Литературная учеба

 

Репетитор

Тогда Ольга жила одна. И была на перепутье. «Это потому, что в тебе борются два начала, - говорила ей соседка Тоня. - С одной стороны ты технарь, - Тоня многозначительно выдерживала паузу, - а с другой стороны - чистый гуманитарий».

Тоня жила в квартире напротив. Только недавно приехала из Чехословакии, где работала два года учителем русского языка при посольстве. И была на пике уверенности в себе. Она была миловидна, внимательна к своей внешности. И, в общем-то, тёплым человеком. Во всяком случае, Ольге она только добра желала.

Вот и сейчас, сидя на кухне в своём шикарном лиловом, махровом халате, с крупными бигудями на голове, она столько сил тратила на то, чтобы та, наконец, нашла свою верную жизненную дорогу. «Ты всё время сворачиваешь не туда. Ну зачем тебе эта собака?» Тоня посмотрела на худую серую дворняжку, которая недобро оглянулась на её взгляд.

«Ну причём здесь собака. Взяла и взяла. Над ней кто-то издевался, на шее верёвка была привязана. Пусть живёт». «Ты не думала, сколько она у тебя времени отнимет? С ней надо гулять, кормить. А тебе сейчас другими делами надо заниматься. Не маленькая уже. Вон, что у тебя здесь за порядок?» Тоня обвела глазами кухню. Ольга пожала плечами: «Кухня, как кухня». «Нет, голубушка, кухня для женщины - это её лицо!» Ольга засмеялась. «Да ладно тебе, ты уж разошлась совсем. Не смеши». «А ты, ведь, могла бы, пока на работу не устроилась, уроки давать, - вдруг придумала Тоня. - Ты ж математику знаешь?» «Знаю, конечно», - сказала Ольга. «Ну, вот. Я тебя научу. У тебя получится. Бери листок». Ольга, усмехнувшись, взяла с широкого подоконника тетрадку в клеточку и села рядом с соседкой за кухонный стол. «Пиши: уроки физики, теория и решение задач. Подготовка абитуриентов в МИФИ, МИСИ и МЭИ. Опытный преподаватель».

Ольга с ухмылкой записала. «Ты ж про математику говорила?» - удивилась она на Тоню. «Я тебе помогу. Подожди, переоденусь, и пойдем их расклеим. Ты напиши несколько таких».

Расклеивать оказалось интересно. Идёшь с клеем, около каждого столба останавливаешься. Тоня клей держит. Она кисточкой мажет. А прохожие оглядываются и некоторые останавливаются даже. Столько объявлений на всех столбах, а им почему-то интересно прочитать то, которое сейчас расклеивают. Один дед даже стоял, ждал около них, пока они объявление приклеят. Ольга ладонью пригладила, чтобы лучше прилипло. Дед прочитал, говорит: «Ну, я думал про собаку. Я собаку нашёл, породистую. Вот не знаю куда девать...» В общем, расклеили по всей улице и около метро.

На следующий день, и вправду, с утра раздался звонок. Потом ещё. И Ольга назначила время. Она достала старый учебник по физике, открыла его и ахнула: «Я же всё забыла». Но делать было нечего. В назначенный час пришёл долговязый парень. «Ну, зачем тебе репетитор, - спросила она, - что, сам не можешь?» «Так все ж берут, как без этого?» - удивился тот. Потом подошла ещё одна миловидная девушка, худенькая, запыхавшаяся.

«Ну, начнём, - сказала Ольга. - Вот, с простого. Проверим ваш уровень. Решите-ка мне вот это для начала». И она подчеркнула три задачи из задачника по физике. А сама ушла на кухню. И села дописывать интервью. Она на днях как раз с актёром известным одним встретилась. Умный дядька. Но подкаблучник, решила она тогда для себя. Они разговаривали с ним на лавочке у подъезда дома. Мимо проходили соседи, приветствовали его, а потом с любопытством оглядывали её. Он ей много чего рассказал. Интересное должно быть интервью.

Она совсем ушла в работу. Вдруг спохватилась. В комнате рядом тишина. Заходит, говорит: «Посмотрим, что у вас там». Парень уже решил, а девушка ещё пишет. Видит, правильно он решил. А девушка не может. Ольга ему: «Молодец, с тобой ясно». Он обрадовался, говорит: «А вы в каком институте преподаёте?» Она ему так строго: «Не всё сразу». И девушке: «Ну, что?» Девушка: «Мне эту тему проработать надо бы». Ольга ей: «Вот и хорошо. Тебя как зовут?» - парня спрашивает. Он: «Коля». «Вот, Коля, объясни ей. Тебе самому это тоже, как закрепление материала пригодится». Коля стал объяснять. Ольга послушала. А потом говорит: «Всё ясно. Ну, а теперь решите вот эти». Продиктовала задание и опять на кухню.

