Литературная учеба

ЛУ №5/2009

Рубрика "Мастерство писателя"

 

Лев Скворцов

 

Феномен прозы Владимира Орлова

 

(По страницам романа «Камергерский переулок»)

Стилистические заметки

 

«Репчатый лук нашинковать, слегка поджа­рить и тушить с томатом и маслом, налив не­ много бульона. Огурцы очистить от кожицы и нарезать ломтиками. Мясные продукты (ва­рёные и жареные) могут быть разные: мясо, ветчина, телятина, почки, язык, сосиски, колбаса, курица и т. д. Их следует нарезать мелкими ломтиками, положить в кастрюлю с приготовленным луком, прибавить огурцы, ка­персы, соль, лавровый лист, залить бульо­ном и варить 5—10 минут. Перед подачей на стол в солянку положить сметану, ломтик ли­мона, очищенный от кожицы, мелко порезан­ную зелень петрушки или укропа»...

(Старый рецепт мясной солянки из романа

Вл. Орлова «Камергерский пе­реулок», стр. 6)

 

Речь в статье пойдёт о некоторых стилистических или собственно язы­ковых приёмах последнего романа Вл. Орлова «Камергерский переулок»^*. Приёмах, вообще характерных для повествовательной манеры признанного масте­ра «мистической прозы».

Заметим сразу, что никакой особой мистики в новом его романе в общем-то нет. А есть, если угодно, так, небольшая «чертовщинка», что ли, некоторая вполне реальная такая фантасмагория. Но без этого Орлов не был бы Орловым, это уж точно.

В романе «Камергерский переулок» повествование ведётся о любимой автором-рассказчиком и персонажами закусочной в Камергерском (ранее — проезде Художественного театра), фирменным блюдом которой является солян­ка и которая, закусочная, по сюжету то ли будет перекуплена кем-то (и со­ ответствующим образом переделана), то ли вовсе закрыта.

Закроют? Не закроют? — этот жизненно важный вопрос не остается без ответа: в итоге она оказывается точно закрытой.

«Такая пошла молва. Закроют. Продадут отмывателям денег. Впрочем, знатоки и толкователи столичной реальности успокаивали. Да это когда бу­дет. Это когда ещё закроют. Это ведь нужно, чтобы нашёлся покупатель с сумой-калитой» (стр. 153). Ну, конечно, нашёлся покупатель, и закрылось кафе-закусочная с неописуемой культовой солянкой.

Главное для автора «закрытие» проходит на фоне многих других закры­тий, продаж, переделок и переименований. Например: «“Диету” на Тверской продали и закрыли. “Дары моря” на Тверской продали и закрыли, они оста­лись только в кинофильме “Подкидыш”» (стр. 232).

Приходят новые хозяева, действует по своему усмотрению новая элита, закрывающая и открывающая то, что ей надо, и свысока глядящая на «ста­рых» нищих русских. По мнению одного из персонажей романа, таков вообще неминуемый ход истории:

« — Я знаю, — поведал Ардальон Соломатину снова шёпотом. — Я всё знаю. Их закроют. (Речь идёт всё о той же закусочной. — Л.С.). История! История требует. Центр первопрестольной не для бедных. Не для нищих. Для имущих! Для их проказ! А не для всяких этих профессоришек, писателишек, актёришек, мучителей струн и клавиш, офицеришек чести» (стр. 102).

Закрываются не только кафе и закусочные, но и разные другие учреж­дения: «За спиной у нас в бывшей “Политической книге” тихо существовал красно-зелёный ресторан “Древний Китай”. — Ба! — только теперь сообра­зил я. — И “Оранжевого галстука” более нет! — Два месяца как, — сказал Линикк» (стр. 266).

Исчезают не только вывески бывших учреждений (вместе с заменой их содержимого), но и целые постройки, дома, в частности, здание старого МХАТа: «И тут как раз исчез дом номер три по Камергерскому переулку (...). Но как исчез? Или пропал? Сам, что ли, ушёл куда-то?» (стр. 276). Остал­ся от него один лишь мухинский Пловец в волнах над входом, парящий те­перь изредка в воздухе. И возникает неожиданно некая мистическая Щель, тоже питейно-закусочная точка, войти в которую может далеко не каждый.

Обнаруживается и опять-таки весьма загадочным образом исчезает из­вестная, по давним рассказам очевидцев, бочка Есенина из-под керосина, а  вернее, то, что осталось от неё и было обретено в одном из подвалов домов в Брюсовом переулке. Её сплющенный корпус переживает своеобразный час триумфа, пока не срывается с постамента памятника себе и не улетает куда-то в небеса по никому не ведомой траектории на глазах изумлённой публики. «Впрочем, — замечает автор в итоге повествования, — существова­ла ли вообще бочка из огорода слесаря Каморзина (где и сооружался ей памятник. — Л.C.), и если да, то куда она девалась» (стр. 537).

