Литературная учеба

ЛУ №5/2009

Рубрика "Субъектив"

Ольга Медведева

История одного безумия

В третьем номере «Нового мира» за этот год вышел роман «Больная» прозаика и критика Василины Орловой. Ещё до появления романа в печати Орлова в своих интервью не раз упоминала о работе над произведением, в котором затрагивается тема человеческого безумия. Этот интерес она называет естественным, «ведь речь идёт о таких состояниях сознания, которые всегда сопровождают человека, особенно если ему кажется, что он далёк от них как никогда»¹. В «Больной» как раз предпринята попытка сублимировать и интерпретировать эту проблему глазами главной героини.

Отказываясь от чёткого сюжета, выстроенных образов, определённой лёгкости и чувства юмора, свойственных её более ранним произведениям («Голос тонкой тишины», «Бульдозер», «Стать женщиной не позднее понедельника»), Василина Орлова смещает акценты в сторону саморефлексии и самокопания. От феерии, бутафории и сатиры, весьма симпатичных в её исполнении, она переходит к дневниковости, блоговости — препарируя, вероятно, собственный опыт этой «горемычной жизни» (по выражению одного из персонажей романа «Больная»). Начиная с романа «Пустыня», Орлова использует метод короткого монтажа и рваной съёмки, с соответствующим изобилием второстепенных персонажей, многим из которых отводится лишь разовое появление на сцене. Позже эта тенденция развивается в повестях «Трапеза богомола», «Здешние». В эту же категорию попадает и роман «Больная». Несмотря на то что книга названа романом, привычного романного сюжета здесь нет. Её героине свойственно калейдоскопное восприятие мира, когда картина, не успев оформиться в единое целое, тут же рассыпается на мелкие части. Фрагментарность, обрывочность, нервная неровность — черты авторского стиля, отражающие способ современного мышления. Глубина, возможно, угадывается, но не прорисовывается, многое не досказывается — Орлова оставляет необъятные просторы для интерпретации. За этим кроется изрядная доля авторского самолюбования — отказываясь от необходимых пояснений, писатель тем самым дает понять, что рассчитывает на узнавание, приобщая сюжет своего творения к «бродячим».

Можно сказать, Орлова отказывается практически от всех приёмов, призванных сделать занимательными даже посредственное чтиво, и предаётся экспериментам с запечатлением на бумаге (вернее, в компьютерном файле) роящихся в сознании мыслеформ, просто фиксируя, сливая в одно, не слишком заботясь о внешнем виде текста. Автор создаёт видимость отсутствия работы с рукописью, при тщательной маскировке затраченных усилий демонстрируя читателю девственно чистый поток сознания, не испорченный скрупулезной правкой и отсевом лишнего. Ведущая рубрики типа «Как сохранить супружескую любовь» некоего глянцевого женского журнала поделилась опытом: мол, ежеутренне встаю на сорок минут раньше мужа, чтобы нанести макияж, изображающий полное отсутствие макияжа, и лишь после этого являюсь пред любимые заспанные очи. Эта оговорка уместна и в описании творческого метода Орловой — чтобы чрезмерно чувствительный читатель не обиделся на пренебрежение писателя к своей обязанности сделать книгу интересной, ну или хотя бы логически выстроенной. 

О безумии как таковом в романе говорится мало. Автор уходит от определения существенного момента: или сознание героини расщеплено надвое (норма и отклонение от нормы), и, попеременно пребывая то в одном, то в другом, она фиксирует эти изменения; или же героиня постоянно пребывает «по ту сторону», и её измышления — это нескончаемый «бред сумасшедшего». К примеру, чешский режиссёр Ян Шванкмайер в своём аллегоричном фильме «Безумие» изобразил сумасшедший дом как репрезентативную декорацию современного мира, соединив реалии сегодняшнего дня и исторические. Или фильм «Паук» канадского режиссёра Дэвида Кроненберга, герой которого после двадцати лет в доме умалишённых копается в паутине воспоминаний, опутавших его воспалённый разум. У Орловой же речь идёт скорее о больном издёрганном сознании современного молодого поколения, вернее определённой его части. Она выстраивает параллель между миром «нормальных» людей того социального среза, где обитает главная героиня, и миром людей «ненормальных», то есть пациентами психиатрической больницы. Орлова уже успешно помещала в «психушку» героиню своей повести «Трапеза богомола», помешанную на взрывах в метро, бомбах и террористах, и теперь продолжает эту тему.