Тут в дверь - звонок. Открывает: Тоня! Да такая, что не узнать. В студентку вырядилась. Эти двое, что решают, на неё уставились. А Тоня, опередив Ольгу, спрашивает: «Здесь уроки физики дают?» «Да», - говорит Ольга. Она: «Я вам звонила...» «Ну, садитесь», - бормочет Ольга. Тоня к столу: тетрадку достает, ручку. Говорит: «Я от Иван Петровича, он мне рекомендовал вас как опытного педагога».

«Да? - говорит Ольга. - Ну, тогда вот это для начала решайте, чтоб мне ваш уровень представить, - и ей эти же задачки. - Только в следующий раз не опаздывайте». А сама опять на кухню. Сидит, пишет на кухне интервью, они там, в комнате решают. Самой смешно. Вот, думает, как всё славно устроилось. И деньги будут, и своим любимым делом занимаюсь.

Ей очень тогда очень нравилось интервью брать.

Ну, через какое-то время обратно в комнату зашла. Смотрит, парень опять решил. Девушке уже сам объяснять начал. А Тоня на неё смотрит широко открытыми своими глазами, как две плошки, как будто говорит ей, только молча: «Ну, ты что, совсем обалдела?» Ольга в её тетрадку посмотрела, а Тоня же физику не помнит, и говорит ей: «Ну, у вас как запущено, вам, считай с нуля надо. Ну, ничего, это дело поправимое».

Время занятий уже вышло, спрашивает: «Всё ясно?» Они ей: «Ясно». Она им задание дала. Парень с девушкой: «Спасибо, - ей хором, - а когда следующее?» Она им назначила, а Тоне говорит: «Вы останьтесь, с вами придётся дополнительно отдельно заниматься».

Ушли они. А Тонька как напустится: «Ну, ты вообще! Разве так можно?! Что ты на кухне делаешь?!» Она ей: «Как что, интервью пишу! Это тебе не задачки с готовыми решениями в конце учебника. Тут всё самой надо». «Нет, - говорит Тоня, - так нельзя, надо тебе готовиться к занятиям! А я тебя так уж и быть тут прикрою».

Делать нечего. Взялась она за учебник физики. Задачки стала решать. И тут такой страх на неё напал. Тоня к ней перед следующим занятием пришла, а она ей говорит: «А вдруг я не смогу задачу решить, тогда что?» «Так там же решения есть. Ты возьми задачник с решениями», - удивилась Тоня. «А если они меня попросят что-нибудь им решить не из задачника?» «Вот, - говорит Тоня, - узнаю тебя. Из крайности тебя в крайность несёт».

Собак Тоня не любит, а эта всё время к ней тянется. Она её погладила всё-таки и говорит: «Как назвала?» Ольга ей объясняет: «Ещё не назвала, потому, что никак не пойму, как её раньше звали. Вот сейчас посмотри: может, ты догадаешься». Стала её по-разному звать, а та ну ни на какое имя не отзывается. Ольга говорит: «Может она породистая, тогда мне надо её обучением заняться, иначе получится, что я ей что-то не додам».

Тоня подумала и решила: «Ты вот что, лучше физикой занимайся, а её назови Джульбарс, и больше об этом не думай. Пусть тебе спасибо скажет, что ты её вообще взяла».

Наступил следующий день занятий. Ольга с утра ждёт. Интервью дописывает и физикой занимается одновременно. Тут звонок в дверь. Открывает - стоит мужик незнакомый, говорит: «Собака у вас?» «Да, - говорит она, - у меня есть собака». «Да нет, мне сказали у вас моя собака». «Как это - ваша? Она у меня уже два месяца живет. Джульбарс, - командует она, - ко мне!» А пёс почему-то даже к дверям не выскочил. Вышел нехотя Джульбарс этот. А мужик ему: «Так... через так, ах ты какой, а ну-ка иди сюда!» Тот хвост поджал и к нему. Мужик говорит: «Никакой он не Джульбарс, а Шарик, привязал у булочной, а мальчишки верёвку срезали». «Что ж на поводок с ошейником денег не хватило», - говорит Ольга. «Да был у него поводок. Только он и в тот раз убежал. Пришлось верёвкой привязать. Ну, спасибо, - говорит. - Пошли, Шарик». Шарик на неё посмотрел виновато и пошел за ним.

Обидно ей стало. Села за стол. Не хочется ни физикой заниматься, ни интервью писать. А тут как назло эти ученики пришли. Парень с девушкой. Радостные такие. Сели на свои места. Тетради достали. Она им опять задачки задала и на кухню. Сидит. Жалко ей пса. Думает, надо с уроками кончать, что людям головы зря морочить. Пришла в комнату. А парень уже сам девушке всё объясняет. Ну, порешали они задачки. Уходить им пора. Она им и говорит: «Может, вы дальше сами заниматься будете?» А они ей хором: «Нет, вы так хорошо объясняете и уроки у вас недорого». «Ладно, - думает Ольга, - раз уж им нравится...» Тут Тонька прибежала, говорит: «Извини, опоздала. Ученики приходили?» «Приходили», - говорит Ольга. «А собака где?» «Хозяин нашёлся». Тут она вообще обрадовалась: «Вот и хорошо. Теперь, - говорит, - я чувствую, у тебя всё на лад пойдет. Ты только физику не бросай и заживёшь, наконец, как нормальные люди».