Здесь мы должны сделать некоторое уточнение. Внешне (подчеркнём: чисто внешне) повествование в романе, как уже говорилось, вполне реали­стическое. Но черты и чёрточки легкого «мистицизма» пересыпают это по­вествование на всём его протяжении. Всякого рода «чудеса» — от конкрет­ных их проявлений (пусть даже и локальных, в пределах Камергерского пе­реулка) до широкомасштабных — идут в романе как бы вторым планом, впро­чем, таким же важным и осязаемым, как и первый план.

Это и загадочная шкатулка, поиски которой ни к чему не приводят, и рассуждения о неких тайниках в подвалах окрестных домов, и факт «подпи­сания кровью» сатанинского документа, и колющий своего хозяина «живой» хищный кактус, и таинственные убийства ряда персонажей, и «бермудский» треугольник ПЕМ (памятники Пушкину — Есенину — Маяковскому в Москве), «гуманоиды»-энлотяне, регулярно прилетающие к жене-«полковнику» дально­бойщика Васькá Фонарёва; существующая в разговорах и не существующая в реальности улица Епанешникова; здесь же знаковые тени Камергерского пе­реулка — от царской невесты Марфы и опричника Грязнóго и до И.В. Сталина и композитора С. Прокофьева, скончавшихся в одно и то же время, наконец, третье ухо олигарха Квашнина и прочая такая же чертовщина.

При этом автор не без иронии подтрунивает сам над собой в связи с собственным стремлением к разного рода мистификациям:

«И автор фамилию его (Оценщика) пока не называет. А может быть, и вовсе не назовёт. Из-за наивной корысти приманить читателя пусть и приз­наком тайны. А возможно и по иной причине» (стр. 25).

Вообще для авторского повествования в романе весьма характерна от­крытая ирония или шутливо-ироническая тональность. Например: «А молод­цы-привратники в штатском, стоявшие у дверей Думы (она-то рядом, люби­мица народная), здесь важничали, проявляя себя чуть ли не генералами и героями истории» (стр. 7). Или: «Сам вид её (солянки) и запахи в Прокопьеве, особенно голодном, разрушали всяческие бормотания по поводу иллюзорности или бессмыслия бытия» (стр. б).

Известно, что вершиной любой подлинной, в том числе и литературной, иронии является авторская самоирония, которая в романе «Камергерский пе­реулок» представлена многократно. Например: «Мне бы сидеть за рабочим столом и свои тексты выводить ручкой, а я нажимал на кнопки пульта (те­левизора), перепрыгивая с канала на канал» (стр. 277). Или: «И ещё Альбетов напомнил мне персонажа мультшлягера 60-х годов, то ли Пончика какого-то, то ли принца... то ли... Увы, склероз» (стр. 321); «Конечно, не один Прокопьев опечалился. И меня предстоящее закрытие закусочной не обрадовало. Помимо всего прочего я опять ощущал себя винтиком. За меня принимали решения декоративный рабочий Шандыбин и декоративный крестья­нин Харитонов. <…> Хотя, конечно, надо было дождаться решительного за­крытия дверей закусочной, а уж тогда печалиться» (стр. 30); «Написав эти слова, я ощутил их вздорность» (стр. 51) и мн. др.

Подлинным шедевром авторской иронии (вернее, сатирического сарказ­ма) оказывается остроумно-злой памфлет (на стр. 161 и след.) по поводу новой теории летоисчисления — «сплющенности времени» — некоего «бухгал­тера Хоменко или Хвостенко», в котором любой современный продвинутый читатель легко угадает теперешнего академика-математика Фоменко с его пресловутой «новой исторической хронологией», заполнившей в последние годы полки наших книжных магазинов:

«Сплющенность времени, убеждал меня Мельников, позволяла сильным мира сего заказывать так называемым историкам выгодные для их кланов ле­тописи, документы и даже поэтические произведения типа “Слова о полку Игореве”. <...> Хрестоматийный пример. Куликовская битва. По заказу Ро­мановых в летописных документах она якобы произошла в нынешней Тульской области в 1380 году. Но такого года в сплющенности времени вообще не бы­ло по причине ненадобности. И никаких Мамаев в помине не было. И Дмитрия Донского. И Рюриков никаких не было. То есть было. Даже два. Один редак­тор “Литературной газеты”. Другой его сын, эссеист-сексоаналитик. Но их роль в истории Российского государства корыстно преувеличена. От них, конечно, пошли Рюриковичи, но по идеологической линии»... И далее: «В здешнем сплющенном времени всё же допускалось некое движение событий, и даже — в логической или сюжетной последовательности. Понятно, что и тут не обошлось без отвлекающих человечество от истин заказных сочинений ти­па бодяги коллективных авторов под коммерческим псевдонимом Нестор “По­ весть временных лет (уже противоречие сплющенности времени), или Откуда пошла есть земля Русская”. Есть-то пойти она, может, и желала, по причи­не вечного аппетита, но самой такой земли не было. Была земля укров (“урков” произнёс Мельников, но поправился), племени происхождения зага­дочного, скорее всего от инопланетян. <...> Они имели гладкие, как у скафандров, блестящие на солнце покрытия со свисающим набок пучком ан тенн. Информаторы Геродота называли эти пучки очень приблизительно и до­ вольно странно, сравнивая их отчего-то с азовской сельдью. (Имеются в виду «оселедцы». — Л.С.). Вскоре в племени укров возникли амбициозные отщепенцы, возможно, мутанты, со своим полуграмотным разговорным языком, и укры разделились на укров великих и укров малых. Великие укры остались вблизи Днепра, а малые укры со своим нелепым бормотанием попёрли осваи­вать болота и еловые леса, где их гладкие покрытия обросли русыми кудря­ми»... и т. д. Опрокинутая история современных украинских «специалистов» здесь легко угадывается и по своей абсурдности сопоставима с «новейшей хронологией» упомянутого выше академика.

На эту авторскую иронию естественно и органично накладывается, до­полняя её, намеренная перифрастичность, иносказательность изложения в романе. Вот некоторые из многих возможных примеров:

«Сергей Максимович Прокопьев имел диплом инженера, трудился на во­енном заводе, но при известных трясках на исторических ухабах был выбро­шен в реалии жизни сокращённо-упразднённых» (стр. 15); «На первом этаже (дома) выводили из клинических смертей часы, согласно гарантиям» (стр. 72); «Кумир был поддатый, но не до потери основ самосохранения» (стр. 89); «Жидкости в со­судах Ардальона иссякли, и он отправился к стойке за пивом»... (стр. 102); «Возвраще­ния Люды Васёк дожидаться не стал, а освободив от жидкостей кружку и стакан, ринулся, по всей вероятности, в магазин “Красные двери” выпол­нять указание стервы-полковника» (стр. 31) и др.

 Весьма выразительны по своей психолого-образной обрисовке портрета  персонажей романа. Например:

«Был он (Агалаков) живописен, тёмно-русые волосы до плеч, шекспировская бородка и усы вызывали у собеседников мысли об артистической на­ туре. Стоял и передвигался Агалаков, не меняя позы <...>, голова была чуть откинута, будто бы Агалаков стоял перед полотном Паоло Уччелло» (стр. 53); «Фаина Ильинична (жена Каморзина), работавшая инженером на химическом заводе, дама в соку, крупная, пышноволосая <...>, отчего-то по­казалась гостю похожей на экскурсовода Политехнического музея. “При чем тут музей? Что за чушь!” — обругал себя Соломатин (стр. 72); «Олёну Павлыш я разглядел на летнем цветном снимке. Хоть давай на раз­ ворот глянцевого журнала <...>. Рослая блондинка, ноги — от клюва фла­минго, лишь сантиметров на пятнадцать защищённые от северных ветров джинсовой юбкой. Ну и так далее <…>. Добавлю, что в лице её светилось несомненное благородство» (стр. 68—69); «Властителем интересов за сто­ лом оказался нынче шурин Каморзина Марат Ильич, крепкий, лысый мужчина с лицом зубного техника. Марат Ильич был доктор наук и, как выходило из беседы, заведовал магнитными полями» (стр. 74) и др.

Надо сказать, что и собственный портрет автора (автопортрет) выпол­нен в той же излюбленной им манере психологической иронии:

«А почему бы мне не устроиться если не в охранники либо в смотрите­ ли притротуарных стоянок, то хотя бы в ночные сторожа, тоже средний класс? Кто-то посчитал, что я похож на Габена, вот и ладно, рожа нехо­рошая, знакомо-свирепая, враги не обрадуются, протекцию раздобуду, поса­ дят меня на ночь в сенях конторы <...>, стану я совмещать бдения с днев­ными делами. <...> Всё. Хватит! Взгляни в зеркало. Это я себе. Взглянул. Не Габен. В сторожа не возьмут. Оно и к лучшему» (стр. 115—116).

