Литературная учеба

ЛУ №5/2009

Рубрика "PERSONA GRATA"

Валентин Курбатов

«Литература возвращается к своему естественному служению...»

Беседа

29 сентября исполняется 70 лет старейшему члену редакционной коллегии «Литературной учебы», лауреату Горьковской литературной премии за 2008 год, известному всей читающей России критику и литературоведу Валентину Курбатову. Поздравляя нашего юбиляра, желая ему крепкого здоровья и активного творческого долголетия, редакция «ЛУ» особенно подчёркивает своё глубокое уважение к его благополезным трудам. Дружба и сотрудничество личности столь высоких нравственных качеств и твёрдо отстаиваемых эстетических принципов является для нас большой честью.

 Накануне юбилея редакция обратилась к Валентину Яковлевичу не только с поздравлениями, но и с вопросами.

— Валентин Яковлевич, изменилось ли в последнее десятилетие Ваше понимание отечественных писателей и русской литературы в целом, классической и современной?

— Оно меняется, как меняется жизнь, и остаётся недвижно, как жизнь. Меняются оттенки дня, «времена года» в литературе, а существо человека —  всё то же, что при Платоне и Эсхиле, при Катулле и Сафо, как любовь, одиночество, старость.  Разве что классика уже устала надеяться  устыдить нас своей покойной ясностью и бережностью к человеку. Мы всё бегом, бегом. Иногда поневоле с улыбкой подумаешь: а остался ли ещё «тип» в литературе на муку и беду школьников, перечисляющих «типические черты» Печорина или Наташи Ростовой. Или как раз только «тип» и остался (ну, ты и тип!), а живой человек в его неисчерпаемой глубине (расскажи-ка в двух словах о Пьере Безухове или Катюше Масловой) навсегда ушёл, оставив читателю торопливые схемы, моментальную фотографию, где «всё как в жизни», но самой жизни нет как нет. Или просто время с каждым днём поспешнее, и у писателя как раз только и времени на моментальную фотографию, а надумай он вглядеться основательнее, то героя своего уж там, где взял, и не застанет — действительность унесла его в иную реальность и потребовала «другой пластики»? Однако, кажется, так было вчера и позавчера.

А в последнее время, может быть, обманывая себя, я всё отчётливее замечаю, что и нынешний писатель стал меньше бегать за временем, меньше соблазняться меняющимся платьем скороспелой реальности и глядит зорче и умнее. Как Пришвин, когда-то тоже много гонявшийся за человеком, однажды написал: «Когда я встал, — мир пошёл». Вот и нынешний писатель всё чаще останавливается, и мир послушно идёт перед ним. И классика, Бог даст, не в дальнем времени перестанет быть пугалом молодых, а станет матушкой и старшей сестрой.

— Вопреки устоявшейся примете в нынешнем году не август, а уже июль выдался катастрофическим, особенно для русской культуры. С интервалом в несколько дней ушли из жизни два крупных отечественных культурных деятеля — иркутский издатель Геннадий Сапронов и псковский реставратор Савва Ямщиков. Оба они были многообразно связаны с Вами. Чем стал для Вас их уход?

— Чем может быть уход? Горем и школой! С Саввой мы дружили без малого пятьдесят лет. С Геннадием последние лет двенадцать. Это было дружество счастливое, как всегда бывает счастливо дружество, связывающее общим деланием и общим пониманием мира. И всё казалось, что впереди этого дела больше. С Геннадием предполагалось несколько изданий, поиски новых имён и идей для литературных вечеров «Этим летом в Иркутске», новые экспедиции по Ангаре, а с Саввой  — большие бои за Псков, который оказался под угрозой расторопного равнодушия новых хозяев.

И оба были школой достоинства и духовной твёрдости — этих на глазах стареющих и уж, кажется, вот-вот готовых к списанию добродетелей. Перед ними нельзя было опускаться до потакания времени. И сама их смерть в полёте была последним уроком, как предельно надо жить и как стремительно уходить. Уходит сам тип таких людей, сложенных ещё помнящим себя русским пространством, его волей и силой. Мир мелеет на глазах, вырождаясь в частности и «примечания». А с ним дробится и сужается человек.

— В юбилейные для Вас дни многие издания пожелают узнать Ваше мнение по самому широкому кругу вопросов, но сегодняшнюю «Литературную учебу» пристально интересуют Ваши воспоминания о тех временах, когда Вы только начинали сотрудничать с нашим журналом. Какой запомнилась Вам «Литучеба» семидесятых—восьмидесятых, а затем и девяностых годов?