Так всё и получилось. Ольга интервью в газету сдала. Оно главному понравилось, и он её на работу принял. Всё наладилось. Только вот без Джульбарса и учеников иногда бывает грустно.

 

Мы с Анькой

С Анькой мы сначала даже и не дружили. Очень уж мы разные. Просто в один прекрасный день надо было выполнить в нашем институте кинематографии, где мы учились, какое-то задание вдвоём. И мне она в пару досталась. Она человек скрупулёзный, въедливый, последовательный и меня сначала даже злила. Вот, думаю, зануда какая. Да и я ей, мне кажется, не очень-то понравилась. А как-то получилось, что когда снова надо было работу вдвоём выполнять, мы опять объединились.

А потом я решила, что пора знания на практике применять. И только я об этом задумалась, мне Валерка говорит, а он на режиссёрском учился, сделай со мной интервью. Я ему:

- Так ты ж ничего ещё не снял.

Он мне:

- Но, ведь собираюсь.

- Ладно, - говорю, - сделаю типа что-нибудь «голоса молодых».

Позвонила на радио. Предложила. Они ухватились. Я Аньке и говорю:

- Давай вместе.

Поехали мы на радио знакомиться. На Пятницкой большое здание радиокомитета. Зайдёшь - бюро пропусков, милиция, народу уйма и все такие важные. Ну, заказали нам пропуск, мы поднялись наверх, представились. Нам молодой мужчина говорит:

- Очень приятно. А диктофон-то у вас есть?

Мы:

- Нет, - говорим.

- Ну, тогда держите.

И нам такую бандуру тяжеленную из-под стола достал и на стул ставит. Анька её на плечо повесила.

- Тяжеленная, - говорит, - ну мы с тобой сначала с этой попробуем, денег заработаем и свой купим.

Приехали в институт, интервью у Валерки взяли. А потом думаем, киностудия-то рядом. Пойдем ещё с кем поговорим. Пришли. Киностудия рядом с институтом на детских и юношеских фильмах специализируется. Мы и одного известного детского режиссёра записали, и даже с директором поговорили. Все охотно соглашаются. Красота!

Анька говорит:

- Так мы скоро на диктофон заработаем.

А мне вообще это просто понравилось. Дело-то не хитрое: нажал на кнопку и спрашивай себе. А они отвечают. Привезли мы бандуру на радио. Говорим:

- Вот вам, и не одно, а три интервью сразу.

Мужчина обрадовался - ещё бы, такие оперативные у него корреспонденты, не каждый день сваливаются. Ну, сели мы вокруг стола, включил он диктофон. А оттуда - как будто кто кукарекает. Что это? Мы с Анькой всполошились. А он нам:

- Эх, я забыл вас предупредить, надо было вам вот тут ещё отрегулировать. - И рычажок какой-то дёргает. - Придётся переделать.

Анька опять бандуру на плечо взвалила. Ей хоть и тяжело, а почему-то нравилось с ней таскаться. Пошли по новой. Всё записали. Ну, уже, конечно, без прежнего воодушевления. Привезли снова. Молодой мужчина нам:

- Вот и хорошо, - говорит. Поставил слушать. А директор студии вдруг опять таким голосом, как Буратино заговорил.

- Ох, - вздыхает он, - опять «забуратинил».

Как даст по бандуре.

- Да, - говорит, - придётся вам ещё раз съездить.

Мы с Анькой переглянулись и говорим:

- Ну, теперь если только через месяц. У нас сессия.

И оставили ему эту бандуру пока. Вышли из этого здания помпезного, такое ощущение на улице, что оно весь район под себя подмяло - одним словом «Радио». Раньше-то большую роль в жизни людей играло. Анька вздохнула и решила, что это, наверное, не наш путь.

- Наверное, - говорит Анька, - нам надо другой вид коммуникации осваивать.

- Давай, - говорю, - для «Вечёрки» что-нибудь попробуем.

И тут оказалось ниша не занята. Дал нам редактор задание репортаж со съёмок на страничку написать. Ну, думаем, это дело серьёзное. Это уже не хухры-мухры. От техники никакой зависимости. Всё в наших руках. Приехали на «Мосфильм». Пришли, как заранее договорились, в группу. Всё у режиссёра выспросили. Идём обратно, думаем, а где же нам работать-то. У неё негде, квартирка маленькая, народу много. Да и у меня тоже. В библиотеке не пообсуждаешь. Анька говорит:

- Пойдём в кафе. Ну, как Хемингуэй. Он же в кафе писал, ты знаешь.