Для стилистики повествования Вл. Орлова весьма характерны уточнения, разного рода оговорки, утверждения и подчёркивания в оценках и суждени­ях — как в авторской речи, так и в речи персонажей. Например:

«К тому же состоялся съезд бывших обладателей Олёниных прелестей. Или съезд потребителей, не важно. Но именно съезд. Не пешком же они при­были к ресторану “Пушкинъ”» (стр. 27); «Лесть и нежности Олёны не могли его (Оценщика) обмануть, в её затее ему была уготована роль разгоночной ракеты, и не ракеты даже, а её ступени, третьей или пятой. Из тех, что обречены отвалиться и сгореть в атмосфере» (Там же); «Всех уволили (не по форме, а по сути), а Даше, шёл слух, сделали предложение <...> стать чуть ли не распорядительницей всех дел в новой ресторации <...>. Слух, понятно, вызвал суждения. И лестные для Даши. И нелестные. И даже не то чтобы нелестные, а безобразные» (стр. 237); «С этим его внутренним убеждением <...> не соглашался следователь Игнатьев. Не то чтобы не со­глашался, а, видимо, допускал и иное положение вещей. Или иное развитие событий...» (стр. 275); «Кроме главного своего ремесла тётка Полины за­нималась ещё и знахарством. То есть вернее будет сказать — целительством. И “занималась” сказано не совсем точно, <...> тётка Полины врачевала се­бя травами. Себя, своих родственников и знакомых»... (стр. 811) и др.

С подобной манерой уточнения высказываний тесно связана авторская направленность на само словоупотребление, т. е. выбор слова, выражения и т. п. вместе с оценочностью их (с позиций автора или персонажей) — в тех или иных конкретных условиях и ситуациях. Например:

«Потом Соломатин пил за хлястики и пропел хлястикам эпиталаму. А может, эпиграмму. Или пусть будет — панегирик» (стр. 111); « — А вот с постаментом выходит большая закавыка. Или с пьедесталом? Как оно вернее-то? — Можно и так, а можно и эдак» (стр. 77): «Полгода Даша (в химчистке) числилась “пятновыводящей”. Слово это ей не нравилось. И в дискотеках совершенной нелепостью было рассказывать парням, что она пятновыводящая. Ну хоть бы пятновыводительница, куда бы ни шло» (стр. 144); «Итак, он был содержант (слово какое-то дурацкое, но не Альфонс же, не Альфонс — это уже профессия, а он соглашался стать содержантом любимой им женщины...)» (стр. 366); «Чуткий Агалаков из его, Квашнина, неделовых реплик, воспоминаний <...> вычислил ( “вычислил” к Агалакову никак не подходит — выпел, что ли, вырисовал, вырифмовал?) неизвестные желания и видения»... (стр. 175); «Оглядев ногти, Соломатин пообещал себе   заняться ими... Но сразу же и подумал: а может, ему и по определению (словечко-то какое идиотское и полуграмотное, но вошло в моду, в эфирах, прямых и кривых, рассыпалось, футбольные трепачи без него и репортаж вести не могут) ему идеальные ногти не положено иметь. Он же сантехник, и именно этим инте­ресен и  объясним» (стр. 473) и др.

Здесь же следует отметить давнюю склонность Вл. Орлова к разного рода новообразованиям (одни только хлопобуды, и будохлопы чего стоят!). В «Камергерском переулке» обращают на себя внимание своеобразные автор­ ские языковые новации словообразовательного характера: «отечественное среднеклассье» (от средний класс), «провожать в безвозвратье приятеля» (т. е. хоронить), «многокрасочье времени», «поднебесья искусства», «людо-потрясение» и некоторые другие.

Роман «Камергерский переулок» — это ироническое, лирико-эпическое и вместе с тем философское повествование о сегодняшней нашей жизни, с характерными её приметами, деталями быта, типичными ситуациями, отра­жающими узнаваемую «сиюминутность» московской, да и не только московской, но жизни всей нашей матушки России первого десятилетия двадцать первого века.

Вот автор говорит о деятельности торговцев-коробейников: «Дама была коммивояжёркой, хорошо знакомой в закусочной, привычнее говоря, толкачом-коробейником ходового товара. Она и её сотоварки обслуживали в округе служительниц продуктовых магазинов и всяких, по их мнению, за­бегаловок. Производили они впечатление продувных бестий, в отличие, ска­жем, от хрустальщиц. Те предлагали свои хрустали и фарфоры не то чтобы смущаясь, а словно бы стыдясь всего мира. Им на заводах в дни расплат вместо денег выдавали изделия, и приходилось путешествовать в столицу в надежде на щедрости москвичей. Сегодняшней коробейнице стесняться было нечего. Сумку свою она набила халатами, юбками, колготами, бельём и про­чими дамскими радостями» (стр. 39). Вот он рассуждает о новых «завоевательницах» столицы: «Примеры про­ движений завоевательниц и охотниц, прибывших из всяческих Ковылкиных и Грязей, были на слуху. Одна из них, любовница олигарха, отправленная им в запас, получила место телеведущей с помесячным поощрением трудов в де­сятки тысяч долларов. Другая, побывшая женой капиталиста всего полгода, высудила при разводе полмиллиона опять же не рублей и виллу в Сен-Тропе. И так далее» (стр. 23).

