Литературная учеба

У Владимира Набокова (Сирина) есть рассказ, маленький рассказ, где мы найдём единственное в его творчестве упоминание, хотя и не имени Газданова, то по крайней мере его произведения. Рассказ называется «Тяжёлый дым» (1935). Описывая книжные полки героя рассказа, Набоков указывает: «... были и любимые, в разное время потрафившие душе, книги, "Шатер" и "Сестра моя жизнь", "Вечер у Клэр" и "Bal du comte d'Orgel", "Защита Лужина" и "Двенадцать стульев", Гофман и Гельдерлин, Боратынский и старый русский Бэдекер».

Рассказ свидетельствует о том, что Набоков читал не только роман, но и знал другие произведения Газданова, в частности, рассказ «Водяная тюрьма» («Тяжелый дым» перепевает саму коллизию «Водяной тюрьмы»).

Никаких иных свидетельств того, что Набоков проявлял какое-то внимание к творчеству своего чуть более молодого современника мы не встретим. Напротив, он как будто избегает с ним встреч. Неоднократно рецензируя номера журналов «Современные записки» и «Воля России», он обходит те выпуски журналов, где напечатаны произведения Газданова.

В то же время Газданов неоднократно называет Сирина (Набокова) единственным достойным молодым писателем русской эмиграции.

В чём же дело? Никаких личных неприязненных отношений у них не было, и вообще никаких отношений, хотя вполне допустимо, что в Париже они могли встречаться в одних и тех же собраниях, в редакциях журналов или газет.

Наиболее вероятным предположением может быть то, что «Вечер у Клэр» сразил Набокова. Он понял, что отныне не может считаться единственным писателем из молодых, кто возвышается над остальными. При своем снобизме и самомнении он осознал себя ущемлённым, униженным и как форму самозащиты избрал позицию игнорирования. Он делал вид, что такого писателя не существует.

Но другие не заметить Газданова уже не могли.

И дело не только в том, что роман Газданова, несомненно, предстал как одна из вершин новой русской литературы благодаря своему прекрасному языку, пластичности, удивительной изобразительности, реалистической достоверности героев и ситуаций, но и в том, что «Вечер у Клэр» вопреки камерному звучанию названия явился произведением широкой и глубокой социальной значимости. И в этом отношении он явление такого же уровня для русской литературы, как «Великий Гэтсби» Скотта Фитжеральда для американской, «Путешествие на край ночи» Луи Селина - для французской, «На западном фронте без перемен» Э.М. Ремарка - для немецкой.

Молодой человек в эпоху разлома, крушения устоявшейся жизни - вот, собственно, тема и суть каждого из этих романов, если кратко её назвать.

Отличие романа Газданова от многих романов его молодых или зрелых современников в необычайном лаконизме (при кажущемся многословии), уход от традиционной романной формы (когда есть завязка, кульминация, развязка, чётко обозначенный сюжет), максимальная приближённость к жизни, охват огромного числа проблем социальной, духовной жизни, глубокий психологизм, генетическая связь с философскими, религиозными, этическими поисками предшествующих поколений.

Роман привлёк к себе внимание критиков-современников своей неординарностью, самобытностью.

Как известно, нередко молодые писатели начинают с автобиографических романов, полагая, что их личный опыт достоин быть основой произведения искусства и что он представляет большой интерес для читателей, у которых именно такого опыта не было.

Многие критики восприняли роман именно как автобиографический. Но Газданов писал произведение не автобиографическое, он писал портрет поколения и при этом, разумеется, использовал факты своей биографии, ситуации, которые пережил сам или от кого-то слышал, при создании портретов своих героев использовал свои наблюдения над конкретными известными ему людьми - родными, знакомыми, соучениками, соседями, товарищами по оружию. Поэтому роман никак нельзя считать чисто биографическим.

