налево от входа. Посмертные судьбы Дуганова и Хлебникова также оказались тесно переплетены: начало нового века ознаменовалось для хлебниковедения выходом шеститомного Собрания сочинений поэта (второго после знаменитого степановского пятитомника рубежа 20-30-х годов). Издание это было подготовлено Дугановым и осуществлено ИМЛИ РАН уже после его смерти.

В настоящей книге собраны статьи разных лет, посвящённые не только хлебниковскому наследию, но также творчеству Гоголя, Достоевского, Чехова, Блока, Маяковского - писателей, по-своему влиявших на Будетлянина. Наиболее значительная часть материалов сборника представляет собой перепечатку из почти двадцатилетней давности дугановской монографии «Велимир Хлебников. Природа творчества», ставшей библиографической редкостью. Думается, однако, что уже давно пришла пора перечитать как стихи поэта, так и труды его верного исследователя.

Гийом Аполлинер. Стихотворения / Перевод с франц., составление, послесловие и комментарии Михаила Яснова. На франц и рус. яз. - М.: Текст, 2008. - 352 с.

Подобно поэзии Велимира Хлебникова, стихи Вильгельма Альберта Владимира Александра Аполлинария Костровицкого, более известного под именем Гийом Аполлинер, способны поразить даже искушённого ценителя необычным художественным видением. Один из теоретиков кубизма, стоявший у истоков европейского футуризма, Аполлинер благоразумно не отказывался и от традиционного стиха:

Под мостом Мирабо исчезает Сена
А с нею любовь
Что же грусть неизменна
Уступавшая радостям так смиренно
Тьма спускается полночь бьет
Дни уходят а жизнь идет.

Как хлебниковский стиль во многом послужил основой для возникновения поэтики ОБЭРИУ, так же и стиль Аполлинера представляется переходным от символизма к последующему сюрреализму, понятие которого было впервые введено в искусствоведческий лексикон именно Аполлинером. Однако громкую славу поэту принесло новаторство. Приверженец верлибра, Аполлинер - этот французский Будетлянин - оригинально варьировал метрику, переносил рифму внутрь стиха, заменял её ассонансом и т.п.:

Я писал бы вирши напичканные мифологией
О ваших грудках о сельской жизни
О местных дамах
И поколачивал бы крестьян упрямых
О спины их трость ломая

Творчество Аполлинера - значительное явление французского искусства начала прошлого века - вдохновляло многих современников поэта, среди которых были такие признанные мэтры, как Пабло Пикассо, Макс Жакоб, Франсис Пуленк.
В очередное избранное в переводе на русский Михаила Яснова - автора шести примечательных сборников оригинальной лирики, - вошли стихи из основных прижизненных книг классика-авангардиста, а также те, что были опубликованы уже после его смерти.

Александр Кобринский. Даниил Хармс. - М.: Молодая гвардия, 2008. - 544 с. - (Серия: Жизнь замечательных людей»)

Подробная монография, посвящённая жизни (к сожалению, отнюдь не творчеству) поэта Даниила Хармса, не содержит практически ничего нового для многочисленных читателей-знатоков. Тем не менее, сам факт того, что в книге выдающегося петербургского обэриутоведа так мало открытий, в данном случае является показателем высокой степени изученности довольно обширного наследия одного из отцов основателей русской абсурдной литературы. Кроме того, всесторонний анализ основных текстов Хармса дан в блистательном труде швейцарского исследователя Жана-Филиппа Жаккара «Даниил Хармс и конец русского авангарда», к которому я и отсылаю всех любопытствующих. Пожалуй, для меня всё же стали некоторой неожиданностью изложенные в книге подробности неблаговидного поведения Ираклия Андроникова на следствии по делу детских писателей, завершившемся первыми «сроками» для Хармса и его друга Александра Введенского, что привело спустя десятилетие к трагическому для обоих финалу.

Несколько портят общее впечатление от грамотно составленной книги повторы некоторых описаний - следствие небрежности или спешки биографа.

Константин Вагинов. Козлиная песнь: Романы. Стихотворения и поэмы. - М.: Эксмо, 2008. - 608 с. - (Серия: Русская классика XX века)

Краткие биографические справки о жизни и творчестве Константина Вагинова обычно наполовину состоят из перечня литературных группировок, к которым в разное время примыкал поэт. Среди прочего мы обнаруживаем в этом списке и гумилевскую «Звучащую раковину», и «Аббатство гаеров», и «Кольцо поэтов им. К. Фофанова». И, конечно, ОБЭРИУ. Но при подробном разборе оказывается, что все сближения носили временный и чаще всего случайный характер; внутри литературных групп Вагинов был фигурой нетипичной и факультативной. Как писатель и человек, он вызывает «ощущение ничейности, подвешенности в пустоте; задолго до критических облав - ощущение пасынка эпохи, а ещё вернее - подкидыша», - справедливо писала А. Герасимова, автор одной из первых статей, возвращавших Вагинова русскому читателю. Тем не менее, «подкидыш» оказался с прекрасной родословной: вся европейская культура стоит за узенькими плечами автора романов «Козлиная песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочада», «Гарпагониана» и большого количества прекрасных стихотворений. Эти произведения, а так же процитированная выше статья Герасимовой, и составили том, дальновидно переизданный издательством «Эксмо». Ведь в следующем году нас ждет не только 200-летний юбилей Гоголя, но и 120-летие одного из его лучших учеников и продолжателей.

