Воздаяние
ПИСАТЕЛЬ И ВРЕМЯ
Борис Лукин
Несколько громких слов
Недавно группа поэтов выставила на всеобщее обозрение манифест нового символизма. И платформу под это подвели очень даже весомую. А вот изменить что-то в нынешней литературной ситуации, увы, не смогут. Настолько не востребованы публикой поэтические творения.
Я никогда ни к каким лагерям не принадлежал, партийностью не отягощался. А вот групповщина мне свойственна. Правда, немного другого рода. В последние годы издаю Антологию современной литературы «Наше время». Проект получил обширную положительную прессу, книги сразу были включены в учебный процесс многих российских университетов. Собирательный проект объединяет писателей, родившихся с 1960 по 1970 год. Три тома поэзии и прозы уже пришли к читателю. В предисловиях к ним я достаточно объяснил свою позицию и обосновал причину этакой «групповщины». Самое простое из них – ЛУКИН Борис Иванович родился 4 августа 1964 года. Стало быть, это – моё поколение.
В те годы мой родной город назывался Горький (Нижний Новгород). Ещё в детстве сложилась любовь не то что к одиночеству, но к созерцательному времяпрепровождению. Может потому, что жизнь в книгах часто предпочитал жизни на улице. Канавинский наш район «славился» своей бесшабашностью. Но что-то, без сомнения, уберегло меня от участия в грабежах, пьянстве, от юношеского разврата и ранней смерти. Тут пора вспомнить про руку Всевышнего с ухмылочкой и без, по вкусу читающего. А вот товарищей по двору в живых почти не осталось, хотя в минувших войнах никто из них не погиб.
Забота родителей обо мне в детстве, переходящая порой в жёсткую опеку, не смогла упасти меня от различных мальчишеских травм. Одна из них – не дала мне в итоге встать в строй и повоевать в Афганистане, а позже в Чечне. При моём патриотическом настрое (всё-таки сын ветерана Великой Отечественной) и прекрасной физической подготовке мне бы этого никак не миновать. Да вот судьба отвела от двух войн разом, частично лишив зрения на мальчишеской игре в «войнушку».
Литературный институт вошёл в мою жизнь с доброй поддержки поэта
Много и подробно несколько лет назад рассказал о себе в интервью Захару Прилепину. Добавлю. Жизнь всегда вела через испытания, которые Господь посылал в наущение. Так оно понималось мною до моего крещения. Но и после жить более целеустремлённо не стал. Требовательность к себе граничит с жестокостью, что, несомненно, сказывается на характере. А вот в стихах мне, кажется, удалось передать самое сокровенное: мою любовь к женщине, детям, вечное притяжение домашнего очага, память рода, единство с родной землёй. Громкие слова? Они захватаны и засижены бездушными мухами, но смысл их изменить нельзя. Они Богом данные.
Стараюсь помогать молодым авторам в меру моих сил и возможностей. Участие во всевозможных молодёжных литературных форумах и фестивалях добавляет заботы, но и не даёт унывать. Новые имена, открываемые широкому читателю, привносят и в мою жизнь задор и смелость, авантюрность и влюбчивость, стремление к перемене мест и неиссякаемое жизнелюбие. Двадцатилетние поэты Анна Жмурова, Борис Ильин, Григорий Горнов, Анна Маркина, Борис Кутенков, прозаики Яков Сычиков и Надежда Антошкина и тридцатилетние писатели Надежда Делаланд и Ильдар Абузяров – каждый по-своему расширяли в свой час мой кругозор и моё понимание литературы.
Вот так и живу.
Последняя моя книга «Поединок» имела подзаголовок «Гражданская лирика» и была первой из задуманного почти собранного триптиха. Не то чтобы я пошёл по тропам Некрасова, вспомнив его, казалось, бессмертное высказывание о поэте. Но и отказываться от его смысла пока рано. Эссе, стихи и поэмы дополняют друг друга, выводя читателя к главной мысли – вся гражданственность неуместна без её земного приложения: семьи, детей и, естественно, любви. Об этом расскажет книга любовной лирики, стихи из которой я постепенно печатаю в периодике.