Роману в течение полугода после выхода в свет было посвящено более десяти больших рецензий, а в последующем в воспоминаниях, в энциклопедических изданиях, в книгах по истории литературы Русского Зарубежья роман «Вечер у Клэр» назывался как главный (в американской традиции его назвали бы большим) роман Гайто Газданова. Именно с этим романом на протяжении семидесяти пяти лет ассоциируется имя писателя. И не только потому, что он явился дебютной удачей молодого писателя, но и потому что он по-настоящему явился новаторским.

Каждый писатель (если только он не совершенный графоман, который пишет что угодно просто из любви к писательству) рано или поздно задумывается над вопросом, почему и для кого он пишет, какова цель его творчества. А для некоторых писателей вопрос этот актуален в течение всей их жизни.

Ставил перед собой этот вопрос и Газданов и отвечал на него не только своими произведениями, но и прямо, в сухих лаконичных словах. В передаче «Пропаганда и литература», переданной по радио «Свобода» в ноябре 1970 года, Газданов утверждал, что настоящий писатель не ставит перед собой непосредственной практической цели. Но у него есть «более отдалённая цель, бескорыстная, если хотите - рассказать читателю нечто, что заставит его задуматься и, может быть, обогатит его понимание мира и жизни тем душевным и психологическим опытом, который составляет основу и смысл написанной книги.»

Слова эти, сказанные Газдановым за год до кончины, коротко выражают его собственную позицию, из которой он исходил, создавая свои произведения. Иными словами, писатель никогда не был приверженцем искусства для искусства, а видел в нём великое средство общения и духовного взаимообогащения людей.

Можно много говорить на эту тему. Однако вот такое простое признание, без всякой зауми, и без стремления доказать, что цель искусства - в самом искусстве, вызывает полное доверие к писателю и позволяет уже сосредоточить внимание не на поисках каких-то подспудных значений литературного творчества, а на приёмах, совокупности средств художественной выразительности, которые и делают произведение художественным, и наилучшим образом способствуют достижению цели - то есть завоевывают внимание читателя, вызывают у него потребность, жажду общения с художником, автором, стремление к усвоению того духовного опыта писателя, который он предлагает.

В откликах на «Вечер у Клэр» в значительной степени отмечены характерные особенности и достоинства романа молодого автора.

Поэт и критик Николай Оцуп одним из первых отметил (ошибочно) заметное влияние Пруста на автора: «Как у Пруста, у молодого русского писателя главное место действия не тот или иной город, не та или иная комната, а душа автора, память его, пытающаяся разыскать в прошлом всё, что привело к настоящему, и делающая по дороге открытия и сопоставления, достаточно горестные». Полагая, что ряд эпизодов романа вовсе не обязательны для развития действия, рецензент вместе с тем делает важное и справедливое наблюдение, которое впоследствии будут повторять внимательные критики, относительно самоценности отдельных эпизодов, эпизодических характеров и даже отдельных описаний: «... если не требовать от всех эпизодов газдановского романа истинно-музыкального согласования с целым, в каждом легко найти неоспоримые достоинства, а также места, как борьба тарантула с муравьями, или смерть подстреленного орла, такие характеристики, как характеристика Ворониной или солдата Даньки, настолько удачны, что иногда спрашиваешь себя, не это ли лучшее в "Вечере у Клэр". Закрывая книгу, сомневаешься, не более ли случаен для Газданова, как ни примечателен, весь замысел его романа, вся эта умная и сложная композиция, нежели способность оживлять те или иные картины природы».

«В чём именно главная сила Газдановского таланта, по первому его роману судить трудно, - заключал свою рецензию Оцуп. - Но он уже сейчас показал себя наблюдательным, умелым и, что важнее всего, настоящим писателем».