Или рассказывает об общем ухудшении московских нравов: «И теперь до­вольно добропорядочные некогда московские нравы <...> испорчены наездом в Москву плутов, политиканов, мошенников и бандитов любых мастей, а также глупых, но настырных и тщеславных баб, желающих даже с обувью сорок четвёртого размера добыть себе принца» (стр. 536).

А вот касается новой массовой профессии «ночных бабочек» и путан: «Даша отшучивалась, Рогнеду (свою землячку-проститутку. — Л.С.) не осуж­дала, каждая профессия достойна уважения; кабы не бардак повсюду, а с ним и нищета близких, Рогнеда, может, училась бы теперь на стоматолога, о чём прежде помышляла» (стр. 145).

Наконец, говорит и о катастрофическом общем непрофессионализме, особенно в сферах современного массового «искусства» и литературы? «Нынче, при лёгкости вкусов, любой, написавший жалобу в химчистку, мог объявить себя писателем, а исполнивший в застолье громко и по-своему песню  про омулёвую бочку — и композитором-аранжировщиком» (стр. 395).

Проза Вл. Орлова не только иронична (как уже было отмечено), но и насквозь психологична, причём этот психологизм касается не только внут­ренних переживаний персонажей (и самого автора-рассказчика), но и от­ дельных как бы мимолётных эпизодов, оценок характерного жеста, взгляда и т. п. Передаётся этот психологизм обычно в рамках несобственно-прямой речи или внутреннего монолога — беседы или спора персонажа с самим со­ бой. Например:

«Он (Соломатин) думать запретил себе об этой заблудшей душе, об этой дурёхе прекрасной, но чего стоило ему запрещение! Не мог он не думать о ней и не мог её забыть. Ну ладно, её душа, она отлетела и ма­ется теперь где-то или нежно покачивается в шёлковых гамаках в пределах недостижимых. И тела её уже нет. А вот о теле-то её и не мог забыть Со­ломатин. Но не способен он был стать погубителем дивно сотворённого при­родой тела. (...) Не было на нем её крови, не было!» (стр. 275); «Очень складно бы получилось. Если бы Прокопьев Дашу отыскал. А ему и хотелось бы отыскать. Но и хотелось бы, чтобы её не оказалось дома, да и в Долб­не вообще. То есть он как бы действие предпринял, совесть успокоил, а Даша взяла да и укатила к родителям (намерение своё она высказывала Нас­ те). Значит, не судьба. Не ехать же ему в Херсон. “Слюнтяй!” — отчитал себя Прокопьев» (стр. 290).

В начале этого последнего отрывка (как и во многих других местах текста романа) обращает на себя внимание излюбленный автором приём пар­целляции — «разбиения» точками сложных предложений на отдельные их час­ти, «осколки», становящимися от этого значимыми и придающими повество­ванию драматическую напряжённость: «Очень складно бы получилось. Если бы Прокопьев Дашу отыскал» и т. п.

См. показательные своей характерностью примеры внутренних монологов: «Манера, что ли, у него такая в общении с чадами? — удивился Соло­матин. — Аж слёзы блеснули в глазах. Или он вынужден юродствовать передо мной? Странно, странно, шутом Павел Степанович вроде бы себя на моей па­мяти не проявлял» (стр. 79); «Бред какой-то, восклицал Соломатин. Опять же про себя. В какое время мы живём, восклицал. А в твоё собственное, отвечал себе Соломатин, время, в наше время, которое представляется те­бе и только тебе — мерзким, противным, постыдным, вертляво-колотушным, неприятным для порядочных людей и угодным для пройдох и себялюбцев» (стр. 250).

Общие и частные философские рассуждения нравственного характера — о сегодняшней жизни, о наших днях — представлены в романе во всей их типичной узнаваемости. Например, о выражении «третья сила» (на стр. 431—432); «— Коля, если не прекратишь дискуссию, — заявила кассирша, — третья сила тебя отсюда выведет. И Коля притих. — Какая такая третья сила? — спросил я. И скорее всего, себя спросил, а не кого-либо еще. — Не берите в голову, — сказал Арсений Линикк. <...> Но не брать третью силу в голову я не смог. Какая такая третья сила, по мнению притихшего Коли, возьмёт и проявит себя? Не бочка же Бакинского керосинового това­рищества? <...> Но если брать высокие категории, то для меня в бытии существовали две силы. Добро и зло. А третья сила — что это? В чём она? Или в ком? Не в здешних ли ярусах пребывает она, копится, мается или мёрзнет в томлении, в необходимости проявить себя? Или это просто Сила? Не первая, не вторая, не третья. А Сила. Просто Сила. Неведомая нам. Не­ведомая мне. “Вы об этом узнаете позже”, — сейчас же прозвучало во мне. И я успокоился» (стр. 432).