Я обрадовалась, я кафе люблю.

- Пойдём, - говорю.

Пришли мы на Новый Арбат в кафе «Валдай». Кафе огромное, ну как поле столиками уставленное. Мы один заняли, бумаги разложили. Сидим. К нам официантка за заказом.

- Вам что? - говорит и на бумаги ошарашено смотрит.

Анька ей так недовольно, мол, чего отвлекает:

- Ну, принесите нам по чашечке кофе.

И мы опять в работу углубились. Анька говорит, я пишу, у нас так бойко дело пошло.

- Вот, что значит атмосфера, - говорит Анька.

Я смотрю, она раскраснелась. Глаза из-под очков сверкают. А я пишу. Анька у нас за главного. Она всему фундамент находит. Она и английский хорошо знает и читает много, а я в литературную форму всё облекаю. Уже поздно стало. Вижу за стеклянными стенами кафе темно совсем. Нам официантка уже три раза кофе принесла. А мы всё пишем. С соседних столиков люди на нас с интересом смотрят. А мы всё пишем себе. Чувствуя огромную разницу. Они-то едят себе просто, а мы-то творчеством занимаемся. Разница же огромная. Наконец, Анька, блестя очками, сказала:

- По-моему получилось. Я дома перепечатаю.

Собрали мы свои листочки, за кофе расплатились и вышли на улицу.

- Ну, скажу я тебе, совсем другое ощущение, - говорит Анька, - всё в другом свете видится.

Я ей:

- Да, теперь такая наполненность во всём.

А фонари на Новом Арбате сияют. Вокруг них ореол в морозном воздухе из мельчайших искринок стоит, проспект снежком белым посыпан, реклама светом играет, переливается и такая лёгкость над всем эти парит.

- Давай, - говорит Анька, - теперь всегда в кафе писать.

- Давай, - говорю.

И стали мы с ней соавторами. Материал в «Вечёрке» приняли и повесили на доску лучших материалов. Дело у нас пошло. Где мы только не сотрудничали. Заметки наши под двумя подписями печатались чуть ли не во всей центральной прессе.

Первым терпение лопнуло у нашего профессора по зарубежному кино. Говорит нам:

- Ваши курсовые работы я не приму. И поставлю вопрос ребром. Или учёба или статейки эти ваши никудышные.

Анька мне:

- Да он просто завидует. Сам напечатал в каком-то лохматом брошюру и профессор с тех пор.

Я говорю:

- Так он же нас выгонит.

Переписали мы работы, сдали ему и пообещали, что больше нигде печататься не будем, пока институт не закончим.

А сами пришли как всегда в кафе. В этот раз на Чистых прудах. Сидим, думаем.

- Выход есть, - говорит Анька, - возьмём псевдоним и все дела.

Стали псевдоним придумывать. Анька говорит:

- Елена Звёздная или лучше Александра Оболенская.

Я говорю:

- У нас на Петровке дворник был - Фёдор Егоров.

Ну, Анька согласилась. А вечером у нас как раз встреча с Фабри, венгерским классиком. Сидим мы у него в номере. Он с острым носом в очках, Анька с острым носом в очках и я посередине. Он говорит, Анька ахает, я записываю. Хорошее получилось интервью. Отнесли мы его в «Литературную газету».

А через две недели на занятиях по зарубежному кино профессор наставительно сказал нам с Анькой:

- Это хорошо, что вы перестали мелькать со своими заметками. Прежде чем лезть в прессу, надо вам вот здесь поучиться, и тогда, может быть, у вас получится такой хороший объёмный материал как сегодня в «Литературной газете» у Фёдора Егорова. Советую почитать!

 

Сон, или повесть о первой любви

Мне часто сон снится. Стою я в полисаднике среди цветов. В своём детском платье, которое я любила - ярко-васильковое с цветочками - и поливаю из большой алюминиевой лейки. Жужжат мохнатые шмели и всё вокруг пронизано солнечными лучами. Вдруг откуда ни возьмись, прилетает большая красивая бабочка махаон, какие я видела потом уже на Дальнем Востоке. Садится на цветок, обхватив мохнатыми лапками тонкий стебелёк. Качается на стебельке бабочка, просвечивают на солнышке розовые прозрачные лепестки цветов.

И я вспоминаю: мы приехали в этот новый дом из Кубинки. Запах свежего дерева, недавно струганного, олифы и краски для меня, как запах праздника. Мама вещи распаковывает, братишка рядом машинку по свежекрашенному полу катает, а я накинула сверху свою синюю кофточку и пошла по улице. Улица из таких же финских домиков, как наш, состоит. И ещё не заселены многие. И деревьев около домов нет, не посажены. Всё как на ладони. А такое чувство, будто ты уходишь в синь, в плотность вечера, и щемит в груди от избыточного счастья твоего сиюминутного существования.