Борис Лукин
Воздаяние
Три картинки к юбилею
ЭССЕ
1.
Все электронные СМИ мира в канун Пасхи единовременно вбросили информацию про опубликованное в США «евангелие от Иуды». Но не о содержании данного апокрифа и его авторах я хочу говорить, а о 115-летии со дня рождения Михаила Афанасьевича Булгакова. Именно в его романе перед Пасхой в Москве появляется нечистый со своей свитой и вбрасывает «своё евангелие». Кто бы мог подумать, что всё повторится спустя всего лишь несколько десятков лет.
А почему такое стало возможным?
Да прост ответ: коротка память человеческая, и всё, что случается с нами, запомнить трудно. А уж детали восстановить без информационного носителя – почти невозможно.
Хорошо, что пока в архивах семейных можно письма близких почитать, а учёным на могильниках надписи расшифровать, берестяную грамоту, если повезёт, раскопать…
А что оставим после себя мы?
Писем не пишем, пользуемся мобильной телефонией да Интернетом (заметьте, с большой буквы пишется, словно главная книга).
Что же останется потомкам от всеобщедоступной электронной версии истории, которая, если и имеет лицо и имя, то – царя мира сего, отступника и изменника Богу, врага рода человеческого? Он легко искажает прошлое, если это прошлое не имеет скрижалей, на которых Правда прописана и где ничего не исказишь.
И становится реальностью булгаковская сцена, когда господину W подают сгоревшую рукопись «фальшивого евангелия» – восстановленную!
Как, уже сбылось и это?
Но, слава богу, пока ещё на Руси всё иначе. Старообрядцы четыре века сохраняли дониконовский русский мир – и сохранили.
Наша Русская православная церковь, пожалуй, единственная пока устояла под натиском цивилизованных «варваров», разграбивших половину мира и придумывающих новую историю человечества.
2.
Юбилей М.А. Булгакова никак нельзя было обойти молчанием, даже если представить себе, что он не написал больше ничего, кроме двух вершин своего творчества – романов «Белая гвардия» и «Мастер и
Восторженное восприятие первого прочтения (много лет назад) выразилось у меня в желании переложить оба романа в стихотворную форму, но не получилось.
Пару лет назад под Рождество (я обычно с последних дней декабря и до старого русского Нового года перечитываю любимые книги) родилось несколько стихотворений по мотивам этих романов.
И если с жизнью Турбиных для меня давно всё абсолютно ясно, потому что вот уж с кого «жизнь лепить», то с «М и М» всё оказалось намного сложнее.
Ситуация с привязчивостью образов из пророческой фантазии Булгакова оказалась сродни детской дружбе с одноклассником, о котором родители твердили, что «он плохой», и, конечно, оказались правы…
Вот так же и с романом «М и М» – вроде уже разобрал «по косточкам», а всё влечёт к себе… Всё льнёшь...
Может, и родилось приводимое ниже стихотворение как избавление от навязчивости булгаковских образов.
В ПУТЬ
(Из романа)
Проснувшись,
Сегодня, наконец, произойдёт,
я верую, – шептала, – знаю, значит,
за что страдать я буду, наперёд.
Мне послана пожизненная мука.
Сознаюсь в том, что я жила таясь,
но счастливо; нельзя нам друг без друга,
душа моя.
А сон, вообразите, сон был вещий.
Сквозь тот же серый, серый, серый день.
Там местность есть: корявый мостик с речкой,
и огород, и банька сквозь плетень.
Ни дуновенья… Может быть, осинка.
…И тянет сделать чёрти знает что.
Какой, скажи, неведомой тропинкой
сюда забрёл бы человек живой?
Но это он. Его узнаю сразу.
В какой бы век нас ни забросил рок
на языках я поняла бы разных –
ты звал меня, но сам прийти не смог.
Довольно далеко – и вот ты рядом.
Живой иль мёртвый приходил за мной?