Михаил Андреевич Осоргин, конечно же, не мог не написать о романе своего молодого друга и коллеги. В своей обширной рецензии, напечатанной в газете «Последние новости» 8 февраля 1930 года, он пытался по возможности и передать содержание книги, и обозначить некоторые особенности таланта автора. Осоргин, несмотря на уже давнюю дружбу с Гайто, постоянно к нему присматривался, силился разгадать не только свойства его художественного дара, но и черты характера (последнее едва ли у него получалось, ибо Михаил Андреевич иногда приписывал Газданову качества, чуждые ему; так, 5 марта 1930 года Осоргин сообщал Горькому: «Ваше письмо я передал Газданову. Он очень счастлив Вашей оценкой. Любопытный юноша, умница, не без хитрецы»).

«В первой книге редкий писатель не автобиографичен, - писал в своей рецензии Осоргин, - прежде чем перейти к чистому художественному вымыслу, нужно расквитаться с собственным багажом. Поэтому первая книга не делает писателем, - она может оказаться лишь счастливой случайностью. Но возможности в ней уже даны - и я считаю (охотно рискуя напрасным увлечением), что художественные возможности Гайто Газданова исключительны.

"Вечер у Клэр" - рассказ о жизни юноши, которому ко дням гражданской войны едва исполнилось шестнадцать лет и который, не окончив гимназии, был втянут в водоворот российской смуты. Но "событий" в книге мало, центр рассказа не в них, а в углублённых мироощущениях рассказчика, юноши несколько странного, который "не обладал способностью немедленно реагировать на происходящее" и как бы плыл по течению, пока не уплыл за пределы страны, где эти мироощущения сложились. Рассказу придана форма романическая - введена в него ранняя любовь к полуфранцуженке, привлекательной и пустой Клэр. С "Вечера у Клэр" - вечера полных любовных достижений - начинается рассказ, т. е. как бы с конца, так как этот вечер - только повод для воспоминаний о жизни, пока им завершившейся. Самый литературный приём не нов, но он применён здесь с большим искусством. Нить рассказа развертывается с особой тонкостью и незаметно увлекает читателя из парижской квартиры Клэр в Россию, на десятилетие обратно, в обстановку детства и отроческих лет героя, в его семью, в среду людей, как будто случайных, в рамки явлений, как будто единичных - но отлично рисующих эпоху и создающих основу настоящего романа. Клэр появляется на сцене редко, как бы мельком, как лишний штрих жизни, и всё-таки она необходима. С большой художественной "простотой" рисует Газданов ряд цельных и оригинальнейших характеров (отец, мать, педагоги, офицеры, солдаты), ко всем подходя не внешне, а с внутренней оценкой, которая крепнет по мере развития мироощущений рассказчика. И в искусном кружеве рассказа незаметно ставятся и не всегда решаются сложнейшие духовные проблемы и жизни, и смерти, и любви и того неразрешимого узла событий, который мы одинаково можем назвать и судьбой и историей».

Утверждая, что на талант Газданова прошёл через влияние Пруста, Осоргин замечает, что это отнюдь не умаляет оригинальности его дарования.

Георгий Адамович в поисках литературных предшественников, помимо Пруста, приходит к Бунину. «Как первый (т.е. Пруст. - Авт.), Газданов все время прерывает свой рассказ замечаниями в сторону, наблюдениями, соображениями, стремится в самых обыкновенных вещах увидеть то, что в них с первого взгляда не видно. Как бунинский Арсеньев, он пренебрегает фабулой и внешним действием и рассказывает только о своей жизни, не стараясь никакими искусственными приёмами вызвать интерес читателя и считая, что жизнь интереснее всякого вымысла.

Он прав. Жизнь, действительно, интереснее вымысла. И потому что Газданов умеет в ней разобраться, его рассказ ни на минуту не становится ни вялым, ни бледным, хотя рассказывает он, в сущности, "ни о чём». «Общее впечатление: очень талантливо, местами очень тонко, хотя ещё и не совсем самостоятельно...» (Последние новости, 1930, 8 марта).