Навстречу мальчишка на велосипеде. Остановился, спрашивает: «Это вы сегодня приехали?» «Мы», - говорю. «А мы тут живём», - и на такой же домик, как наш, показывает. Развернул велосипед и пошёл рядом со мной дальше по новой этой улице - утрамбованный рыжий суглинок под ногами. Солнце уже к закату клонится. Высвечивает своими длинными предзакатными лучами свежий, невысокий рыжеватый штакетник вокруг домиков. Идём мы с этим мальчишкой по безлюдной новенькой, ещё почти и незаселённой улице и кажется впереди столько! Синь неизвестности, точно свежим ветром, охватывает меня и мурашками заползает за шиворот синей кофточки.

В Луховицах я и пошла первый раз в школу. Школа была бревенчатая, двухэтажная. Брёвна уже коричневые от старости. И все ходили, кто, в чём может. Марья Михайловна посадила меня с девочкой Ларисой за парту. А сзади меня оказался этот мальчишка, с которым на днях познакомилась на улице. И почему он меня сразу дёрнул за косу? Марья Михайловна была очень доброй и всё прощала, это я узнала потом уже. А тут вдруг рассердилась, говорит: «Бурмистров, выйди из класса!» Он из класса вышел, конечно, и после этого мы с ним поссорились. Ну, поссорились и поссорились. Мне-то что до него. Вон у меня в новом классе сколько народа. А домой иду, меня мама с братишкой маленьким встречает. Мама и не волнуется даже. Уверена, что всё у меня в школе нормально. Хотя я в первом классе не училась, она со мной весь год сама занималась. И тут я прямо во второй пошла. Марья Михайловна маме сразу почти сказала - считает она у вас хорошо.

Потом стала я сама домой из школы ходить. Утром мне из дому мама бутерброды с собой даст. А я - не ем, берегу. Дорога из школы длинная. Сначала надо деревню пройти: старые домики, но ухоженные, вокруг садики с невысокими заборами. Деревьев много. Уже яблок на ветвях не осталось, всё собрали, да и листья пооблетели кое-где. Потом по мостику над речкой узенькой, потом рощица небольшая.

Иду я своей дорогой обычно и обязательно одну собаку встречу - рыжая, пушистая, а глаза как у лисы - зелёные. Она своим пушистым хвостом-колечком издали уже мне машет. Ну, я ей бутерброд - она за мной. Потом к тому месту, где мы с ней встречались, ещё две собачки прибегать стали. Стоят, меня на бугорке ждут. Я между ними весь завтрак разделю. Они - за мной, до самого дома почти.

А тут как-то прислали мне на уроке записку: «Если не будешь со мной дружить, побью». И подпись: «Бурмистров». После уроков подходит, я ему и говорю: «Насильно не дружат». Надела пальто и пошла. Иду себе, как всегда собаки меня ждут. Ко мне кинулись радостно. А он, видимо, решил, что защищать надо, как их разгонит. Я ему: «Ты что, это мои собаки!» А он: «Так много своих собак не бывает». Я ему говорю: «Смотри». Позвала, они ко мне подошли, а самая моя главная - рыжая на него зарычала и стоит ждет, чтобы он ушёл. Я ей: «Свой, свой, он свой». Он к ней руку протянул, она его и цапнула. Сильно цапнула. Я говорю: «Пошли быстрей к нам, руку перевяжем». Мы прибежали. Мама спрашивает: «Как так получилось?» Я говорю: «Собака его укусила знакомая». Мама ему руку помазала, перевязала и говорит: «Пойдём, я тебя домой отведу». И мы пошли к нему домой все вместе: моя мама, мой младший братишка и я с Бурмистровым.

Мама у него высокая оказалась женщина, строгая, говорит: «Допрыгался». И поехала с ним в поликлинику на автобусе. На следующий день приходит он в школу, отозвал меня в сторону, говорит: «Зря вы меня домой отвели - мне теперь тридцать уколов будут делать от этой собаки». Я ему: «Зачем?» Он говорит: «Положено. Собака не проверенная». Я говорю: «Давай проверим». После уроков рыжая ко мне подошла, на него уже не рычит, свою вину чувствует. Я ей полбутерброда отдала, думаю, как её отвести проверяться-то? И решила ошейник ей сделать. Сделала ошейник дома из тряпочки, привязала к нему верёвку потолще, как поводок. На следующий день говорю Бурмистрову: «Пойдем за рыжей, ты только издали стой». Ну, она подошла. Я ей побольше кусок дала. Руку протянула ошейник одеть, а она - нет. Вся ощерилась. Не даёт. Я ей ещё поесть дала. Тут ещё три собаки прибежали. Двух знаю, а одна незнакомая. Эта рыжая, моя старая знакомая, поела и отскочила, на ошейник смотрит. Я-то к ней протянула руку, пробую надеть. А новенькая меня - хвать и бегом. Стою, не знаю что делать. Цапнула она меня так, что сквозь варежку достала. Сашка Бурмистров с бугра спустился. И так кисло-кисло говорит: «Ну, вот, теперь тебе тоже придётся уколы делать».