Я всякому тебе, поверишь, рада –
и это счастье женщины земной.
В тот самый день Москва уже шептала
нелепости. (Представьте, кутерьма
и шуточки.) Ей штучек мага мало.
Страстная Пятница. Взошла над миром тьма.
В течение трёх суток градом правят;
такое, да в России – на века.
И как тут не воскликнуть: Боже правый...
Осталось верить, сам хоть не видал.
Тьма опустилась с неба. Бездна, Богом
рождённая, пропала. Дальше тьма
столь много поглотила, о, так много,
что заново века пришлось назвать.
Всё, как и было сказано, свершилось.
И с той поры на свете смерти нет.
И с этим счастьем жить в Ершалаиме…
Нет безнадёжней места на земле.
Хотелось бы узнать, что было дальше,
но всё осталось и погребено
под болтовнёй красавицы Наташи.
О женщины! О, тот ещё бином.
Пред зеркалом в передней хохотала
над ерундой, а мысль веретеном:
– Да жив ли он? Я всё бы в раз отдала
хоть дьяволу… и душу заодно.
– Изволите ли видеть, это можно;
и так же просто, как арестовать.
Жив человек и, в сущности, ничтожен,
внезапно смертен, вам пора бы знать.
Как странно, никакой надежды в мире
тем, кто остался, больше ни на что.
Поверите? Как дважды два четыре:
за нас с тобой всё в жизни решено.
Луна одна в вечернем чистом небе
была видна – свободна и легка.
«Прости меня... Пора. Забудь о ведьме.
Навек забудь. Прощай же… на века».
– Скорее, милый, милый Азазелло;
как столько я могла прожить томясь?
В ночь перед воскресеньем вспомнит тело
душа моя.
Теперь уже возможно... что угодно.
...Заплатанный, заштопанный, кривой –
свой переулок. Будь она свободна:
Арбат, Москва… весь мир – над головой.
– Куда теперь? Невидима! Свобода!?
Летит она куда-то из Москвы
сорокового рокового года,
где жили вы и где родимся мы.
Так отпускают созданных героев –
по узенькой дорожке от луны;
спасибо музам, может быть, не скоро,
но непременно встретятся они.
На этом не кончается история.
3.
И ещё по поводу реплики г. W в варьете. Якобы «москвичи не изменились». Вот уж ложь и низкое враньё… Всего лишь за десять – пятнадцать лет до описываемых событий, как и в течение тысячи лет прежде, в эти самые дни вся страна жила «на Страстной неделе» в ожидании Пасхи, а стало быть, с верой в Спасение.
В романе же зрители сидят в варьете, пялятся на разные фокусы. (А за стенами варьете на необъятных просторах России уничтожают священнослужителей, убивают монахов, разрушают храмы.)
Так что не удалось мне пока избавиться от навязчивой картинки за окном…
Вокруг те же самые вожделеющие тела, испорченные квартирным
вопросом. И не спрашиваю: «Доколе?»
P.S.
На Пасху отец Геннадий, батюшка нашего сельского храма Архистратига Михаила (который, к слову, был сооружен по проекту Осипа Бове в честь победы над Наполеоном), благословил меня и восьмилетнего сынишку Ивана благовестить на колокольне. Радости нашей не было предела. Одно лишь расстроило сына: что не поверят товарищи такому его счастью.
Я же мысленно про себя уточнил: не поймут.
Потому и не рассказал он им ничего…
P.S.
А Булгаков-то предупреждал… что с иностранной фамилией консультант будет.
Подмосковье. Село
ВЕЧНЫЙ ПОЧТАЛЬОН
Эссе
Очень дружно жили мои родители. Но тема для разногласий у них была: маме не нравилось, что папа по выходным в обед рюмочку выпивал. Не напивался, а сто грамм «фронтовых», «ветеранских» – как он говорил. Мама же считала, что это пьянство. Папа молчал… но настроение у всех, конечно, ухудшалось. Отчего мама была недовольна его «фронтовой», я понял позже, когда замечать начал, как другие живут. Вокруг многие мужики пили иначе. Пили сильно, вповалку, до драк между собой, избиения жён и детей. А ещё я тогда понял отличие постоянно ищущего и жаждущего выпивки от умеренно потребляющего, а точнее, обедающего; и почему о вожделеющих пития говорится в народе: свинья грязи везде найдёт.