Подробно изобразив постепенное вырождение русской интеллигенции, пережившей Революцию, Константин Вагинов, как и Даниил Хармс, может служить примером совсем иного, возрожденческого процесса.

Татьяна Щепкина-Куперник. Избранные стихотворения и поэмы / Сост. Д. Рейфилд. - М.: ОГИ, 2008. - 360 с.

Было супно. Кругтелся, винтясь по земле,
Склипких козей царапистый рой.
Тихо мисиков стайка грустела во мгле.
Зеленавки хрющали порой...

Автор этого переложения из кэрроловской «Алисы в Зазеркалье» - правнучка актёра Михаила Щепкина, - известна любителям литературы прежде всего как замечательный переводчик Ростана, Шекспира, Лопе де Вега. До революции известность её была несколько иной. Пухлые сборники лирики Татьяны Щепкиной-Куперник выходили крупными по тем временам тиражами. Её стихи пользовались неизменным успехом у мещанской публики, порой перевоплощались в минутные песенные хиты, хотя подчас и вызывали недовольство литературной богемы. Конечно, далеко не всё в поэтическом наследии Щепкиной-Куперник равнозначно. Боле того, подавляющее большинство оригинальных авторских текстов являются безвкусными стихоподелками на скорую руку. Поэтому нынешний составитель книги избранного осуществил тщательный отбор произведений. И вот по прошествии столетия эстетский скепсис уже не выглядит столь бесспорным. В немногих лучших стихах Щепкиной-Куперник современный читатель найдёт и подлинный лиризм, и представляющийся ныне довольно высоким уровень версификации (особенно в поэме «Марьянна Болховская»), а также вполне сможет ощутить неповторимую атмосферу Серебряного века.

Анатолий Мироненко. Слово о полку Игоревiм. Поетичний переказ. - Суми: Видавничо- виробниче пiдприэмство «Мрiя», 2007. - 60 с.

«Новий переказ "Слова о полку Игоревiм" звучить в унiсон iз сучаснiстю i наповнений любов'ю до Вiтчизни i гордiстю за наших великих предкiв», - говорится в аннотации к очередному переложению бессмертного произведения древнерусской поэзии. Примечателен факт появления такой книги на Украине, где в последние годы совершается стремительная разрусификация. Автор в своём вступительном слове протестует против этой действительно катастрофической ситуации: «Сегодня столько изощрённого, смазливого, политого сверху душистыми заморскими сиропами вранья впивается в уши народа, что даже и интеллигентные, и образованные, а порой и справедливые люди, попадая в это липкое, благоухающее лицемерием болото, самостоятельно выползти из него не могут и не смогут никогда - на то оно и болото». Что же предлагает автор интеллигентным и образованным читателям? «Очевидно, именно от того, что уже давно назрело время всеобщего прозрения, возникла и необходимость в очередном переложении этого гениального произведения. И так уж вышло, что это сделать сегодня было предначертано мне (курсив мой. - М.Л.)». Тут же оговаривается особое условие: «...хочу предостеречь читателя от прочтения сего послания со злобой или недоверием». Очевидно, читатель должен отнести это предостережение также и ко всему тексту книги. Ибо здесь недоверие возникает с самой первой страницы. Так, знаменитый фрагмент «Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы» Мироненко переводит весьма далеко от оригинала: «Ведь Боян, хоть вещий, но, однако, коль захочет песнь кому сложить, мыслями по дереву трепещет, волком по земле, орлом кружит». Несколько странно для человека, которому, по его собственным словам, в наше непростое время «предначертано» переложить гениальное произведение, не интересоваться другими переложениями поэмы, в частности не знать, что «мысию по древу» означает на языке автора «Слова» не трепыхание мыслящих листьев, а обыкновенную белку. К сожалению, автор грешит подобными неточностями и в дальнейшем, а также оскверняет поэтическую прелесть оригинала неуместными прозаизмами вроде «С интересом сказывают русичи о том...» или стилистическими нелепицами, такими как «грома канонада». «Канонада» в переводе с французского означает пушечную пальбу, непредставимую на Руси XII века, если, конечно, не принять точку зрения ряда исследователей, по мнению которых «Слово» было создано в конце XVIII века по образцу «Задонщины», причём в качестве сюжета был использован пересказ, сделанный Василием Татищевым по несохранившимся летописям. Впрочем, всё равно в оригинале поэмы «канонаде грома» соответствует «гримлют сабли о шеломы».

Трудно «выехать» на одной чистой любви к истории и литературе, их ещё нужно знать.