Стали нас наши мамы по очереди на уколы водить. А Марья Михайловна нас с Сашкой за одну парту пересадила. У неё такой метод - чтоб те, кто ссорится, друг друга получше узнали. А мы и не ссоримся уже. Сашка к нам каждый день приходит. Мы вместе по округе шляемся. Он с моим братиком играет. У него-то братика не было. А когда нам уколы делать перестали, пришёл Сашка, а у нас дома - маленький щеночек. Папа мне привёз щенка овчарки из питомника воинской части.

Вечером приехал, усталый, достал из-за пазухи. Поставил на пол в большой пустой комнате. У нас одна холодная комната была, в ней не топили - больно большая. И говорит: «Ухаживать придётся. Но это твоя собака. На тебе и ответственность».

Стала я за щенком ходить. Ну, что, собственно. В основном, лужи подтирать. Готовила еду ему все равно мама. Сашка Бурмистров прилип к нему просто. Говорит: «Вот увидишь, у меня тоже будет». Через день приходит его мама к нам, говорит: «Где тут у вас щеночек? Хочу на него посмотреть. Саша такую же просит. Ой! - говорит, - дак она же овчарка!» «Овчарка, - говорю, - Дик зовут». А щенок ещё маленький, а уже с характером, на неё уставился и ни с места. Она посидела на табуретке, комнату нашу большую пустую оглядела, головой покачала, вздохнула и говорит: «Я с детства собак боюсь, и Машка боится, да и грязи от них много». Встала она и пошла. А у них дома везде коврики постелены, я же видела. А Машка - коза это её любимица.

Ну, Дик подрастает помаленьку. Уже папа или мама ему целую кастрюлю варят. И он терпеливо ждёт, когда остынет. Снег выпал. Мы Дика в санки запрягаем. Сашка с нами целый день около Дика во дворе бегает. И я что-то не слышу, чтобы у него собака появилась. Сашка говорит: надо его учить, чтоб искать умел. Папа мне книгу привёз. И стали мы Дика учить искать. Покажем тряпочку, дадим понюхать, а потом он ищет. Найдёт - кусок сахара даём.

В школе у Сашки все тетради собаками изрисованы. И все на Дика похожи. Марья Михайловна к парте подойдёт, тетрадку посмотрит. И говорит: «Что же ты, Саша, собаку вместо упражнения рисуешь?» Погладит по голове. Тогда только Бурмистров её слушать начинает. Ну, думаю, как же сделать, чтобы ему собаку мать разрешила завести. И придумала. На перемене говорю: «Сашка, давай мы козу вашу спрячем, а Дик найдет?» Бурмистров на меня посмотрел, вижу по глазам, испугался прямо. А потом думал, думал и решился. Идём домой. Он-то ближе живёт. Говорит: «Где ж мы её спрячем?»

Ну, через пару дней его мать пошла в магазин. Мы козу из сарая вывели и в рощицу. Она упирается и с перепугу весь путь помётом пометила. Я в роще с козой. А Сашка снегом путь наш засыпает. Козу привязали. Сашка домой пошёл. А я за Диком сбегала и около рощицы с ним на поводке гуляю. Чтоб её и вправду никто не увёл. Вижу издали, рощица ж на пригорке, Сашкина мать торопится и Бурмистров с ней. Тут она меня увидела и ко мне повернула. Подошли они, Сашкина мать и говорит: «Козу у меня увели. Сашка говорит, ваш Дик найти может. Помогите мне Машку найти. Я только на час и отлучилась. Она недалеко где-нибудь». Я ей: «Не знаю, не знаю, - говорю, - нужно что-нибудь, чтоб козой пахло». Сашка мне: «Вот, это подстилка Машкина». Мы Дику подстилку под нос. Сашка на мать посмотрел и говорит торжественно: «Искать!» Дик так обрадовался почему-то и бегом в рощицу. Мы за ним, Сашкина мать запыхалась, в сугробы проваливается, а тоже не останавливается. Очень уж козу любит.

Привёл Дик к козе. Та Дика увидела и не испугалась. Мать Сашки это больше всего удивило. «Моя ты дорогая», - начала её обнимать. Взяла козу, такой довольной я её ни разу не видела. Пришли мы к ним домой. Она покормила козочку. Ещё раз погладила и говорит: «Ладно, будет тебе собака». Мы с Сашкой переглянулись. А она вдруг нахмурилась и, задумавшись, говорит: «Как же это Машка в роще-то очутилась?»