* * *
Познакомился в ноябре 2006 года в Орле с поэтом Виктором Дронниковым.
Было это на совещании молодых литераторов Орловщины, где мы вели семинар. В перерыве между заседаниями разговорились. Вспомнили о Литературном институте. Виктор Петрович рассказал о годах своей жизни в Москве того периода. В конце шестидесятых он учился в Лите вместе с Василием Макеевым и Николаем Рубцовым. Но воспоминаний пока не пишет. Говорит: нет ещё чувства приближения смерти. «А Макеев написал о Рубцове, – совсем некстати обмолвился я. – Читая, трудно отделаться от мысли, что Рубцов был пьяница и бабник». На что Дронников горячо возмутился: «Не был он ни запойным, ни просто пьяницей. Сколько его помню, ни разу не видел его влёжку. Многих видел, а его нет. И про женщин совсем гнусная ложь. Бабник не может жалеть женщину как существо, близкое по духу, человека равного. А Рубцов жалел».
– Помню, под утро вышел вскипятить чайник. Смотрю: в коридоре девчонка пьяная лежит, полураздетая. Ну, я даже выматерился. Зная, к кому приходила, стучу в дверь, злой. «Как же так, что же вы её выкинули…» и т.д. Пока я их, сонно-пьяных, воспитывал, слышу: за спиной какая-то возня. Обернулся – Коля пытается её поднять и что-то ласково говорит ей. Плюнул я на тех… пошёл к Рубцову. А он никак её поднять не может, крупная телом была. «Куда её?» – спрашиваю. «Пусть у меня отоспится… Я всё равно выспался…», – отвечает Рубцов.
Уложили мы её на его кровать, а сами пошли чай пить.
Я записал его рассказ по памяти в тот же вечер. Хотел ещё порасспросить, да больше не удалось вернуться к этой теме. Хотя и время вроде было…
А в конце 2008 года Виктор Петрович Дронников умер.
* * *
В книге Николая Коняева «Николай Рубцов» во вкладках есть фотокопия письма Рубцова к Станиславу Куняеву без указания даты (ориентировочно перед ноябрьскими праздниками 1964 года). Письмо интереснейшее, потому что написано, может быть, в самый лучший период творчества Рубцова. Это был год неожиданного выезда из Москвы, после исключения из Литературного института.
Именно в это время поэт работает над своей первой книгой, составляя её сразу для нескольких издательств, пишет и новые стихи, ставшие впоследствии хрестоматийными.
Но меня сейчас интересует не сам текст письма, а фраза в нём: «В общем, всё бы ничего, но иногда мне хочется водки, а её не на что взять…».
Вот эти слова и показывают, насколько многое из наговорённого на Рубцова – ложь. Неужто он в таком большом селе, как Никола, не нашёл бы себе собутыльника? Или самогонки не выпросил в долг… Да легко! Он же детдомовский… И жизнь сельская всегда одинакова: нарубил дров, грибы-ягоды сдал да и заработал на бутылку.
Но до этого опускаются только сильно пьющие… И Рубцов жил с женой и дочерью не иждивенцем.
Рубцов запойно пьющим не был. Потому и пишет: «Откуда им знать (местным жителям, жене и тёще. – Б.Л.), что после нескольких (любых удачных или неудачных) написанных мною стихов мне необходима разрядка – выпить и побалагурить».
* * *
Может, на этом и завершился бы мой интерес к этому письму, если бы не наткнулся я на беловой его текст. Есть в нём упоминание и о черновике (как оказалось), столь заинтересовавшем меня в книге Н. Коняева: «Между прочим, Стасик, я написал тебе ещё к празднику, но оно осталось неотправленным – и, слава богу!». Судя по всему, один из вариантов стал черновиком из-за того, что Рубцов в нём излишне откровенен. Но благодаря наличию этих двух вариантов, удалось выявить разночтения, важные для понимания личности поэта.