Несколько выбивается из общего одобрительного тона отзыв Германа Хохлова (Ал. Новика), напечатанный в рижском журнале «Русский магазин». Рецензент главным образом стремится найти в книге недостатки, подходя к ней с позиций неких закостенелых романных канонов. И, тем не менее, он вынужденно всё же признает: «Но художественная неубедительность романа, как целого, не скрывает острой и бесспорной талантливости автора. Преодолевая неподвижность материала, силой стилистического сцепления соединяя его разрозненные части, в романе живёт и ощущается та творческая динамика, которая определяет подлинное литературное вдохновение».

Наиболее развёрнутую характеристику романа дал критик Марк Слоним в пражском журнале «Воля России». Он не только обнаружил несколько важных особенностей газдановской прозы, но и показал отличие его повествовательной манеры от прустовской. «Смена образов и рассуждений, составляющая плоть романа, - писал Слоним, - основана на случайных ассоциациях. Порою это ассоциации по сходству или по смежности, и автор переходит от одной картины к другой, не заботясь о внешнем оправдании своего творческого каприза. Но случайность эта мнимая. В романе Газданова, несмотря на неровность отдельных частей, есть подлинное художественное единство.

Это единство стиля и способа выражения, единство "настроенности" произведения, придающее ему и стройность и притягательность. В "Вечере у Клэр" нет обычных признаков занимательности, и однако всю книгу прочитываешь в один присест, без ослабления читательского внимания. Объясняется это не только тем, что Газданов прекрасный и увлекательный рассказчик. Об этом можно судить и по мелким вещам. Но в романе он достиг высокой степени эмоциональной напряжённости, и она-то и сообщает ему главную прелесть. ... И людей и происшествия Газданов изображает на особом полулирическом, полуироническом фоне, который придаёт им своеобразные очертания. Быть может, этот фон и составляет главное в романе». «У Газданова недюжинные литературные и изобразительные способности, он один из самых ярких писателей, выдвинувшихся в эмиграции», - подчеркивает Слоним.

После появления романа «Вечер у Клэр» русская зарубежная критика при обсуждении современной литературы часто стала ставить рядом имена В. Сирина и Газданова (до сих пор в иерархии молодых писателей эмиграции Сирину принадлежало бесспорное первенство). В этой связи представляет интерес контекст, в котором объединяются эти два имени Г. Адамовичем в его статье «О литературе в эмиграции»: «Споры эти (о возможности эмиграционной литературы. - Авт.) ведутся страстно, нетерпимо. В состоянии запальчивости и раздражения одни восклицают: ничего здесь нет, ничего здесь не может быть! Другие, впадая в крайность не менее "клиническую", уверяют, что только здесь, в эмиграции, литература и существует, и что столица русской словесности теперь не Москва, а Париж.

В этом лагере очень любят слово "пораженчество". Кто сомневается, чтобы суждено нам было увидеть здесь, в эмиграции, расцвет русской литературы, тот и пораженец. Кто не совсем твёрдо убеждён, что Сирин будет новым Львом Толстым, а Газданов новым Достоевским, - тот пораженец».

Нередко писатели (даже хорошо знающие себе цену и не придающие особого значения отзывам на свои книги) собирают рецензии на свои произведения, хранят их, а возможно, даже пытаются учесть критические замечания в свой адрес. Для Газданова такое поведение совершенно нехарактерно. Если он иногда и прочитывал мельком отзыв на свой роман или рассказ, то уж никогда не хранил его и не собирался принимать к исполнению пожаления рецензентов.

Даже то замечание, которое высказал в своем письме Горький (вы пишете - к женщине, а следует обращаться к человеку вообще) и с правильностью которого Гайто согласился, не заставило сразу же резко изменить творческую манеру, тональность, присущие ему художественные приёмы.

И в последующем своём творчестве Газданов очень часто ведёт повествование, как бы имея в виду определённого читателя, и этот читатель - женщина. Таковы рассказы «Хана», «Бомбей», «Судьба Саломеи», романы «Полет», «Пробуждение», «Возвращение Будды», «Эвелина и её друзья».