А всё-таки дня через два пришел Сашка к нам с пушистым щенком, толстым неповоротливым. Поставил на пол в нашей холодной комнате. Тот сразу лужу пустил. Дик к нему подошёл, обнюхал, но он же старший теперь. А умные собаки никогда маленьких не трогают.

А Сашкин пёс быстро вырос. И превратился в большого рыжего пса. Мать Сашкина его полюбила и, когда летом ходила с козой, его с собой обязательно брала. А мы вскоре уехали, потому что папу перевели в другую часть.

Тайна

Она его так любила. Ещё бы, он был таким необыкновенным. Ну, во-первых, красивым. Ей казалось настолько, что она просто не могла смотреть в его сторону: высокий, с гордой головой, широкоплечий, уверенный.

Их познакомила подруга. Она пришла к ней, и тут приехал он с женой, он был дружен с мужем подруги. Как весело было в тот вечер. Она давно так не веселилась. И так легко. Он ей понравился сразу. Казалось, большая пропасть разделяет его и толстую неповоротливую женщину, с которой он приехал. Возможно, та и была в молодости хорошенькой, мелкие черты лица, улыбчивый взгляд, но, конечно, сразу видно: они не пара.

Лариса сидела, задумавшись на кухне. На плите закипел чайник. Она подошла, выключила газ, налила себе кипятку в стакан, добавив из старого с отбитым носиком чайничка заварки. И стала размешивать позолоченной ложечкой сахар, она любила сладкий чай. Ложечка, в густо заваренном чае, сверкая, разгоняла чаинки и они, покружив, оседали на дно. Да, надо здесь всё менять, оглядела она свою кухню.

Сегодня ей всё не нравилось с утра. И она думала о том, какая же она была дура. Он ведь так и не узнал, что она его любит. Столько лет! И подруга не знает тоже. Хотя она бывала и у него дома. И не один раз, когда подруга с мужем выбирались к нему в гости, она ездила с ними. Он жил недалеко от Тверской, в большой квартире с этой своей толстой нерасторопной женой. Она, в общем-то, ничего тётка, смешливая и выпить, чувствуется, любила. Но совсем не такая была нужна ему. Лариса это чувствовала, чувствовала его настроение, желания, угадывала мысли даже на расстоянии. Вот в один из приездов она заметила: ему было неприятно, когда подшучивали над его первой публикацией в журнале. Он талантлив необычайно, разве можно этого было не разглядеть. Она это поняла сразу, как только прочла напечатанное. Потом они ездили к нему втроём, когда у него вышла первая книжка. Шкаф в большой гостиной был забит этими книгами. Он подарил и ей с надписью, но ей кажется, всё равно тотчас же забыл. Да как запомнить? У него столько друзей. Тогда обмывать эту первую книгу приехал даже Евгеньев, модный режиссёр, и сам Табанин с супругой, снявшийся недавно в популярном фильме.

Она согнала мяукающего кота с буфета, и чтобы он не обижался, налила ему в его блюдечко, стоящее у холодильника, молоко. Раньше она кошек любила. У неё их было четыре. А теперь соседка двух в деревню отвезла. Ей и двух сейчас много. Что-то последнее время она совсем стала на себя непохожа. Всё раздражает. Лариса включила телевизор. Там шёл «Клуб кинопутешествий». И она вспомнила, как поехала отдыхать в Коктебель, узнав, что он там будет. Сняла комнату неподалёку от Дома творчества писателей.

Она была уверена, что он всё знает, он чувствует, как она его любит, но он же женат. И всё дело в этом. Она успела немного загореть даже к тому времени, когда встретила его. Он шёл прямо на неё под руку с высокой, худой женщиной. Он видел её, он, конечно же, она уверена, узнал, и она застенчиво потупила взгляд, когда они проходили мимо. В её голове мысли смешались невообразимым образом. Как? А где же эта толстенькая неповоротливая жена?

На следующий день она встретила их снова. Он шёл сияющий, легкий, что-то говорил, а рядом с ним шла та женщина и смеялась. Она тогда свернула с дороги, чтобы не сталкиваться с ними. И шла, ей казалось, долго чувствуя его взгляд, подчёркнуто плавно и женственно. Так продолжалось весь её отпуск. Она отмечала про себя, что эта худая и длинная держится рядом с ним всё независимей, и даже отпустила чёлку. Загорела и стала более привлекательна. А он смотрел всё влюблённее. Наверняка, она, эта длинная, берёт верх над ним, - ревниво думала Лариса. И не могла понять: как же так, он же знает, что здесь я, и должен чувствовать, как он мне дорог. У нас с ним такая близкая внутренняя связь. Когда она видела его на тропинках Коктебеля, опускала голову и шла дальше в полной уверенности, что он провожает её взглядом. Она с ним сталкивалась постоянно, совершенно не прикладывая к этому усилия, так получалось. Иногда увидев его, она пряталась за дерево или за стенку дома, уверенная, что он ищет её взглядом. И то, что он почти всегда теперь шёл рядом с этой новой женщиной, она совершенно не принимала во внимание.