В письме от 18 ноября 1964 года, полученном Ст. Куняевым, нет двух предложений на первой странице. (Полностью беловой текст читайте в книге: Н.М. Рубцов. Русский огонёк. Т. 1. Вологда, 1994.)
После слов «…Если бы я не знал, кому пишу это письмо…» читаем: «Ты понимаешь всё без второстепенных слов, тем более без лишних…». Именно поэтому, видимо, уже знакомой нам фразы: «В общем, всё бы ничего, но иногда мне хочется водки, а её не на что взять…» – в беловом варианте не будет.
* * *
Прочитав письмо, не смог забыть настроение… Ходил, перечитывал, повторяя про себя некоторые строчки, обдумывал… И родилось стихотворение, которое назвал «Вечный почтальон», с подзаголовком: «Читая письмо Н. Рубцова к Ст. Куняеву».
* * *
Вот, пожалуй, и всё об этом письме, написанном Николаем Рубцовым в первых числах ноября 1964 года. Мне в те ноябрьские дни исполнилось три месяца, и папа обязательно выпил с друзьями по столь важному для нас с ним поводу.
ВЕЧНЫЙ ПОЧТАЛЬОН
Читая письмо Н. Рубцова к Ст. Куняеву
Один из самых захолустных
Уголков вологодской страны…
Поэт, сокрывшись в эту пустынь,
Письмо строчит в миры ины.
Он пишет Стасику с Галиной
Сквозь километры и века:
О том, что печку затопили,
Что быль забыл у камелька.
Что нет здесь искони покоя;
И одиночкой не прожить;
А даль в тумане за рекою
Таит иные рубежи;
Там спит погост… а лодки нету…
Душа томится от вины…
Что всё случится по приметам,
Что здесь они всегда верны.
Он пишет… Я не разбираю
Порою слов… «Мне здесь… работ…»
А за селом гармонь по краю
На ощупь, как слепой, бредёт.
Всё выдал Бог на это время.
Не торопи! Не смей мешать!
Пусть лучше он с похмелья дремлет,
Пока весь мир живёт греша.
Вздохнёт: «Мне нет уединенья…»
И вслед посмотрит за окно:
Ещё одно стихотворенье
Уносит вечный почтальон.
МЯТЕЖНЫЙ ЖИТЕЛЬ ПОДНЕБЕСНЫЙ
(Памяти О.Н. Шестинского)
Когда-то давно, в самом детстве, в нашей маленькой квартирке на стене над кроватью висела моя книжная полка. Книг двадцать – выбор совсем небольшой. Среди них были и несколько томиков стихов: Пушкин, Есенин, Твардовский, Шестинский.
Книги Шестинского – их две, потому что это зелёный двухтомник «Избранного». Именно эти томики спустя добрых тридцать лет я подарю Олегу Николаевичу. Я принёс их для автографа, а он, с жадностью перелистав, признался, что это единственные его книги, отсутствующие в личной библиотеке.
Разве можно было отказать.
В дом Олега Николаевича и Нины Николаевны меня ввёл земляк, писатель Валерий Сдобняков. Первая встреча не задалась. Совсем недавно разразился имущественный скандал вокруг Дома Ростовых, и Олег Николаевич был весь на эмоциях, всех делил: на своих и чужих. Но это только та встреча была как первый блин – комом.
Разногласий между нами быть не могло, а духовное родство било в глаза. Даже с людьми я схожусь так же трудно, как и он. Пройдут долгие месяцы. И мы со Сдобняковым опять на пороге переделкинского жилища писателя. Нас ждут.
Встречают, улыбаясь. Конечно, из уст не просто известного писателя, а человека почти в два раза старше тебя, неудобно слушать слова извинения за «прежний холодный приём».
И тут речь заходит о различии в значениях слов «друг» и «товарищ».