И это отнюдь не умаляет значимости, ценности всех этих произведений.

Конечно, Газданову была известна лихая фраза Адамовича, где Сирин сравнивался с Толстым, а он, Газданов, - с Достоевским. Но на деле он что-то не помнил, чтобы кто-нибудь прочил его в Достоевские, тем более, что сам он предпочитал теперь больше Пруста. Для Адамовича были характерны эти колебания: сегодня он низвергал какого-нибудь литератора в болото графоманства, а спустя некоторое время мог того же человека вознести на вершины поэтического Олимпа.

Нет, Достоевский ему не столь уж близок, и менее всего он ощущал на себе его влияние. Он не хотел никому подражать. Он полагал, что принципы литературы прошлого века, пусть даже великой, уже не годятся для выражения настроений и состояний современного человека. Всё-таки в прошлом веке очень многие верили в прогрессивное развитие общества, в возможное совершенствование человека. Но то общество, в котором он жил, и те люди, с кем в основном приходилось Газданову общаться, были очень далеки от совершенства. Прошла уже треть века, но особого прогресса ни в человеке, ни в отношениях государства и человека Газданов не замечал. Большевики там, в России, уверяли, что у них громадные достижения. В журнале «СССР на стройке», который изредка попадал ему в руки, Гайто видел гигантские сооружения - Днепрогэс, каналы, шлюзы; трактора и комбайны на полях, улыбающиеся лица шахтёров, мужественные фигуры лётчиков возле новейших самолетов, многотысячные демонстрации трудящихся и опять же улыбающиеся лица вождей на трибуне мавзолея. Но что за всем этим скрывалось? Советская литература его не убеждала в том, что в России построен рай на земле. Он не мог поверить в чудесное перерождение всех оставшихся на Родине в ангелов.

И писать, разумеется, он мог только о том, что знал. Его книга «Вечер у Клэр» была ответом на вопрос, как возникло новое Русское Зарубежье, то есть Россия за пределами России. Гайто не ставил себе глобальной цели - создать эпическое произведение о той человеческой волне, которая хлынула из России после победы большевиков. Он в меру своих сил хотел рассказать о судьбе хотя бы нескольких людей, которые жили в России, а потом в результате исторического катаклизма либо погибли, либо растворились в бескрайних просторах России, либо, выброшенные за пределы страны, осели где-то за границей и стали просто как бы горстью атомов, которых чья-то могучая рука метнула без всякой цели и смысла подальше от огромного целого, и вот эти атомы, стремятся приткнуться друг к другу, создать новое целое, оформиться во что-то сильное, видимое, вызывающее уважение. Стремятся, но из этого мало что получается.

Оптимизм, безоглядная вера в осуществимость светлых идеалов не выдержали испытания бурными событиями века.

Как жить человеку, потерявшему иллюзии, в моменты исторических катастроф? Об этом следовало писать и изображать переломные моменты времени при помощи тех художественных средств, какие способны выразить эпоху через экзистенцию, личностное существование, которое осознаётся человеком главным образом в пограничной ситуации, например, перед лицом смерти.

Футуризм, сюрреализм, дадаизм, кубизм, всякого рода заумь (например, сочинения Ильязда, тоже русского парижанина, художника и писателя, который выпустил в 1930 году роман «Восхищение» тиражом в 750 экземпляров, за многие годы так и нераспроданный) были вызваны к жизни именно стремлением художников передать новую реальность, рассказать по-новому о своем современнике.

Но Газданов считал, что реалистическая литература вполне может справиться с задачей. И вовсе не обязательно прибегать к звукоподражанию, разложению действительности на осколки, для того, чтобы выразить смысл и душу новой эпохи, и растерзанную душу человека.

Гайто, как и любой настоящий художник, писатель, испытывал постоянные муки от невозможности выразить до конца те мысли, те образы, те чувства, которые переполняли его.