Автор успокоился по поводу неведомой «третьей силы». Но нет ему успокоения по поводу привычной неустроенности российского нашего бытия и постоянного ожидания каких-то грядущих неприятностей:

«Но мы до того привыкли пребывать в ожиданиях неприятностей и пере­ мен к худшему (вроде бы возникло нечто полуустойчивое, но не верим в него, вот-вот упадут цены на нефть и нате вам — обвалы, дефолт, сухие лепёшки), что для нас главным становится не жизнь, а именно ожидание не­ приятностей. Или нелепиц и невероятных поворотов судеб» (стр. 30).

Масло в огонь подливают и средства массовой информации, в особен­ности же некоторые телевизионные каналы с предсказаниями конца света и всяких других катаклизмов:

«Пугали население неоднократно. Причём тексты к зрительному ряду зачитывались истеричными дикторами. Истерические интонации, похоже, во­ обще нравились хозяевам каналов. Запугивали птичьим гриппом (теперь вот мексиканским свиным гриппом. — Л.С.), сибирской язвой, эпидемиями, правыми рулями автомобилей, фреоном из холодильников, палёными водками, прочим, каждый волен вспоминать свои испуги (вроде всемирного финансово­ го кризиса. — Л.С.). Но потом появлялись рекламные ролики, из которых следовало, что испуги надо отменить, что всему есть противоядия и проти­водействия, иные вакцины, иные сорта мяса, иные напитки, иные произво­дители и так далее, платите деньги, и ничего ужасного с вами не произой­дёт» (стр. 486).

Спектр рассуждений автора и персонажей романа простирается от горько-ироничных ноток до грустно-лирических картин и зарисовок извечно безалаберной нашей страны России:

«Время у меня было. Денег могло не хватить. Но свободный человек в свободном государстве волен был именно зайти в коммерческое заведе­ние, разглядеть цены, выругаться, выразить своё отношение к падению со­ циальных нравов и благоусловий и вернуться в просторы рыночной свободы. Не солоно хлебавши» (стр. 265).

Этакая псевдосвобода и иллюзорная «воля», с одной стороны. А с дру­гой — извечная наша российская безалаберность, наблюдаемая даже из окон подмосковных электричек:

«Но виды из окна электрички снова показались Прокопьеву безобраз­ными. Безалаберная моя Россия! И всё в ней вдоль железных дорог будто бы временное, не угомоненное порядком, не в последнюю очередь — порядком приличия и красоты. Хлам, нескладные, на скорую руку поставленные сараи и гаражи, засохшие деревья, на откосах следы застолий с погашенными ко­стрищами, брошенные бутылки, химические пакеты, мусор, мусор, мусор. Бес­ толковость и безответственность привычек» (стр. 297).

В чисто стилистическом отношении интересно пристальное внимание Вл. Орлова к деталям (в, казалось бы, самых обычных бытовых описаниях), с использованием сугубо авторских перифраз, вставных реплик и лексических «переименований», как в следующей сцене угощения Соломатина в доме Каморзиных на масленицу:

«Понятно, Соломатину были рекомендованы благоудовольствия к бли­нам. Сметана, масло растопленное, рыба красная, красная же икра, селёд­ка, варенье с дачи, солёные грибы, клюква, протёртая в сахаре, горячие сосиски (хочешь — сотвори хот-доги), а также прожаренная до сухости, мелкая, будто корюшка, печорская навага (“Печорская только к масленице и бывает, вы хребет из неё извлеките, заверните в блин, макните в горя­чее масло...”). Соломатин последовал совету и получил удовольствие» (cтp. 73).

См. также рассказ-репортаж, поведанный автору по его просьбе, о по­минках по закусочной (в связи с её закрытием), которые прошли достаточ­но шумно, «с пением и плясками», но при этом с неожиданно мирным фи­ налом:

«Просили Дашу и Людмилу Васильевну пройтись напоследок с выверта­ ми между столиками, но те отказались. Пили крепко, но соблюдая куль­турные традиции. На камни Камергерского никто не полёг. Конечно, всем хотелось набить морды — и старым владельцам “Закуски” (бабам — ноги по­выдёргивать), и в особенности владельцу новому. Но, увы, объекты возму­щения находились вне пределов досягаемости» (стр. 236—237).

Что касается пейзажных зарисовок в романе, то они характеризуются одновременно краткостью, наглядной резкостью описания и авторской оценочностью при общей психологической тональности. Например: «День был светлый, безветренный, чрезвычайно благоприятный для жизни» (стр. 196); «Мы вышли в Камергерский. Ветер гнал над нами расщипанные им облака» (стр. 272); «Мы высыпали в Камергерский. Падал снег, мягкий, ровный, доброжелательный» (стр. 503) и др.