Но всё же следует разобраться, почему автор позиционирует свой роман как песнь безумию, тому пограничному состоянию человеческой психики, при котором затруднено нормальное социальное функционирование. В одном из интервью она обозначает: «Ситуация такова, что всякое проявление душевной нормы — устоявшегося понятия того, как человек должен себя вести, — претерпевает сейчас значительные изменения»². В этом есть ответ вскользь на вопрос о выборе темы. Сегодня обществу нужен активный, сильный, пассионарный герой своего времени. Не человек, тонко и изысканно воспринимающий мир. А человек, который способен с этим миром что-то делать, даже лепить его. Или пребывать в иллюзии своего воздействия и значимости.

Если нет возможности сделать так, чтобы тебя заметил весь мир (или, сужая рамки: страна, город), пусть заметят хотя бы ближние — каждому своё (совсем сужая рамки). Главное — промелькнуть на небосклоне. Каждая мало-мальски «звезда» норовит срочно пригласить журналистов в свои апартаменты, дабы продемонстрировать дизайнерский интерьер и ломящийся от одежды гардероб. Или хотя бы поместить своё имя в колонке светской хроники с известием о приобретении нового авто, платья и рождения отпрыска с точным указанием роста и веса. Или же «откровенное интервью» о сложном периоде жизни, благополучно преодолённом с завидной стойкостью. Можно, разумеется, дать язвительный совет «не нравится — не смотри», но это ненамного лучше, чем сказать «не нравится дышать загазованным воздухом — не дыши». Такова атмосфера, свойство которой — заполнять всё имеющееся пространство. Все мы, так или иначе, ею отравлены.

И в этой атмосфере вещизма, непрекращающегося праздника без повода и высокого тонуса душевное состояние человека, похоже, никого не интересует. Речь даже не идёт о посторонних, а в первую очередь о близких людях. Дело не в нежелании, а в неспособности понять, принять, посочувствовать. Скудость знаний о самом себе при гигабайтах вливаемой в сознание информации. Современный массовый человек (речь не идёт о «высоких» исключениях, лишь подтверждающих правило) ориентирован на удовлетворение своих в основном телесных потребностей, которые незамысловаты. Индустрия производства товаров работает денно и нощно. Совладать с соблазнами профессиональной рекламы и зазывал (в их роли, естественно, знакомые всё лица, увещевающие с голубых экранов и страниц прессы), в которые вложены миллиарды — задача, достойная супермена. Универсальное противоядие против абсолютно всех душевных потрясений — сходить/съездить/сгонять/развеяться. Но иногда такой подход не помогает. Редко, но случается. Главной героине романа «Больная» Валентине Ивановой как раз не помогает. Она другая.

В «Больной» не звучат мотивы изгойства, «лишнего человека» или эскапизма. Героиня вполне социально «сориентирована», у неё: чуть-чуть друзей, несколько приятелей и много знакомых. Она посещает выставки, рестораны и квартиру своей подруги Лотты Мощенской. Автор вообще не даёт характеристик главной героине, изображая её сквозь призму поступков и изречений других людей. Лотта — андеграундная художница, которая занимается к тому же звукорежиссурой и шьёт кукол. Никто никогда не видел Лоттиных работ, но никто никогда не ставил под сомнение её многочисленные таланты. Вводя читателя в заблуждение, в начале романа Орлова выводит на первый план художницу. О Валентине известно лишь то, что она — одна из Лоттиных подруг, используемых ею с пролетарской беспощадностью в качестве утилизатора надоевших возлюбленных. Впрочем, попытки использования Валентины безуспешны: она грустна, горда и на момент действия романа одинока. Всё та же Лотта время от времени впадает в отчаянные эмоции:

«— Я вообще. Ничего. Не хочу знать. Об этой. Стране. Стране неудачников, пьяниц, воров и тупиц! Здесь ничего нельзя сделать красиво. Мужчины не умеют любить, женщины не умеют отдаться — здесь не едят, не целуются и не курят как надо! Не понимаю только одного — почему я до сих пор не свалила отсюда»³.

Но это чистой воды рисовка. Художница вполне счастлива, ведёт активный образ жизни в маленьком городе Москве, где «все и каждый друг друга знают»⁴. Как и положено нормированной даме её лет, Лотта одержима разнообразными идеями, порой противоречивыми. Пока человек преисполнен желаниями доступного, осуществимого масштаба, можно о нём не беспокоиться. 

«— А как ты думаешь, я могла бы выйти замуж? — вдруг тихо спросила Лотта, приблизясь. — Родить ребенка...

— Ну могла бы, — осторожно произнесла Валентина. — А зачем тебе?

— Надоело. Хочется новенького»⁵.

А Валентина, с её перманентной последовательной тоской и мечтами о высоком, попадает в «психушку». И довело её «до ручки» отнюдь не отсутствие желаний, а их заведомая невыполнимость. Спасти мир — это не то, что купить новый сотовый.