Об этом рассказ «Водопад» (1934). Газданов приводит несколько коротких парадоксальных историй, даёт портреты разных людей, друг с другом совершенно не связанных, не делает никаких выводов, никаких обобщений. Но читатель и сам должен понять, для чего писатель рассказал эти истории.

Обобщение это содержится в преамбуле: «Вы останавливаетесь перед водопадом страшной силы, превосходящей человеческое воображение; льётся вода, смешанная с солнечными лучами, в воздухе стоит сверкающее облако брызг. И вы держите в руках обыкновенный чайный стакан. Конечно, вода, которую вы наберёте, будет той же водой из водопада; но разве человек, которому вы принесёте и покажете этот стакан, - разве он поймёт, что такое водопад? Литература - это такая же бесплодная попытка».

Однако, сознавая бесплодность попытки передать всю сложность и непостижимость мира и человека, Газданов (как и всякий настоящий художник) сохраняет отчаянную надежду: «что кто-то и когда-нибудь - помимо слов, содержания, сюжета и всего, что, в сущности, так неважно, - вдруг поймёт хотя бы что-либо из того, над чем вы мучаетесь долгую жизнь и чего вы никогда не сумеете ни изобразить, ни описать, ни рассказать».

Таким образом, художник, приступая к созданию произведения, заранее обречён на непонимание, но всё равно действует, поскольку в этом его предназначение и свобода.

В романе «Вечер у Клэр» Газданов предстает как большой художник, стремящийся запечатлеть человека, захваченного кровавым вихрем истории и при этом сохраняющего свою человечность, веру в моральные ценности, в то, что человек способен преодолеть всё и выстоять. Яркость повествования, сила чувственного восприятия мира, конкретность и метафорическое богатство - эти свойства творческой манеры Газданова, реализованные в первом его романе, ставят «Вечер у Клэр» в число таких эпических созданий русских писателей ХХ века, как «Тихий Дон» М. Шолохова, «Хождение по мукам» А.Н. Толстого, «Жизнь Клима Самгина» М. Горького.

Подобно тому, как в осколке голограммы выражается целая картина, так и в романе Газданова, и в каждом его фрагменте выражены огромный мир событий и движений человеческой души в эпоху великих потрясений.

Газданов удивительным образом (а в этом и одно из проявлений таланта) соединяет несочетаемое на небольшом пространстве текста: героизм и трусость персонажей, надежду и безысходность, любовь и отчаяние, веру и цинизм, душевную теплоту и презрение...

Поток сознания главного героя романа движется в глубь памяти и извлекает из неё как бы произвольно, по иной раз почти неуловимой ассоциации картины бытия, тонкие психологические переживания, чувства многих персонажей, попытки понимания жизни, существования, цели.

Борис Поплавский в одной из своих статей отмечал, что проблема смерти стоит на первом плане у большинства молодых писателей. Более того: «Проблема исчезновения всего - у Газданова, Шаршуна, Варшавского и Фельзена».

Трагическое мироощущение возникало у молодых зарубежных русских писателей не по прихоти или из подражания. Само их существование и личный жизненный опыт приводил к такому сознанию. И вместе с тем в произведениях молодых звучит мистическая жалость к человеку. Поплавский подчёркивает, что нота жалости к человеку «нераздельно звучит в "Вечере у Клэр"...»

«Вечер у Клэр» - яркий образец экзистенциальной прозы, интеллектуальной прозы, ибо автор не просто даёт куски жизни, мозаику людей, переживаний, смертей, картин природы, обрывков разговоров, взаимоотношений людей и Бога, человека и природы, человека и общества, но и пронизывает едва не каждый абзац стремлением осмыслить всё сущее, прибегая к многовековому опыту мыслителей разных времен и народов. И для читателя несущественно, что роман не похож на традиционную прозу, что в нём нет единства места и времени, что в нём не просматривается сюжетный стержень и чёткая последовательность событий, что автор даже не подводит итогов, не делает выводов, оставляет читателя со смутным ощущением недосказанности... Такова жизнь. И досказать её - значит убить.