– Нет друзей на свете, – утверждает Олег Николаевич. Я, испытавший за свою жизнь так много предательств от самых близких, как казалось, людей, подтверждаю: «Да».
В общем, мы нашли общий язык. Повлияли на это и мои стихи. На книгу «Междуречье» Шестинский сразу же откликнулся статьёй для журнала «
Я, в отличие от Олега Николаевича, при встречах чаще молчал и слушал, если не надо было отвечать на множество вопросов. Он, живя дачным анахоретом, всегда горячо начинал рассуждать на самые разные темы: от Апокалипсиса до обсуждения присланных ему со всей страны новых книг.
Жена моя пришлась, так сказать, «ко двору»: собеседницы во время моих визитов у Нины Николаевны всегда не хватало. Они увлечённо рассказывали друг другу «новины и старины» литжизни. Их глаза, уши и души видели, слышали, чувствовали те же вроде события совсем иначе, что порой высекало искру смеха как с нашей, мужской стороны, так и с их.
В один из наших, теперь уже семейных, визитов Олег Николаевич подарил с десяток своих книг с автографами. (Объяснил, чтобы не отказывались: «В благодарность за двухтомник».) Читала вся семья, особенно блокадную прозу. Галина даже урок мужества у сынишки в 4-м классе провела: вместе с учителями сквозь слёзы читали вслух короткие рассказы Шестинского. Посчастливилось мне и ещё раз. В одну из встреч Олег Николаевич обратился ко мне с просьбой посмотреть две его новые, только что собранные из архивных материалов рукописи книг. В первой – стихи, во второй – переписка. О такой радости – стать первым читателем новых его книг – я мог только мечтать. Разговор между тем шёл о принципе подбора материала, о том, что за его большую жизнь он ещё никогда не составлял книгу с таким мятежным внутренним настроем, что поэма «Ледяной поход» его измучила своей физической явленностью… Слушая его непривычно сбивчивый рассказ, я предложил объединить столь близкие по духу книги в одну и назвать её «Мятежная книга». Он прервал свою речь и коротко, даже чуть холодновато ответил: «Подумаю».
Его телефонный звонок догнал меня в дороге домой: «Хорошее получится название. Не пропадай. Прочитаешь – позвони».
Своей просьбой прочитать рукопись Шестинский воскресил во мне столь важное для души и, казалось, забытое детское чувство первозданности чтения. Охватив полвека его жизни, книга вместила в себя и моё детство, юность, зрелость.
Узнаваемость событий, имён, неизвестных секретов как общественной, так и личной жизни персонажей захватывала моё воображение. Эпоха Шестинского…
Читал и думал… Нас попытались вырвать из неразмыкаемого временного потока, словно поставили плотину на Волге. За плотиной – вроде бы та же река. Это если не знать, что перед плотиной – целое море, в котором вечное минувшее: прошлые минуты, года, десятилетия, судьбы миллионов людей. И всё это – в переписке, мемуарах, частных архивах, неизвестных пока художественных произведениях, фотографиях. История мудрее нас, смертных. Потому её не остановить.
И книга Олега Николаевича Шестинского – такая же неотъемлемая часть нашей жизни, только прожитая им, ставшая его стихами.
Быстро растёт мой сын Иван – ему уже десять лет. Он гордится, что его дедушка, тоже Иван, воевал с немцами на фронтах Великой Отечественной. И это, я знаю, очень важно для его дальнейшей жизни. А ещё он был знаком с «блокадником». Видел выдающегося русского писателя Олега Николаевича Шестинского, таким же десятилетним мальчишкой пережившего страшные ленинградские военные дни и рассказавшего о них Божию Правду.
Правды сегодня не хватает. Высшей Правды – за которую стоит жить и умереть.