На фоне своей «продвинутой» подруги Валентина выглядит особенно «задвинуто», рефлексируя по поводу бомжа, лежащего в куче тряпья, источающего тошнотворный запах. Она не может смириться с фактом, что «человек сидит на бетонном полу». Протянутое «что нашлось в карманах», мгновенно исчезнувшее в тёмной руке с синими ногтями, — компенсация самой себе за чувство стыда и горечи, вызванное очередным припадком осознания жестокости устройства этого мира, где людям полагается быть братьями.

Тема отделённости, одиночества, ощущения себя словно в пустыне посреди мегаполиса и людского потока затронута Орловой в романе «Пустыня». Но в «Пустыне» героиня находит душеспасительный громоотвод в виде ноутбука, которому изливает свои переживания. Машина хороша уже тем, что не перебивает и не задаёт лишних вопросов. Если в «Пустыне» одиночество героини имеет вполне осязаемые причины в виде развода с мужем, то одиночество Валентины Ивановой — экзистенциальное. Как результат такого одиночества — искусственно созданная пограничная ситуация, которая выражается в попытке суицида героини с дальнейшим пребыванием её в психиатрической больнице. 

«— Нет, я, извини, лучше домой, — ответила Валентина.

— Как хочешь, — буркнул Иван. — А ты не боишься возвращаться домой одна?

— А чего мне бояться?

— Сама знаешь чего. Могут напасть. Мало ли.

— Не боюсь.

— Вот больная».

А вот и симптом. В первый раз в тексте в адрес Валентины появляется определение «больная». И примечательно, что этот «комплимент» исходит из уст её нового знакомого, почти поклонника, модернового парня по имени Жано (по паспорту Иван, но, перефраз: плох тот Иван, что сегодня не Жано). И, собственно, за что обозвал? За то, что отказалась провести ночь в квартире вторично увиденного юноши. Да уж, симптом.

Главная героиня повести Орловой «Бульдозер» Елена Птах, молодая школьная учительница, возмущена современным искусством, его абсурдностью и уродством. Получив неожиданную возможность сказать своё веское слово («Девочка хороша, слов нет. Но больше сгодилась бы для другого... Несёт отсебятину о том, в чем ни уха, ни рыла»⁶), Елена устраивает торжественный марш по Москве, возглавленный ею же, верхом на бульдозере, призванном символически уничтожить старое и прогнившее. «Долой конъ­юнктуру! Да здравствует свежесть и вечная новизна старых идей о добре, справедливости и правде!..»⁷ — хохотала революционная Елена Птах, сидя на бульдозере, и марш двинулся по Моховой. Оптимистично, феерично и наивно.

«Больная» же Валентина Иванова выбирает иную форму протеста против пошлости обывательской жизни, впадая в лёгкое безумие и оказываясь на больничной койке. Причём больница со всеми её наволочками в пятнах/не дозваться санитарок/тапочки прячь под матрас (чтобы не украли) оказывается продолжением всё той же обыденности, от которой героиня стремится уйти. Тягучие описания стационарных будней («Феназепам, циклодол, аминазин. И был вечер. Аминазин, циклодол, феназепам. И было утро»⁸) перемежаются с воспоминаниями о «той» жизни. Прошлогодняя поездка в Черниговскую губернию к родственникам, сеновал — «золотая колючая солома в струях пыли»⁹, ромашки, васильки, гарный хлопец Арсений, звучно завывающий песни на украинском языке. Недавно сообщили, что Арсений утонул в реке. Ещё одно воспоминание — Сергей: около сорока, без переднего верхнего зуба, разведённый, с самыми серьёзными намерениями. Он долго «разводил» Валентину на любовь, но когда «всё произошло», серьёзные намерения как-то быстро сошли на нет.

Сцена посещения «больной» друзьями является кульминационной. Кульминация выражена — сообразно манере повествования — в эмоциональном ступоре, охватившем героев. Трагедия отчуждения выявляется в момент вынужденного пересечения представителей «нормального» и «ненормального» миров. Причём именно «нормальный» мир эгоистично равнодушен ко всему, что не вписывается в его антураж.  В отчаянии от одиночества и ненужности героиня делает попытку воссоединиться с Сергеем, но тот приходит в больницу лишь затем, чтобы объявить об окончательном разрыве. Таким образом, проблема романа, позиционированная автором как трагедия безумия, сводится больше к проблеме одинокости и разъединённости, как ни странно, гораздо более актуальной в век скоростного преодоления пространства и времени.

Если выстроить события, происходящие в личной, социальной и духовной жизни Валентины Ивановой в один ряд, то получится натуральная заупокойная месса. Но ведь это реальная жизнь, намертво привязанная к своему времени и месту действия. А некоторая неразбериха, творящаяся в тексте, — это, наверное, маленькая месть автора от имени своей героини читателю, который, являясь неотъемлемой частью социума, так или иначе, причастен к её трагедии одиночества. В мире, где все люди, как известно, братья.