Тот же психологический настрой присущ авторским сравнениям (прямым или косвенным), а также ассоциативным описаниям поведения тех или иных персонажей, их жестов, мимики и т. п. Например, в сцене прощания Нины с Прокопьевым: «Эти её слова “пружинных дел мастер” и прощальное помахивание рукой совпали с улыбкой, схожей с улыбкой напёрсточника, покида­ющего облапошенного им лоха. Вспомнился вопрос кроссворда: “Человечес­кое свойство, которое используют лохотронщики”. Азарт. Рассчитывают на его азарт. Ну и пусть» (стр. 202).

В описании утреннего телефонного звонка Соломатину по поводу якобы выигранного им приза содержится тройное (!) сравнение модуляций незна­комого голоса — со звуками пионерского горна, эротических всхлипываний и страстной телерекламы: « — Я вас поздравляю! — телефонный голос сей­час же стал юным и праздничным, как пионерский горн. — Ваш номер выиг­рал приз! То есть это был уже и не горн, объявление про приз вышло словно бы предоргазмным, эротическим всхлипом-восторгом, вполне равным по страсти прославлению чая “Липтон” с двумя нитками» (стр. 93).

Поражает в романе Вл. Орлова изобилие глаголов «речи» («говорения»), их разнообразие и, как правило, распространение за счёт наречий оценоч­ного плана и разного рода усилительных или вводных конструкций. Напри­мер:

воскликнул, поинтересовался, удивился, ответствовал, подумал, одобрил, съехидничал, произнёс, вспомнил; улыбнулся, восхитилась, обеспокоилась, обрадовалась, скривился, поморщился, усмехнулся и мн.др., а также — сердито заявил, печально произнёс, скромно отказался, растерянно заговорил, осторожно начал, грустно подумал; чуть ли не испугался, чуть ли не застонал, капризно махнул рукой,   сокрушённо покачал головой, не смог удержаться; возмечтал, но тут же и рассудил; угрюмо (громко, трагически, печально, почти резко и др.) произнёс и мн. другие подобные — иногда десятками в пределах одной страницы текста.

Эти глаголы (или синонимичные им конструкции) не только разнообра­зят манеру авторского изложения и передачу прямой и косвенной речи пер­сонажей, но и служат усилению всё той же психологической тональности диалогов и монологов в повествовании — причем как бы «изнутри», естест­венно, без какой бы то ни было нарочитости или стремления автора к чисто внешней «цветистости» описания.

Следует сказать, наконец, и о конструирующей роли в повествовании романа противительно-сочинительного союза впрочем, выступающего обычно в препозиции — в абсолютном начале предложения, реплики и т. п.

Сам по себе этот союз многолик, полифункционален и полисемантичен. Главные его значения (или оттенки значений) это — «однако», «всё-таки», «тем не менее», «вместе с тем», «причём», «и» («хотя и»), «но», «всё же» и некоторые другие. Многозначность и разнообразие использования союза причём в тексте романа можно продемонстрировать на ряде примеров (с  попутной их классификацией).

В значении «однако»: «Впрочем, почему подлость и глупость?» (стр. 263); «Но не мог этакий дом исчезнуть, не мог! Впрочем, в какое время мы живём, напомнил я себе (стр. 275); «Впрочем, мысли об этом можно было и гнать» (стр. 475); «Впрочем, предложение пока предварительное» (стр. 482); «Впрочем, возможно, только в центре Москвы не осталось осо­бенных следов сотрясения» (стр. 505) и др.

В значении «всё же»: «Впрочем, Даше пропажа временного жениха принесла, похоже, облегчение» (стр. 181); «Впрочем, некоторые из них о бочке несомненно знали» (стр. 362); «Впрочем, всерьез полосухинские шутки тронуть его затеи теперь не могли» (стр. 512) и др.

В значении «но» («но однако»): «Впрочем, о тех событиях Игнатьев как будто бы и не спрашивал» (стр. 275); «Впрочем, неприятный официант к Соломатину не подошёл» (стр. 413) и др.

В значении «всё-таки»: «Впрочем, это дело науки» (стр. 243); «Впрочем, ему и осаживать себя не было нужды» (стр. 420); «Впрочем, в слово “жива” хотелось верить» (стр. 398); «Впрочем, ради чего откры­лась? (о Щели). И какой в ней был толк?» (стр. 439) и др.

В значении «вместе с тем»: «Впрочем, был уже случай, когда прозву­чал его боевой клич» (стр. 274); «Впрочем, в день Игры в снежки <...> Банкир мог нацепить на себя и Анну с Владимиром» (стр. 481); «Впрочем, успокаивая себя (Прокопьев), посчитал, что без его мозгов и рук, без его надзора, проекты осуществлены быть не могут. Напрасно посчитал» (стр. 511) и др.