Вечерами бродила по берегу. Пахнущий морскими водорослями ветер гнал мелкие волны, а она думала о своей сегодняшней встрече, как он посмотрел на неё, как проводил взглядом. Хотя она ни разу так и не смогла посмотреть ему в глаза. И иногда издали сворачивала с дороги, на которой могла бы его встретить.

Он к тому времени стал модным автором. И вернувшись в Москву, в одной из газет она, наткнувшись на интервью с ним, была сражена его предательством. Он сообщал, что только что женился. Она тогда на две недели была выбита из привычного ритма. Не пошла на работу, взяла бюллетень и две недели не подходила к телефону. Приезжала сестра. Её старшая сестра всегда знала, что делать и как поступать. Но в этот раз даже она была сбита с толку, потому что не понимала, в чём дело. Сестра преподавала культурологию в медицинском. «Давай, может, я тебя запишу на обследование», - растерянно предлагала сестра.

На работу Лариса вышла уже совсем другим человеком. Как ей казалось: сухим и чёрствым. Больше никому и ни во что не верила. Именно тогда отдала своих двух кошек. Нет, теперь она будет жить по другим законам. Существуют только действия, дела.

Лариса работала с утра до вечера. В свободное время переводила. Опубликовала много статей, защитила диссертацию. Столько энергии освободилось, когда она перестала мечтать. Со своей подругой, у которой она познакомилась с ним, почти не виделась. Да, - вдруг вспомнила Лариса, - у неё же, кажется, юбилей свадьбы. Надо всё-таки позвонить. И пошла в коридор к телефону. Телефон стоял на табуретке. Она скользнула взглядом по стопке старых газет, подумала, надо всё выбросить, и набрала номер. Подруга ей вроде бы обрадовалась: « Всё верно. Приходи, завтра мы отмечаем. Спасибо, что вспомнила».

Лариса приехала к ним с цветами, купленными в переходе: большущий дорогой букет с крупными, похожими на подсолнухи цветами из Голландии в блестящей обертке. Подруга, конечно, постарела, подумала она, но, расцеловав, сказала: «Ты не меняешься». Та же квартирка, малогабаритная двушка, её муж - она бы его не узнала, уже с бородой, в которой блестит седина. Стол был накрыт. Незнакомая пара, сидя в уголке, рассматривала какую-то толстую книгу. Подруга представила их. И тут в комнату вошёл он. Лицо почти не изменилось, только взгляд стал неподвижным. Опираясь на палку, он дошёл до стула. И с облегчением уселся. «Вот моя школьная подруга Лариса», - сказала хозяйка. Он поднял на Ларису глаза, улыбнувшись, взял её руку и, поцеловав, сказал: «Очень приятно. Какое у вас удивительное лицо. Мне кажется, я вас давно очень хорошо и близко знаю». «Так вы же знакомы, знакомы, это не удивительно!» - смеясь, всплеснула руками хозяйка. «Вот как, я что-то не припомню», - медленно сказал он, не спуская с Ларисы взгляд. Ей от этого холодного изучающего взгляда стало не по себе. Ей захотелось как маленькой, как в детстве, убежать, спрятаться. «Или сейчас, или никогда», - вдруг как будто скомандовал чей-то голос. Она вздрогнула и сказала: «Интересно, а что вы можете припомнить? Что может припомнить писатель, если он жил жизнью своих персонажей и не обращал внимания на то, как живёт сам».

Парочка в углу продолжала разглядывать что-то в книге. Хозяйка убежала на кухню. А он как-то болезненно оживился: «Что вы имеете в виду?» - спросил он. «Вас, - сказала она. - Любили ли вы когда-нибудь, любил ли вас кто-нибудь больше жизни? Счастливы ли вы? Сделали ли вы счастливым хоть одного человека в жизни, хоть одну женщину?» «Я жил не лучше и не хуже других», - сказал писатель. «Жил... - повторила она. - Значит всё уже в прошедшем времени?» Он повертел в руке палку, то ли собираясь встать, то ли решаясь что-то ответить.

В комнату заглянула хозяйка и радостно выкрикнула: «Сейчас придут Михайловы и начнём!» Почему-то это подхлестнуло Ларису, и почти зло она сказала: «Давайте поедем с вами в Коктебель». «Коктебель?» - переспросил он.

«Да, - сказала она, - мне почему-то кажется, что если я не пройду с вами берегом моря, вы будете говорить глупости, а я громко смеяться, жизнь моя будет не полной». «А какой сейчас месяц?» - вдруг спросил он.

«Осень», - сказала Лариса. Он о чём-то задумался, а потом сказал: «Да, осенью я там ещё никогда не был...»

< Предыдущая		Следующая >