А 6 июля 2009 года Олег Николаевич умер. Но так уж щедра жизнь на счастливые подарки, что повидались мы с ним в последний раз буквально за месяц до его ухода. В то летнее утро мы с Валерием Сдобняковым возвращались на самолёте с Алтая, где были у нас удивительно по сегодняшним дням яркие встречи с писателями и читателями Бийска, Барнаула, Горно-Алтайска, Сросток и во множестве районных центров алтайской земли. Представляли мы в тот свой приезд мой проект «Антология современной литературы “Наше время”». Самолёт приземлился во Внукове, из аэропорта было рукой подать до Переделкина. Дружно, ещё накануне, решили: обязательно заглянем к Шестинскому.
Он встречал нас на высоких приступках своего дома. Непривычно было видеть его с посохом, на который он всё время опирался. Про эту нашу встречу я ещё когда-нибудь расскажу отдельно, а воспоминания Валерия Сдобнякова можно прочитать уже сейчас в журнале «Вертикаль. XXI век». Там же напечатана и часть из отснятых в тот день мной и женой фотографий.
На похоронах быть не смог. В очередной раз оказался в Крыпецком монастыре под Псковом.
А вот на сороковины приехал в знакомый, почти родной дом, стоящий сиротой без Олега Николаевича. За столом немноголюдно: лишь родственники, соседи-писатели, среди которых поэт Олег Хлебников с женой.
Все эти сорок дней я читал прозу Шестинского, собранную в последней книге «Ангелы гнездятся на земле». Нашёл в ней и отрывок из вступительной статьи к моей книге «Поединок», ту часть, где Олег Николаевич рассуждает о стихотворении «Снег пошёл…». И показались мне абсолютно логичными и наша прощальная встреча именно при Сдобнякове (временное и пространственное земное кольцо замкнулось), и моё стихотворение памяти Шестинского, и вот это послесловие, бывшее прежде в большей своей части предисловием к «Мятежной книге».
А будучи в монастыре в те грустные дни, ночью начал записывать строчки для будущего стихотворения «Сороковины».
За столом в сороковой день поэты читали свои стихи памяти Олега Николаевича. Моё ещё не было дописано. Всё как-то не складывалась последняя строфа.
В финальные декабрьские дни 2009 года оказался я на родине Сергея Есенина в Константинове, на панихиде по убиенному поэту. Там, в крестильном есенинском храме, и пришли последние строки стихотворения. Оно станет последним аккордом этой книги, чего я, конечно, начиная собирать её, или много позже, читая предисловие Олега Николаевича, представить себе не мог.
СОРОКОВИНЫ
Вот и Олега Шестинского нет на Земле…
Так бы мне жизнь осилить.
Вот бы дерзнуть посметь.
Читано.
Помню.
Знал он
канувший Ленинград,
друзья где блокадным хворостом выстеливались с утра:
«Кровники и полукровки да коренники –
на блокадной Пискарёвке спят дружки».
Быль его вплыла в старость,
про всё чтоб успел рассказать.
Память сдирают с остова не с первого знать раза.
Ах, ветер так время вышелушил, что вижу я, бьётся жизнь
не веткой в стекло оконное, а только корой шуршит.
Оглянешь четыре стороны –
опять одиноко жить.
Ангел кружит над городом,
поди, за душой спешит.
При жизни её, легчайшую,
не всякому было снесть.
Не «тыкаю» я, не «якаю»,
Поклонная это песнь.
В невские воды смотрится вровень с луной поэт…
Вот и Олега Шестинского в мире подлунном нет.
А жизнь вновь в карнизы торкается – динь-динь-динь…
Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего. Аминь.
2009 – 2010 гг.
Изданные книги
Новости
- Борис Лукьянчук. Если писано кровью...
- Олег Суворинов. Голова под мышкой.
- ЛУ №1/2012
- Человек средних интеллектуальных способностей.
- ПЕРСОНА НОМЕРА
- Андрей Графов. Все ушли.
- Татьяна Мазур. "Судьба преследовала квартиру..."
- Оксана Лисковая. Синдром литератора.
- Сергей Шаргунов. Тайны тугой головы. Литературный портрет А.С. Серафимовича
- Борис Кутенков. Умеренность в мире мер: о поэзии Сергея Гандлевского.
 |  |  |  |  |