В значении «хотя» («хотя и»): «Это лишнее и полуобязательное “я те­бе”, видимо, вызвало в дворнике острые коммерческие соображения. Впрочем, не надолго (стр. 61); « — Вы хотели узнать, кто у меня так назы­ваемый папик? <...> — Да, — сказал Соломатин. — Впрочем, я догадываюсь, кто он» (стр. 521) и др.

В значении «и» («и тем не менее»): «Впрочем, чему было расстраи­ваться?» (стр. 353); «Впрочем, где теперь эти холмы?» (стр. 51); «Впрочем, всё это продолжалось минуту...» (стр.13) и др.

В авторском (и несобственно-авторском) изложении союз впрочем слу­жит не только для противопоставления предшествующего и последующего, но и для простого присоединения того и другого, для продолжения рассуждения или его уточнения, а также для обозначения резкого перехода к дру­гой мысли, другой теме и т. п.

...Повествование «Камергерского переулка» завершается чисто «орлов­ским» итогом-обобщением, утверждающим неуклонно поступательный ход времени, однако в таких его конкретных и узнаваемых деталях и фактах, что само их перечисление и обострённая типизация приводит на ум читателя сугубо современные события и факты — просто под другими названиями, но вместе с тем столь же актуальные и злободневные:

«А так в Москве всё происходило, как и должно было происходить в нашем прекрасном безалаберном городе. Вылуплялись в гнёздах птенцы, в их числе и совята, похожие на плюшевые комки, волчица в Зоопарке вы­кармливала котят пумы и барсучонка, зеленели и цвели деревья и кусты, стреляли, мошенник Мавроди превращался в писателя, ломали дома в Южном Бутове, не допускалось на прилавки мясо варшавских буйволов <...> Дума опять страдала за народ из-за пива и табака, съезжались, слетались в Москву искатели приключений и рублёвских вершин, и даже Пловец, по сло­вам Васька Фонарёва, не терял надежды, а пытался приплыть куда-то в де­сятиметровой высоте над тротуаром и мостовой Камергерского переулка.

С тем и закончим эту историю» (стр. 541).

Ну кто, спросим мы, кроме Вл.Орлова, мог так написать? И ответим: да никто. Ни Василий Белов или Валентин Распутин, ни Сергей Есин, ни Владимир Личутин — писатели с характерным индивидуальным «почерком» каж­дый. А из прежних ни Андрей Платонов или Михаил Булгаков (с творчеством которого литературная молва или незадачливые критики связывают на­шего автора-современника по сюжетам и стилю без всяких на то оснований).

И совершенно прав писатель С.Н. Есин, заметивший мимоходом в сво­ём недавнем романе «Твербуль, или Логово вымысла», что стилевые находки Вл. Орлова «втихую растаскивают молодые прозаики наших дней». А ведь надо признать, что это — одно из бесспорных доказательств мастерства и оригинально-худо­жественной органичности его письма. Чутьё-то не обманывает молодых, и дай им Бог лететь дальше и выше в своём творчестве, опираясь на дости­жения и на конкретные художественно-стилистические приёмы и находки сво­его старшего Мастера-наставника.

Новый роман Вл. Орлова, как уже было сказано, это одновременно ли­рическое, эпическое и нравственно-философское повествование о сегодняш­ней нашей жизни, её утратах и потерях, — не всегда, конечно, оправдан­ных, но объективно неизбежных в связи с реалиями жестокой повседневности. Впрочем, ведь и сама жизнь любого из нас — с самого её начала — это неизбежная и постоянная утрата её. И тем не менее, согласимся, она прекрасна. И роман Вл. Орлова об этом тоже.

Что касается языка романа «Камергерский переулок», то это бесспорно образец подлинно Большого стиля в литературе, такого редкого, к сожале­нию, в наши дни. И спасибо за это автору, виртуозному мастеру русского слова, тонкому художнику-стилисту, иронично-мудрому бытописателю и «ми­стическому» фантасту одновременно.

С тем и закончим (говоря «орловским» языком) эти наши стилистические наблюдения.

Остаётся добавить, что в марте 2009 года Владимиру Викторовичу Ор­ лову, профессору Литературного института имени А.М. Горького, присуждена Горьковская литературная премия Издательского дома «Литературная учеба» и Центра развития русского языка за роман «Камергерский переулок» в но­минации «Фома Гордеев» (художественная проза).

Награда высокая и в полной мере заслуженная.

 

* Владимир Орлов. Камергерский переулок. Роман. — М., Издательство «Астрель», 2008. (Далее страницы указаны по этому изданию. — Л.С.).

< Предыдущая		Следующая >