— Ну, в семидесятые-то я ещё  в «Литературной учебе» не печатался и даже, в общем, и видел нечасто — хватало бы сил управиться с «Новым миром», «Нашим современником», «Иностранной литературой», которые держали основу «процесса». А вот с конца восьмидесятых, когда я вошёл в редакционный совет, — да. Какой счастливый ужас вызвали тогда наши тиражи — к миллиону подкрадывались, некуда было складывать. Так жадно хотел слышать читатель евангельское слово (мы печатали новые переводы Четвероевангелия), словно журнал стал на краткое время церковью, и потом он ещё долго хорошо и крепко держал в публикациях религиозную мысль в её высших образцах. В этом он был последовательнее других, и читатель был благодарен. Но когда встала на ноги сама церковь и её издательские возможности, от нас уже требовалось нечто иное. А мы забуксовали, как забуксовало и само время. Никакие журналы не могли похвастаться в девяностые (особенно к концу этих лет) ни тиражами, ни твёрдыми идеями, ни ясностью мысли — «донашивали» старые репутации.

— В последнее время «Литературная учеба» меняется. Каким Вы видите будущее журнала и есть ли вообще, на Ваш взгляд, у сегодняшних периодических литературных изданий в нашей стране «бумажное» будущее?

— Война с Интернетом — дело неприятное, но неизбежное и при верном видении перспективное. «Бумажное слово» и «бумажное чтение» качественно отличны в законах восприятия и воздействия от слова экранного, которое к тому же тяготеет к немедленности контакта, провоцируя литературу забывать себя для сиюминутного диалога. Такой диалог может быть эффектен и блестящ, но он неизбежно «облегчает» и укорачивает мысль, сводя её к нуждам дня и часа. Когда журналы догадаются об этом, они перестанут суетиться и подольщаться к читателю, и он сразу увидит это и отблагодарит их за доверие ответным признанием.

— С этого года «Литучеба» вновь стала литературно-критическим изданием. Насколько оправдан, по-Вашему, такой поворот, такая переориентация журнала? Что примечательного, на Ваш взгляд, происходит в современной литературной критике? На какие имена и тенденции в ней следовало бы обратить внимание?

— Думаю, что журнал, возвратившись к «литературе» и к «учёбе», делает верный выбор.

Литература выравнивается, вспоминает себя и возвращается к своему естественному служению, не подменяя собой ни церковь, ни идеологические институты. Можно даже сказать, что она сегодня выходит в совершенно новую и ещё неотчетливую для себя сторону. То есть становится именно литературой, а не «помощницей» партии или замещением церкви, каковую роль она исполняла чуть не во всё девятнадцатое столетие. Она впервые вслушивается в слово в его «адамовом» первоначальном рождении, словно наново называет переменившийся мир, в котором прежние значения слов «хлябают» и не совпадают с границами новой реальности. Критика тоже пока распоряжается старыми приёмами и не попадает в шаг новому слову. И потому чаще отделывается обзорами, не пытаясь осмыслить этой на глазах творящейся перемены. Ну, может, и перемены эти не очень определились, а как проступят пояснее, тут критика их и назовёт.

— Обратимся к Вашей второй родине — Пскову. Что сегодня представляет собой культурная и, в частности, литературная жизнь города и окрестностей?

— Тут мы вполне дети своей страны. Что у всех, то и у нас. Большого богатства не нажили. Разве что мы повнимательнее к духовной стороне жизни. Когда воскресное  утро начинается со звона двух десятков колоколен (а мы, кажется, самый маленький из областных городов России с двумястами тысячами жителей), то естественно, что и слух у нас немного иной,  и камертон не тот же, что у Пелевина с Сорокиным (простите, Виктор и Владимир!). Это сказывается на интонации и тематике псковских писателей, хотя отчётливой школы пока нет. Но когда мы будем слышать этот звон лучше, то, Бог даст, появится и школа.

— И последний вопрос. Как Вы собираетесь отмечать юбилей?

— Библиотечным вечером, на котором надеюсь показать последнюю книгу. Её мы успели начать с Геннадием Сапроновым. И показать мы её хотели вместе. Это мои дневники за тридцать лет, которые будут зваться «Нечаянный портрет. Время в зеркале одного дневника». Побудем ещё вместе с Геннадием и Саввой, который тоже хотел приехать, и поговорим о родном, живом, важном, что ещё держит сердце.