Именно отдельные картины, сцены, частные переживания в их всеобщной значимости и есть главное отличие романа Газданова от традиционной прозы, и этими своими качествами роман превосходит знаменитые произведения западных писателей - «Тропик Рака» Генри Миллера, «Путешествие на край ночи» Луи Селина, «Жиль» Дриё ла Рошеля.

При всей трагичности мироощущения Газданов в своём романе даёт столько замечательных картин, оставляющих человеку надежду на другую, светлую жизнь, которая, может быть, и находится совсем рядом, что от романа всё же остается мысль и чувство: ещё не всё потеряно.

Спустя десять лет в письме к А.П. Бурову Газданов напишет: «...Вы о людях лучшего мнения, чем то, которое они могли бы заслуживать. У меня по этому поводу иллюзий нет, и поэтому нет разочарований или огорчений. Это не значит, что я не верю в положительные вещи - очень верю (подчеркнуто нами. - Авт.), без этого жить не стоит; но я считаю, что они чрезвычайно редки».

Вера в «положительные вещи» и давала Газданову силы продолжать жить, продолжать творить. Способность видеть мир в необычных ракурсах, подмечать детали, чёрточки, которые вдруг оживляли, делали самую мрачную картину светлой, эта способность воплощалась на страницах его произведений так самодостаточно и объёмно, что давала возможность читать Газданова с любой страницы, с любого абзаца, и достоинства этой прозы от этого не умалялись.

Вот только один фрагмент из романа «Вечер у Клэр», который читается как гимн слиянию человека и природы: «...подобно тому как дома и в гимназии значительные события нередко оставляли меня равнодушным, а мелочи, которым, казалось бы, не следовало придавать значения, были для меня особенно важны, - так и во время гражданской войны бои и убитые и раненые прошли для меня почти бесследно, а запомнились навсегда только некоторые ощущения и мысли, часто очень далёкие от обычных мыслей о войне. Самое лучшее моё воспоминание, относящееся к этому времени, заключалось в том, как однажды меня послали на наблюдательный пункт, находившийся на верхушке дерева, в лесу, - и оставили одного, - а бронепоезд ушёл за несколько вёрст назад набирать воду. Был сентябрь месяц, зелень уже желтела. Опушку, где был наблюдательный пункт, обстреливали неприятельские батареи, и снаряды пролетали над деревьями с необыкновенным воем и гудением, какого никогда не бывает, если снаряд летит над полем. Дул ветер, верхушка дерева раскачивалась; маленькая белка с быстрыми глазами, что-то жевавшая теми смешными, частыми движениями челюстей, которые свойственны только грызунам, вдруг заметила меня, очень испугалась и мгновенно перепрыгнула на другое дерево, расправив свой жёлтый пушистый хвост и на секунду повиснув в воздухе. Далеко-далеко стояла батарея, обстреливавшая лес, и я видел только тусклое красное пламя коротких вспышек, вырывавшихся из орудий при каждом выстреле. Шумели листья от ветра, внизу стрекотал неизвестно откуда взявшийся кузнечик, и вдруг умолкал, словно ему зажимали рот ладонью. Было так хорошо и прозрачно, и все звуки доходили до меня так ясно, и в маленьком озере, которое мне было видно сверху, так сверкала и рябилась вода, что я забыл о необходимости следить за вспышками и движением неприятельской кавалерии, о присутствии которой нам сообщила разведка, и о том, что в России происходит гражданская война, а я в этой войне участвую».

По этому фрагменту можно не только судить о живописном словесном мастерстве автора, но и о его глубоком постижении человеческой психологии, о его знании о том отборе ощущений, впечатлений, рефлексий, который совершается в психике каждого индивидуума сознательно и подсознательно, в каждое мгновение и на протяжении всей жизни, о том отборе, который в конечном счете и формирует личность и предохраняет её от распада, и, кроме того, создаёт многообразие, разнообразие человеческих существ.